Делириум

«Они думают, что шрам на затылке делает нас пустыми. Они ошибаются. Шрам — это просто дверь, за которой кто-то запер настоящих нас. А двери, как известно, можно взломать».
(Из разговора Бан Чана с новичками в Пустошах)

---

Минхо сидел на корточках у ржавого остова грузовика, вгрызавшегося остовом в землю Пустошей. Рядом догорал костер — пламя лизало остатки пластика, и вонь стояла такая, что у нормального человека слезились бы глаза. Но Минхо не был нормальным. Он был дикарем, неисцеленным, и его организм давно привык ко всем запахам этого гнилого места.

В руке он крутил монету — старую, пятисотвоновую, еще с те временами, когда на деньгах были портреты, а не абстрактные символы. Пальцы двигались сами собой, привычный ритуал успокаивал нервы. Монета скользила по костяшкам, падала, ловилась — щелк, щелк, щелк.

— Хватит лязгать, — раздался голос за спиной. — Слышно за версту.

Минхо даже не обернулся. Он узнал бы этот голос из тысячи — низкий, чуть хриплый, с вечной усталостью, въевшейся в каждое слово.

Бан Чан подошел и сел рядом на перевернутый ящик из-под пайков. Под глазами у него залегли синие тени, скулы заострились еще сильнее, чем неделю назад. Он выглядел как человек, который тащит на себе груз, в десять раз превышающий допустимый.

— Всё готово, — сказал Чан, протягивая Минхо тонкую пластиковую папку. — Легенда: Ли Минхо, двадцать лет, исцелен два года назад. Проживаешь в секторе «С-7», работаешь подсобным в порту Инчхона. Родители погибли при зачистке Пустошей пять лет назад, поэтому один. В системе числишься как сирота с минимальным социальным пакетом.

Минхо открыл папку, пробежал глазами по строчкам. Фотография — его, но какая-то приглаженная, с пустыми глазами. Наверное, Чан колдовал с программами, убирал из взгляда тот диковатый блеск, который отличал неисцеленных.

— Документы настоящие? — спросил он, хотя знал ответ.

— Настоящие до последнего пикселя. Внесены в базу данных три месяца назад. Один из наших в Центре Управления постарался, пока его не раскрыли. — Чан помолчал. — Его уже нет. Но дело живет.

Минхо кивнул. Он знал цену таким документам. Человеческая жизнь, обменянная на кусок пластика с голограммой.

Чан полез в мешок и вытащил сверток с одеждой. Форма жителя «Чистого сектора»: серые брюки из синтетики, дешевая рубашка с коротким рукавом, легкая куртка-ветровка. Всё безликое, стандартное, пахнущее фабрикой и стерильностью. Минхо брезгливо поморщился — от этой одежды несло смертью.

— Надевай, — скомандовал Чан. — И вот это... придется потерпеть.

Он достал из кармана тонкий инструмент, похожий на ручку, и небольшую баночку с темной пастой.

— Тату. Имитация шрама после Процедуры. Будешь носить недели три, пока не вотрется в кожу до конца. Сделаем сейчас.

Минхо молча стянул с себя старую, засаленную куртку и сел ровнее, подставив затылок. Чан пододвинулся, выдохнул — пахло от него потом, железом и той особой горечью, которая появляется у людей, живущих в постоянном напряжении.

— Замри. Будет больно.

Игла впилась в кожу у самого основания черепа. Минхо стиснул зубы, но не издал ни звука. Инструмент мерно жужжал, вбивая краску под кожу, рисуя тонкий бледный рубец — точно такой же, какой остается у исцеленных после операции. Место, откуда вырезали любовь.

— Хорошо, — пробормотал Чан, вытирая выступившую кровь салфеткой. — Заживет за пару дней. Сейчас присыплем заживляющим порошком, и порядок.

Минхо провел рукой по затылку, нащупал чуть припухшую кожу. Странное чувство — носить на себе знак того, чего у тебя нет. Метку врага.

— Легенда готова, документы готовы, — перечислял Чан, упаковывая инструменты. — Квартира в секторе «С-7» ждет тебя. Ордер на имя Минхо оформлен через подставную фирму. Будешь числиться съемщиком. Соседи — мудаки, но тихие, лезть не будут. Им своя шкура дороже.

— Аптечка? — коротко спросил Минхо.

— В квартире, в тайнике под плитой. Инструкция внутри. Препараты рассованы по упаковкам из-под витаминов. На первое время хватит. Дальше будешь искать сам.

Минхо кивнул. Он знал схему: легально въехать в «Чистый сектор», устроиться на работу, завязать знакомства, найти каналы сбыта. И главное — подготовить почву для того, что должно случиться через три месяца.

— Бунт на экзаменах, — тихо сказал Чан, будто прочитав его мысли. — Ты помнишь план?

— Помню. Отвлечь внимание, поднять шум, дать возможность нашим прорваться к Центру Распределения. Пока инспекторы будут ловить дикарей, мы вытащим тех, кого собрались резать.

— Не мы, — поправил Чан. — Ты. Ты будешь там один. Мы не сможем пробиться через стену. Только ты, внутри. Поэтому не облажайся.

Минхо усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Я никогда не облажался.

— Все когда-то в первый раз. — Чан поднялся, разминая затекшую спину. — Ладно, иди умойся. Выглядишь как дикарь, которым ты и являешься. Приведи себя в порядок, чтобы не воняло Пустошами за версту.

Вода в Пустошах была роскошью. Минхо пользовался ею раз в несколько дней, когда удавалось выменять у перекупщиков пару литров. Но сейчас Чан выдал ему целую флягу — драгоценность.

Он разделся догола, не обращая внимания на холодный ветер, гуляющий между руин, и начал обтираться влажной тряпкой. Грязь сходила пластами, обнажая бледную кожу, исцарапанную, в синяках и шрамах. Тело Минхо было картой его жизни: длинный рубец на ребрах — ножевой удар год назад при стычке с мародерами; россыпь мелких шрамов на предплечьях — защищался от собак, когда лез на склад с припасами; ожог на плече — факел, который сунули в лицо, проверяя, исцеленный он или нет.

Он смывал с себя вонь Пустошей и с каждым движением чувствовал, как становится другим. Чистым. Фальшивым.

Одежда села как влитая — Чан знал его размеры. Серая, безликая униформа «счастливого гражданина». Минхо посмотрел в осколок зеркала, приставленный к стене. Из отражения на него глядел чужой человек: прилизанные волосы, пустые глаза, поджатые губы. Только в глубине зрачков тлел огонек — тот самый, который не могли погасить никакие процедуры.

— Готов, — сказал он, выходя к Чану.

— Иди. И помни: никаких чувств. Там, внутри, ты должен быть таким же пустым, как они. Ни улыбок, ни злости. Ноль. Если кто-то заподозрит, что ты живой — пристрелят на месте. Без суда.

Минхо кивнул и, сунув документы во внутренний карман, двинулся в сторону стены.

---

КПП «Северные ворота» встретил его запахом озона и стерильной чистоты. Огромный шлюз, выкрашенный в белый цвет, сверкал лампами дневного света. Над головой гудели камеры, сканирующие каждого входящего с ног до головы. Автоматические турели на стенах лениво водили стволами, выискивая цель.

Минхо встал в очередь. Перед ним стояла семья — мужчина с пустыми глазами, женщина с такими же пустыми, и ребенок лет десяти, который дергал отца за рукав. Отец даже не обернулся. Смотрел прямо перед собой, будто его здесь не было.

Очередь двигалась быстро. Система работала четко: подойди к сканеру, приложи документы, посмотри в камеру, получи одобрение. Минхо сжимал в кармане монету, заставляя пальцы не дрожать.

— Следующий.

Он шагнул вперед и замер перед турникетом.

— Документы.

Голос принадлежал молодому парню в форме инспектора. Красивый, до одури. Правильные черты лица, гладкая кожа, глаза... пустые. Не просто спокойные, а именно пустые, как у куклы. В них не отражалось ничего. Даже света ламп.

Минхо протянул папку. Инспектор взял ее, приложил к сканеру, пробежал глазами по голограмме.

— Ли Минхо. Двадцать лет. Исцелен. Работа в порту. — Он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо Минхо. — Зачем возвращаетесь в сектор? По данным, вы живете в «С-7».

— Работа, — ответил Минхо ровно, глядя в эти мертвые глаза. — Смена в порту начинается завтра. Сегодня хочу отдохнуть.

Инспектор кивнул. Его взгляд скользнул по лицу Минхо, задержался на шраме за ухом, потом переместился на одежду.

— Повернитесь.

Минхо медленно повернулся, позволяя себя осмотреть. Он чувствовал, как взгляд инспектора ползет по спине, по затылку, по рукам. Потом сканер пискнул, считывая биометрию.

— Чисто, — сказал инспектор, но не отпускал документы. Он смотрел на экран, где, видимо, высветились какие-то данные. — Странно.

У Минхо внутри все сжалось, но лицо осталось каменным.

— Что странно? — спросил он спокойно.

— Вы... — инспектор запнулся, будто подбирая слово. — У вас показатели выше среднего. Для исцеленного. Мышечный тонус, реакция зрачков. Вы спортом занимались?

— В Пустошах приходилось много двигаться, — соврал Минхо легко. — Потом процедура, теперь вот в порту таскаю ящики.

Инспектор кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то... Минхо не мог понять что. Это было не похоже на обычную пустоту исцеленных. Какая-то тень интереса, тут же погашенная.

— Сынмин, — позвал инспектор, не оборачиваясь.

Из будки вышел второй — чуть моложе, с планшетом в руках, в очках с тонкой оправой. Этот выглядел более живым: он нервно поправлял галстук и быстро моргал.

— Что там у него? — спросил второй, подходя ближе.

— Показатели выше нормы. Проверь повторно.

Сынмин поднес к Минхо портативный сканер, провел вдоль тела. Прибор пискнул, выдавая цифры.

— Всё в порядке, — сказал Сынмин, глядя на экран. — Биометрия совпадает с документами. Шрам после процедуры стандартный, без патологий. Мышцы развиты в пределах допустимого для физического труда. Ничего подозрительного.

Первый инспектор — Минхо запомнил его лицо намертво, эти пустые глаза и точеные черты — еще мгновение смотрел на него. Потом кивнул и вернул документы.

— Проходите. Счастливого пути.

Минхо взял папку, сунул в карман и шагнул в турникет. Металлическая рамка пискнула, пропуская. Он шел, не оборачиваясь, чувствуя спиной взгляд этих странных глаз. Что-то в этом инспекторе было не так. Не так, как в других исцеленных. Словно там, за пустотой, кто-то сидел и смотрел.

Но Минхо не позволил себе думать об этом. Он вошел внутрь.

Город распахнулся перед ним стерильной чистотой.

---

Хван Хёнджин смотрел вслед уходящему парню дольше, чем следовало. Тот двигался не так, как двигаются исцеленные. В походке была пружина, скрытая сила, готовность к прыжку. Исцеленные ходят ровно, размеренно, экономя энергию. Этот шел как зверь, готовый в любой момент броситься.

— Господин инспектор? — раздался голос Сынмина. — Что-то не так?

Хёнджин повернулся к напарнику. Тот смотрел на него с обычным для себя выражением — смесь подобострастия и скрытого страха. Сынмин всегда боялся его. Все боялись. Хёнджин знал это и принимал как должное.

— Нет, — ответил он ровно. — Всё в порядке.

Но внутри у него было пусто. Абсолютно, идеально пусто. Как и всегда после Процедуры.

Хёнджин помнил себя до операции. Смутно, как сон, который пытаешься вспомнить, но не можешь. Были краски, были звуки, была эта дурацкая, бессмысленная боль, которую люди называли творчеством. Он рисовал. Картины, маслом, большие полотна, на которых люди обнимались, целовались, смотрели друг на друга с этим идиотским блеском в глазах.

А потом пришел день рождения, и всё кончилось. Хирург в белом халате что-то сказал, ввели наркоз, а когда он очнулся — красок не стало. Мир превратился в схему. Люди — в функции. Картины, которые он писал, показались мусором, и он собственноручно сжег их все в инсинераторе. Смотрел, как огонь пожирает лица, и не чувствовал ничего. Только удовлетворение от правильно выполненной работы.

Теперь он был идеальным. Лучшим инспектором в секторе. Никто не умел так вычислять дикарей, как он. Потому что дикари пахли жизнью. А жизнь была запахом, от которого у нормальных людей после процедуры не осталось рецепторов. Но Хёнджин почему-то чувствовал. Не как раньше, не эмоционально, а на каком-то глубинном уровне. Он просто знал, кто живой, а кто — пустой.

Этот парень, Ли Минхо, был живым. Слишком живым.

— За ним надо проследить, — сказал Хёнджин.

Сынмин удивленно поднял брови.

— Но документы в порядке. Биометрия чистая.

— Я знаю. Просто проследи. Назначь наблюдение на неделю. Если ничего не будет — снимай.

— Слушаюсь.

Сынмин поклонился и ушел выполнять поручение. А Хёнджин остался стоять у турникета, глядя в ту сторону, куда ушел тот, кого следовало бы арестовать прямо сейчас. Но арестовывать было не за что. Пока.

Он коснулся пальцем виска, где под кожей прятался шрам. Иногда ему казалось, что там, внутри, что-то шевелится. Остатки того, что вырезали. Он гнал эти мысли прочь, потому что мыслей у исцеленных быть не должно. Только алгоритмы.

Но алгоритмы молчали. А Хёнджин стоял и смотрел вслед человеку, который умел ходить по-настоящему.

---

Квартира в секторе «С-7» оказалась такой же безликой, как и весь район. Стены выкрашены в серый, минимум мебели, запах свежего пластика и дезинфектора. Минхо прошелся по комнатам: кухня-студия, спальня с узкой кроватью, санузел с душевой кабиной. Окно выходило на стену соседнего дома — метрах в трех, так что можно было разглядеть трещины на штукатурке.

Он подошел к плите, пошарил рукой под днищем. Пальцы нащупали неровность, нажали — крышка тайника отошла. Внутри лежал плоский сверток: несколько упаковок с таблетками, замаскированных под витамины, шприцы в индивидуальной упаковке, ампулы с обезболивающим. Минхо пересчитал всё, запомнил количество и убрал обратно.

Потом разделся и встал под душ. Горячая вода — роскошь, о которой в Пустошах можно было только мечтать — обожгла кожу. Он стоял, закрыв глаза, и думал о том инспекторе. О его глазах. Пустых, но цепких. Опасный тип. Надо будет держаться от него подальше.

В дверь постучали.

Минхо мгновенно вышел из душа, натянул штаны, прижался к стене у входа. Стук повторился — тихий, какой-то детский.

— Кто? — спросил он, не открывая.

— Это я, — раздался тонкий голос. — Чонин. Меня Чан послал.

Минхо открыл дверь. На пороге стоял мальчишка лет семнадцати, щуплый, с большими глазами, в которых читалась настороженность. Одет в форму академии, но без галстука, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу.

— Заходи быстро, — скомандовал Минхо, втаскивая парня внутрь.

Чонин огляделся, прошел в комнату, сел на край кровати. Минхо остался стоять, прислонившись к стене.

— Что передать?

— Чан сказал: «Всё чисто, входи». Я принес тебе карту района, — Чонин вытащил из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги. — Здесь отмечены посты инспекторов, камеры, слепые зоны. И место встречи для связи. Кафе «Рассвет» на углу Третьей линии. Будешь приходить туда каждую среду в шесть вечера. Заказывай чай и сиди. Кто-нибудь подойдет.

Минхо взял карту, развернул, пробежал глазами по пометкам. Работа была сделана на совесть — схема проходов, тайные ходы между кварталами, даже отметки, где можно спрятаться в случае облавы.

— Хорошо. Передай Чану, что я на месте.

Чонин кивнул, но не встал. Смотрел на Минхо с каким-то странным выражением — смесь любопытства и страха.

— Что? — спросил Минхо.

— Ты правда дикарь? — выпалил парень. — Неисцеленный? Ты помнишь, как это — чувствовать?

Минхо усмехнулся. Вопросы детей, выросших в «чистоте», всегда забавляли его. Они смотрели на него как на экспонат в зоопарке.

— Помню. А тебе зачем?

— Просто... — Чонин опустил глаза. — Мой друг, Феликс... Он через три месяца на процедуру. И мне кажется, он... он не хочет. Не хочет становиться пустым. Но боится признаться.

Минхо нахмурился. Чан ничего не говорил о друзьях этого мальчишки.

— Твой друг сам разберется. Не лезь не в свое дело.

— Но если он захочет... если он решит бежать... ты поможешь?

Вопрос повис в воздухе. Минхо смотрел на парня и видел в его глазах ту самую искру, которую так ненавидели инспекторы. Жизнь. Надежду.

— Посмотрим, — ответил он уклончиво. — Иди. И не светись здесь больше. Если надо будет связаться — через кафе.

Чонин кивнул, встал и направился к двери. На пороге обернулся:

— Ты не такой, как они. Я сразу понял. Ты живой.

И вышел, прежде чем Минхо успел ответить.

---

Кафе «Сладкий сон» находилось в торговом центре, на третьем этаже, среди безликих бутиков с одеждой и магазинчиков с синтетической едой. Феликс сидел за столиком у окна и смотрел, как внизу по эскалаторам ползут люди. Серые фигурки, одинаковые, как муравьи.

Напротив Джисон уже умял половину своего пирожного — настоящего, с кремом, которое здесь подавали только по особым случаям. Сладости считались излишним стимулом, почти запрещенным, но в этом кафе, видимо, были свои договоренности с инспекцией.

— Ты жуй давай, — подтолкнул его Джисон. — А то остынет.

Феликс отломил кусочек бисквита, положил в рот. Сладкий вкус взорвался на языке, заставив глаза защипать от неожиданности. Он почти забыл, каково это — есть что-то, кроме безвкусной каши и белковых концентратов.

— Вкусно, — признал он.

— А то! — довольно кивнул Джисон. — Я сюда иногда забегаю, когда совсем тошно. Посидишь, поешь, и вроде жить можно.

Рядом зашуршал стул — Чонин плюхнулся рядом, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками.

— Опоздал, — констатировал Джисон. — Проедайся.

— Извините, дела были, — отмахнулся Чонин и взял с тарелки Феликса кусочек пирожного, не спрашивая. Феликс даже не возражал.

Они сидели втроем, жевали десерт и делали вид, что смотрят в свои планшеты. На самом деле уши были навострены, а глаза косили по сторонам — не идет ли кто из инспекторов.

— Слышали новость? — тихо спросил Джисон, наклоняясь ближе. — Вчера в Пустошах опять стрельба была. Троих дикарей поймали, когда они к стене лезли.

— И что с ними? — спросил Чонин, хотя знал ответ.

— Что-что. Отправили на принудительную процедуру. Если выживут — станут нормальными. Если нет — ну, туда им и дорога.

Феликс вздрогнул. Он представил, как этим людям вскрывают череп и вырезают кусок мозга. Без наркоза? Или с? Какая разница, если после этого ты становишься пустым, как его мать.

— А ты видел когда-нибудь дикарей? — спросил он у Чонина.

Тот отвел глаза.

— Видел. Один раз. Они... они другие. Глаза горят. Как будто внутри огонь.

— Или болезнь, — поправил Джисон, но без убежденности.

Некоторое время молчали. Потом Джисон полез в карман и вытащил свой планшет, прикрывая экран рукой.

— Смотрите, что нарыл. Запрещенка, конечно, но я через закрытый канал скачал.

На экране появилась картинка — двое, парень и девушка, стояли на фоне заката и смотрели друг на друга. Глаза у них блестели. Губы были растянуты в улыбках.

— Это называется «дорама», — шепнул Джисон. — Сериал такой, старый, еще до процедур. Там про любовь. Настоящую, как в учебниках пишут, только... красивую.

— Включи, — попросил Чонин, и Джисон нажал на кнопку.

Из динамиков полилась музыка, и на экране ожили люди. Они говорили на каком-то странном корейском, чуть старомодном, но смысл был понятен без слов. Девушка плакала, парень обнимал ее за плечи, гладил по голове. Потом они целовались — долго, взасос, не отрываясь.

У Феликса перехватило дыхание. Он никогда не видел ничего подобного. В учебниках показывали фотографии «больных», но там лица были искажены гримасами, их показывали как уродов. А здесь... здесь была красота. Неправильная, запретная, но красота.

— Это же... это же как так? — прошептал он. — Если это болезнь, почему они выглядят счастливыми?

— А вот задумайся, — Джисон понизил голос до шепота. — Вдруг нам врут? Вдруг любовь — это не болезнь, а... ну, не знаю... смысл?

— Типун тебе на язык, — испуганно зашипел Чонин. — Услышит кто — отправят на досрочную процедуру.

— Да кто услышит? — отмахнулся Джисон. — Мы тут одни. И потом, вы же сами хотите знать правду, да? Сами же чувствуете, что внутри что-то есть, что не дает спокойно жить. Вот это и есть оно. То, что мы называем душой.

Феликс смотрел на экран, где доигрывала последняя сцена. Парень и девушка стояли на мосту, обнявшись, и смотрели на реку. Закат красил воду в оранжевый цвет.

— А после процедуры это проходит? — спросил он тихо.

— Говорят, да, — ответил Джисон. — Но моя тетка проходила процедуру пять лет назад. Она теперь как овощ. Сидит, смотрит в стену, разговаривает только когда спрашивают. А до этого, говорят, была веселая, пела, смеялась.

— А зачем она согласилась?

— А кто ее спрашивал? — горько усмехнулся Джисон. — Восемнадцать лет — иди режься. Это закон.

Чонин молчал, грыз губу и смотрел в стол. Феликс заметил, что у парня дрожат руки.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего. Просто... я не хочу. Не хочу становиться таким. Пустым. Лучше уж в Пустоши, к дикарям.

Джисон и Феликс переглянулись.

— Тише ты, — шикнул Джисон. — Не ори на весь зал. Хочешь в Пустоши — надо думать, как. Просто так туда не попадешь, стена насквозь простреливается.

— А ты знаешь способ? — спросил Феликс, и сам удивился своему вопросу.

Джисон загадочно улыбнулся.

— Есть одна мысль. Но пока рано говорить. Давайте сначала экзамены сдадим, а там видно будет.

Дорама на планшете закончилась, экран погас. Трое парней сидели в кафе, пили синтетический чай и молчали. Каждый думал о своем, но мысли у всех были об одном: о том, что будет через три месяца, когда им придется выбирать — стать пустыми или рискнуть всем.

За окном стерильного города садилось солнце. Оно красило небо в оранжевый цвет, точно такой же, как в той запретной дораме.

Феликс смотрел на закат и чувствовал, как внутри разрастается что-то большое, теплое, опасное. То, что врачи называли смертельной болезнью. То, что когда-то называли жизнью.

И ему было страшно. И хотелось еще.