Глава 24: Тишина после бури
Пятнадцать минут тянулись для Алисы как отдельная жизнь.
Время будто потеряло смысл: стрелки на настенных часах двигались, но не вперёд — по кругу, издеваясь. Она ходила по комнате, из угла в угол, машинально трогая вещи, которые вдруг стали чужими. Поправила спинку стула. Сдвинула чашку на столе на пару сантиметров. Снова поправила — и тут же поняла, что делает это неосознанно, просто чтобы не стоять на месте.
Каждый раз, когда её взгляд падал на диван, внутри что-то сжималось, выворачиваясь брезгливым узлом.
Яким спал.
Рот приоткрыт, дыхание тяжёлое, неровное. Из уголка губ стекала тонкая полоска слюны, впитываясь в обивку. Красное платье — то самое, которое он так любил, которое почти принудил её надеть — лежало на нём неровным комком, как тряпка. Алиса сама швырнула его туда, не думая, лишь бы закрыть это тело, этот вид.
Теперь он больше не казался ей ни страшным, ни «хозяином жизни».
Не хищником.
Не человеком, перед которым нужно дрожать.
Просто мужчина, который совершил фатальную ошибку.
Она остановилась, прислонилась к стене и на секунду закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были влажными, ноги — ватными. Но внутри, под всем этим страхом, рождалось новое чувство. Твёрдое. Холодное.
Я выстояла.
Алиса подошла к окну. Очень осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить хрупкий баланс. Отодвинула занавеску ровно настолько, чтобы не быть заметной с улицы.
Внизу, у самого подъезда, тускло поблёскивала крыша старой «девятки». Машина стояла так, как умеют ставить только те, кто ждёт — чуть в стороне, но так, чтобы видеть вход. В салоне горел огонёк сигареты. Он вспыхивал и гас, вспыхивал и гас — как маяк.
Гвоздь.
Он ждал. Терпеливо. Уверенный, что всё идёт по плану. Он не подозревал, что его «авторитетный» босс сейчас беспомощно раскинулся на диване официантки, одурманенный собственной самоуверенностью.
Алиса медленно задвинула занавеску обратно.
Руки дрожали, но уже не так сильно.
В дверь постучали.
Быстро. Чётко. Три раза.
Не сосед.
Не случайный визит.
Свои.
Алиса вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу, но она тут же сорвалась с места. Ни секунды сомнений — если она сейчас замешкается, всё может рухнуть.
Она распахнула дверь.
На пороге стоял Вова Адидас.
Без куртки, в тёмной толстовке, с привычной спокойной осанкой человека, который знает, что делает. Его взгляд мгновенно скользнул по Алисе — бледная, с расширенными зрачками, но стоящая прямо. Потом — вглубь квартиры. Пустой бокал на столе. Диван. Неподвижная фигура.
Он всё понял за долю секунды.
— Ну ты даёшь, скрипачка… — негромко произнёс он.
В голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. Только удивление — и что-то ещё. Почти гордость. В его глазах мелькнула искра настоящего уважения.
— Не думал, что ты так рискнёшь.
Он закрыл за собой дверь и прошёл в комнату. Двигался спокойно, уверенно, будто находился у себя дома. Присел рядом с Якимом, откинул платье в сторону, бесцеремонно взял того за запястье, проверяя пульс.
— Спит крепко, — коротко констатировал он. — С запасом.
Вова поднялся и обернулся к Алисе.
— Молодец.
Это слово прозвучало неожиданно просто. И почему-то от него у неё защипало в глазах сильнее, чем от всего произошедшего.
— Теперь слушай внимательно, — продолжил он уже деловым тоном. — Я его заберу. У меня внизу, за углом, пацаны на другой машине. Не светимся. Вытащим, погрузим, увезём. Соседи даже не поймут, что что-то было.
Он подошёл ближе и положил руку Алисе на плечо. Тяжёлую, тёплую, заземляющую.
— Тебе здесь сегодня оставаться нельзя. Ни при каких условиях. Собирайся. Самое необходимое: документы, деньги, зарядку, если есть. Поедешь к родителям.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— В этой квартире тебя больше никто не тронет. Я об этом позабочусь. Лично.
Алиса кивнула. Говорить она не могла — горло сжало. Руки плохо слушались, когда она открывала ящик, доставала паспорт, деньги, скидывала всё в сумку без разбора. В голове стоял гул, как после сильного удара.
— Вова… — голос всё-таки прорвался. — Что будет с ним?
Она кивнула в сторону дивана, не глядя.
Вова усмехнулся, но глаза его остались холодными, как лёд под мутной водой.
— Сделаю так, чтобы он забыл дорогу в этот район. И чтобы имя твоё боялся вслух произнести, — спокойно сказал он. — Он думал, что ты одна. Ошибся.
За окном хлопнула дверца машины.
Всё шло по плану.
А в это время, за сотни километров отсюда, в камере исправительной колонии Марат сидел на своей шконке.
В руках он вертел последнее письмо от Алисы.
Он перечитывал его уже в десятый раз. Может, в двадцатый — он давно сбился со счёта. Бумага истончилась на сгибах, стала мягкой, почти тряпичной. Буквы расплывались от того, что он слишком долго смотрел на них.
Письмо было странным.
Слишком коротким.
Слишком аккуратным.
Слишком… чужим.
Раньше письма пахли её духами — еле уловимо, но он всегда чувствовал. В них были её сбивчивые мысли, мечты, жалобы на усталость, описания музыки, которую она играет. А теперь — сухие фразы, выверенные слова, никакой души между строк.Пустота.
Именно она пугала его больше всего.
Марат не знал подробностей. Не знал ни про больную мать, ни про ночные смены в кафе, ни про Якима, ни про угрозы. Алиса умела прятать боль — особенно от него. Она всегда берегла его больше, чем себя.
Но он чувствовал: она задыхается там, на воле.
Он чувствовал, как нить между ними натягивается, становится тонкой, опасной. Как струна, которая вот-вот лопнет — и тогда звук будет один, резкий, окончательный.
— Эй, Адидас-младший! — хриплый голос сокамерника вырвал его из мыслей. — Чего приуныл? Гляди, дождётся ли она тебя… Девчонки, они тишину не любят. Им силу подавай.
Марат не ответил.
Он лишь крепче сжал листок бумаги, словно мог удержать её этим жестом.
Он не знал, что в этот самый момент его брат Вова грузит бесчувственное тело Якима в багажник.
Не знал, что Алиса, дрожа и плача, закрывает дверь своей квартиры, оставляя позади целую жизнь.
Но его сердце, привыкшее к ударам, сегодня билось особенно тревожно.
Словно предупреждало.
Словно уже знало:
спокойные времена закончились.