Делириум

«Говорят, раньше люди слышали пение птиц. А потом птиц не стало, и люди научились слушать тишину. Им даже понравилось».
(Из дневника запрещенных мыслей Хана Джисона)

---

Феликс открыл глаза за секунду до того, как противно заверещал будильник. Тело, подчиненное годами тренировок, уже знало: пора. Он сел на кровати, провел ладонью по лицу, стирая остатки сна. Простыня под ним была идеально натянута, одеяло не сбилось — во сне он лежал как мумия, боясь лишним движением нарушить порядок.

В комнате пахло стерильной чистотой — пластиком, дезинфектором, который каждое утро распылял вентиляционный блок. Ни пылинки. Ни звука. Только мерное гудение кондиционера.

Феликс встал, подошел к окну. За бронированным стеклом просыпался «Чистый квартал»: ровные ряды небоскребов из стекла и бетона, широкие проспекты, по которым уже скользили электромобили служб доставки. Ни одного человека на улице. Ни одной птицы на проводах — проводов здесь не было, все кабели убраны под землю. Город работал как часы, но казался вымершим.

Он прошел в ванную. В зеркале отразился худощавый парень с острыми скулами и глазами, в которых застыла вечная тревога. Феликс отвернулся, включил воду. Ледяные струи ударили по коже, заставив мышцы сократиться. Он тер спину жесткой щеткой, смывая с себя липкий привкус ночи, но внутри оставался осадок — тот самый сон. Снова снилась мать. Точнее, ее лицо, каким оно было, когда он в детстве порезал палец. Пустота. Холод. И он, маленький, тянущий к ней руку и не получающий ничего.

Феликс тряхнул головой, отгоняя видение. Вода стекала по телу, собиралась в лужицу у слива. Он рассматривал свои руки — длинные пальцы, которые учитель каллиграфии называл «благословенными», и шрамы на запястьях, оставшиеся после детских падений с велосипеда. Родители тогда даже не заметили, что он разбил колени. Просто велели обработать и идти делать уроки.

Он выключил воду, насухо вытерся жестковатым полотенцем и надел форму: серые брюки, белую рубашку с длинным рукавом (чтобы скрыть те самые шрамы), строгий пиджак с эмблемой академии. Взгляд в зеркало — идеальный ученик. Ни соринки.

Кухня встретила его запахом разогретой синтетической еды. Мать уже сидела за столом, перед ней стоял стакан воды и тарелка с идеально ровными кубиками белкового концентрата. Отец читал новости на гибком экране, встроенном в столешницу. Экран светился бледно-голубым, по нему бежали строки:

«В Пустошах зафиксирована вспышка несанкционированных собраний. Инспекторы призывают граждан сохранять бдительность».
«Процедура: статистика показывает снижение числа отказов на 0,03% за последний месяц».
«Новый закон: все музыкальные файлы, найденные в личных хранилищах, будут классифицироваться как особо тяжкие преступления».

— Доброе утро, — тихо сказал Феликс, присаживаясь за стол.

Мать кивнула, не поднимая глаз. Отец оторвался от экрана ровно на секунду, чтобы буркнуть:

— Завтракай быстрее. Сегодня собрание по успеваемости.

Феликс положил себе порцию сероватой каши — единственное, что подавали по утрам. Без сахара, без соли, без вкуса. Он жевал механически, слушая обрывки новостей, которые читал отец вслух:

— Опять эти дикари шастают возле стены. Вчера троих поймали при попытке кражи медикаментов из сектора «С». Представляешь? — обратился он к жене. — Рискуют жизнью ради каких-то таблеток. Их же лечить надо, а они лезут.

— Лечить надо было раньше, — отозвалась мать бесцветным голосом. — Теперь уже поздно. Дикари неисцелимы, у них мозги сгнили от эмоций.

Феликс сглотнул комок каши. Он вспомнил, что где-то там, за стеной, живут такие же люди, как он, только им не делали процедуру. Или они сбежали до нее. Говорят, они чувствуют всё: боль, радость, страх. И любовь. Ту самую болезнь.

— Феликс.

Голос матери врезался в мысли.

— Ты повторил вопросы к экзамену?

Он поднял глаза. Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли тепла. Только контроль.

— Да, мама. Я готовлюсь каждый вечер.

— Через три месяца экзамены. Если не наберешь восемьдесят баллов, попадешь в низшую категорию. Тебя отправят на завод или выдадут замуж за какую-нибудь старуху, у которой муж умер, а квота на семью осталась. Ты этого хочешь?

— Нет, мама.

— Вот и учи. У тебя есть все шансы получить хорошую пару. Я уже присмотрела несколько вариантов из приличных семей, но система решит сама. Главное — твои ответы в анкете.

Феликс кивнул. Ему хотелось спросить: «А ты, мама, была счастлива с папой? Ты вообще знаешь, что такое счастье?» Но он промолчал. В этом доме не задавали лишних вопросов.

— Я пойду, — сказал он, вставая из-за стола. — Уроки через сорок минут.

— Иди, — махнула рукой мать, снова уткнувшись в стакан с водой.

На выходе Феликс задержался в прихожей. На тумбочке лежала стопка старых газет — отец иногда приносил бумажные издания, ностальгируя по прошлому. Сверху лежала пожелтевшая страница с заголовком: «Ученые доказали: любовь — это нейронный сбой». Феликс перевернул газету лицом вниз и вышел.

---

Улица встретила его свежим, но каким-то мертвым воздухом. Небо затянуто легкой дымкой — фильтры работали на полную, очищая атмосферу от малейших загрязнений. Людей стало больше: они выходили из подъездов, как муравьи, и стройными рядами направлялись к станциям метро. Никто не улыбался, не разговаривал, не смотрел друг на друга. Каждый был сам по себе, замкнутый в своем персональном пузыре.

Феликс шел быстрым шагом, стараясь не думать о сне, о матери, о предстоящем экзамене. Мысли цеплялись одна за другую, образуя липкую паутину тревоги. Он почти физически ощущал, как внутри разрастается что-то чужеродное — то ли страх, то ли... нет, страха быть не должно. Страх — тоже эмоция.

— Феликс! Феликс, твою дивизию, стой!

Он обернулся. По тротуару, лавируя между пешеходами, бежал Джисон. Его форма сидела мешковато, галстук съехал набок, волосы торчали во все стороны — настоящее нарушение всех правил. Но Джисону было плевать. Он всегда был таким: шумным, живым, неправильным.

— Ты чего орешь? — прошипел Феликс, когда тот поравнялся с ним. — Нас же камеры снимают.

— А пусть снимают, — отмахнулся Джисон, тяжело дыша. — Я просто бегу, спешу на урок. Ничего запретного. Ну, почти. Слушай, я тебе такое принес!

Он оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости инспекторов. Потом сунул руку в карман и вытащил крошечный наушник-каплю, почти невидимый.

— Что это? — насторожился Феликс.

— Заткнись и надень. Только быстро.

Феликс колебался секунду. Наушники — разрешены, они используются для обучения. Но взгляд Джисона горел таким безумным азартом, что отказаться было невозможно. Он ловко засунул каплю в ухо, прикрыв волосами.

— Запускай, — шепнул Джисон и нажал что-то на своем браслете.

И мир взорвался.

В ухо хлынул звук. Нет, не звук — наваждение. Феликс никогда не слышал ничего подобного. Ритм, пульсирующий где-то в груди, низкий голос певца, который пел о том, что «я не могу жить без тебя», и мелодия — пронзительная, сладкая, запретная. Она разлилась по телу горячей волной, ударила в виски, заставила сердце биться часто-часто, как у загнанной птицы.

Феликс замер посреди тротуара. Люди обходили его, как камень в ручье, но он ничего не замечал. Он слышал, как певец выдыхает слова любви — той самой любви, которую называют смертельной болезнью. И это было прекрасно. Это было... живо.

— Вырубай, — выдохнул он, срывая наушник.

Джисон довольно ухмылялся, глядя на его растерянное лицо.

— Ну как? Круто, да? Это называется «музыка». Настоящая, не наша учебная долбежка. Эту песню написали лет пятьдесят назад, какой-то корейский певец, представляешь? Тогда еще можно было петь о любви.

— Ты с ума сошел, — прошептал Феликс, оглядываясь на камеры. — Если узнают...

— Не узнают. Я все чисто сделал, через закрытый канал. У меня дома комп с выходом в Сеть, сам понимаешь, папаша отстегивает за безопасность. — Джисон подмигнул. — После школы ко мне пойдем? Я тебе еще кое-что покажу. Обещаю, ты офигеешь.

Феликс должен был отказаться. Должен был сказать, что ему нужно готовиться к экзамену, что это опасно, что нельзя. Но вместо этого он кивнул. В груди все еще пульсировал тот ритм, и отказаться от возможности снова его услышать было выше его сил.

---

День в академии тянулся бесконечно. История Нового Мира: учитель вещал о великой чистке, о том, как человечество избавилось от чумы эмоций. Математика: сухие формулы, которые Феликс щелкал как орешки. Каллиграфия: единственный урок, где он чувствовал себя в своей тарелке, выводя иероглифы тушью на рисовой бумаге. Но даже здесь мысли возвращались к той мелодии. Она засела в голове, пульсировала где-то в затылке, мешая сосредоточиться.

На перемене Джисон подсел к нему с видом заговорщика.

— Я кое-что нарыл в архивах. Фотки старые, еще до процедур. Там люди целуются, представляешь? Губами в губы. Это же дикость, да?

Он засмеялся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на тоску.

— Зачем тебе это? — тихо спросил Феликс.

— Не знаю. Интересно. Нам же вдалбливают с детства: любовь — это зло, болезнь, хаос. А на тех фото у людей глаза светятся. Они выглядят счастливыми, понимаешь? По-настоящему. Не так, как мы — с видом, что мы всем довольны. А по-настоящему.

— Может, это и есть болезнь? — предположил Феликс. — Счастье — тоже симптом.

— Может, — пожал плечами Джисон. — Но я бы хотел попробовать этот симптом. Хотя бы раз. До того, как мне вырежут мозги.

Феликс промолчал. Он вспомнил мать, ее пустые глаза. Может, она тоже когда-то была счастлива? До процедуры. А потом от нее осталась только оболочка.

После уроков они вышли из академии и направились в сторону элитного квартала, где жил Джисон. Район встретил их еще более стерильной чистотой: мраморные полы в холлах, автоматические двери, бесшумные лифты. Дом Джисона занимал целый этаж.

— Заходи, — махнул рукой друг, открывая дверь сканером сетчатки.

Внутри было просторно и безлико, как в выставочном зале мебели. Минимализм, серые тона, никаких лишних деталей. Но в комнате Джисона царил хаос: стены увешаны распечатками старых фотографий, на столе громоздились какие-то железки, а в углу стоял открытый ноутбук — настоящий портативный компьютер, редкость, доступная лишь самым богатым.

— Ух ты, — выдохнул Феликс, разглядывая агрегат. У него дома был только школьный планшет с ограниченным доступом.

— Папаша выбил для работы, но я быстро взломал защиту, — похвастался Джисон, усаживаясь в кресло. — Тут полная Сеть, представляешь? Не наша учебная, а настоящая, где можно найти всё.

Он забарабанил по клавишам, и на экране высветился какой-то архив. Феликс подошел ближе. На экране открылось видео: люди в странной одежде, с размалеванными лицами, стояли на сцене и играли на инструментах. Те самые инструменты, которые сейчас можно увидеть только в музеях.

— Это концерт, — объяснил Джисон. — Тысячи людей собрались, чтобы слушать музыку. И никто не сошел с ума, не убил никого. Наоборот, они обнимались и плакали от счастья. Видишь?

Феликс смотрел на экран, не в силах отвести взгляд. Толпа колыхалась как единый организм, люди поднимали руки вверх, пели вместе с солистом. Их лица... они были живыми. Настолько живыми, что у Феликса защипало в носу.

— Включи звук, — попросил он.

Джисон кивнул и щелкнул мышью. Из динамиков полилась музыка — та самая, что Феликс слышал утром, только теперь громче, мощнее, заполняющая всю комнату. Бас вибрировал в груди, голос певца проникал в самое нутро, и Феликс чувствовал, как по коже бегут мурашки. Ничего подобного он не испытывал никогда.

— Это и есть amor deliria nervosa? — спросил он, когда песня закончилась.

— Если верить системе — да, — усмехнулся Джисон. — Но, блин, посмотри на них. Разве они похожи на больных? Они похожи на людей, которые нашли смысл жизни. А мы... — он обвел руками комнату, — мы просто существуем. Ждем, когда нам вырежут кусок мяса, чтобы стать удобными винтиками.

Феликс молчал. Он думал о матери, которая превратилась в робота после процедуры. Об отце, который никогда не смеялся. О себе, который боится даже помечтать о чем-то запретном.

— У меня тоже есть тайна, — тихо сказал он.

Джисон удивленно поднял брови.

— Какая?

— Я... слышу музыку. В голове. Сама приходит. И я ее записываю. Нотами. В учебнике по биологии.

На лице Джисона отразился настоящий восторг.

— Ты сочиняешь? Феликс, это же охренеть! Это же гениально! Ты настоящий композитор! Покажи!

— Не могу, учебник дома.

— Ладно, потом покажешь. Слушай, ты должен продолжать. Это важно. Это то, что делает нас людьми.

— Но это запрещено.

— А ты не попадайся. Будь хитрее. Система — дура, она видит только то, что ей показывают. Снаружи будь пай-мальчиком, а внутри... внутри храни себя. Понимаешь?

Феликс кивнул. Он понимал. И впервые за долгое время ему захотелось жить. Не существовать, а именно жить — с музыкой в голове, с этим странным теплом в груди, с надеждой, что, может быть, не всё ещё потеряно.

— Ещё включи, — попросил он.

Джисон усмехнулся и щелкнул мышью. Музыка снова заполнила комнату, и два парня, склонившись над экраном, слушали голоса из прошлого. Голоса, которые пели о том, что будет уничтожено через три месяца.

За окном, в стерильном небе «Чистого сектора», не летали птицы. Но внутри Феликса что-то пело. Впервые в жизни.