Глава 17: Оскверненная тишина
Алиса стояла у вишневой «девятки», и её сердце билось в горле, как пойманная птица. Она верила, что её покорность — это единственная валюта, которой можно выкупить безопасность Марата. Она думала, что это будет просто тяжелый разговор в ресторане, её очередная попытка достучаться до остатков совести Якима.
— Садись, — Яким открыл дверь, его улыбка была неестественно широкой и хищной.
Как только машина тронулась, Алиса поняла, что они едут не в центр. «Девятка» петляла по заснеженным дворам, пока не выехала к старой промзоне. Серые бетонные заборы, ржавые краны и тишина, от которой закладывало уши.
— Где мы? — голос Алисы дрогнул. — Яким, останови машину. Я никуда не пойду.
— Поговорить нам надо, Алиса. Без лишних ушей, — он заглушил мотор. В салоне мгновенно стало холодно, только запах его одеколона душил, не давая вздохнуть.
Он резко повернулся к ней. Алиса попыталась открыть дверь, но та была заблокирована. Яким схватил её за плечи и с силой прижал к сиденью.
— Отпусти! Мне больно! — закричала она, вскидывая руки, чтобы закрыться.
— Больно? Ты еще не знаешь, что такое боль, скрипачка, — прошипел он. Его ладонь, пахнущая табаком, грубо накрыла её рот, обрывая крик.
Алиса отчаянно забилась. Она царапала его руки, пыталась вырваться, её ноги бились о приборную панель, выбивая глухую дробь. Но Яким был сильнее. Он ненавидел её за ту любовь, которую она хранила к Марату, за то, что она смотрела на него, «короля района», как на пустое место.
Когда он начал рвать на ней одежду, Алиса издала звук, похожий на всхлип раненого зверька. Тонкая ткань её любимого светлого платья, которое она надела под пальто специально для их «свидания», треснула. В голове набатом забили слова Марата: «Я возьму тебя в жены... у нас всё будет хорошо». Эта мечта сейчас рассыпалась в прах под грубым напором Якима.
Резкая, ослепляющая боль прошила её тело. Алиса широко открыла глаза, из которых градом хлынули слезы. Она задохнулась от этого крика, который застрял в горле, превратившись в хриплый, непрекращающийся стон. Она чувствовала, как вместе с физической чистотой из неё уходит жизнь. Всё, что она берегла для Марата, всё, что было их общим и святым, сейчас затаптывал в грязь человек, которого она ненавидела всей душой.
Яким не обращал внимания на её слезы. Он закончил быстро, с какой-то брезгливой яростью.
— Ну вот и всё, — он отстранился, поправляя одежду. — Теперь ты точно ничья. Можешь писать своему зэку, что ты теперь «порченая». Посмотрим, захочет ли он тебя после этого.
Он открыл дверь и буквально вытолкнул её из машины на ледяной асфальт.
Алиса упала на колени. Она не чувствовала холода снега. Она чувствовала только невыносимую, жгучую боль внизу живота и пустоту в груди. Она была девственницей, и эта первая близость, которая должна была стать высшим проявлением любви, превратилась в акт насилия.
По её ногам, обжигая холодом, текла кровь, окрашивая белый снег в страшный, ярко-алый цвет. Алиса судорожно пыталась запахнуть пальто, спрятать разорванное платье, спрятать свой позор. Она встала, пошатываясь, и пошла вперед, сама не зная куда.
Она шла через дворы, прижимая руки к животу. Слёзы замерзали на щеках, превращаясь в ледяную корку. Каждый шаг отдавался болью, но она продолжала идти, пока не увидела знакомый свет над входом в подвал «Универсама».
Вова Адидас стоял на крыльце, о чем-то споря с Турбо. Он замолчал, когда увидел тень, медленно отделяющуюся от стены дома.
— Алиса? — Вова сделал шаг навстречу и замер.
Она подошла к свету фонаря. Её распущенные волосы были спутаны, лицо бледное, как у покойницы, а на подоле светлого пальто расплывалось огромное бурое пятно. Она не плакала — у неё просто не было сил.
— Вова... — шепнула она и начала оседать на землю.
Адидас подхватил её на лету. Его руки мгновенно стали липкими от её крови.
— Пацаны! Врача сюда! Живо! — заорал он так, что в соседних домах зажегся свет. — Алиса, маленькая, кто?! Кто это сделал?!
Она уткнулась ему в плечо, и только тогда из её груди вырвался страшный, надрывный рыд.
— Яким... он сказал... что я теперь... ничья...
Вова прижал её к себе, чувствуя, как внутри него закипает такая лютая ярость, которой он не чувствовал даже на войне. Он посмотрел на пацанов, которые высыпали из качалки. Их лица в один миг превратились в маски смерти.
— Марат сидит... а мы его невесту не уберегли, — прошипел Турбо, сжимая кастет так, что побелели костяшки.
Вова поднял Алису на руки и понес в подвал.
— Сегодня «Чайники» подохнут. Все до одного. А Якима... Якима оставьте мне.