Глава 16: Осколки веры
Пока Алиса в Казани сжимала в руках фальшивое письмо, не зная, что яд уже сделал своё дело, в сотнях километров от неё, за бетонными заборами и колючей проволокой, Марат сидел на корточках в углу курилки.
Курилка была местом странного покоя. Здесь не орали, не выясняли, кто кому должен. Здесь молча курили, глядя в пол или в стену, будто пытались прожечь её взглядом. Запах табака, сырости и пота въедался в одежду навсегда. В этом углу Марат обычно думал об Алисе.
Ему только что передали «маляву».
Через вольные каналы.
Быстро. Почти украдкой.
Конверт был без марок, тонкий, мятый, пах дешевым одеколоном — резким, чужим. Этот запах резанул нос, но Марат не придал значения. Внутри был аккуратно сложенный листок, исписанный знакомым, слишком правильным почерком.
Он улыбнулся — едва заметно, краем губ.
Наконец-то.
Развернул.
И уже с первой строки улыбка исчезла.
Лицо словно застыло. Сначала — непонимание. Потом — медленное, вязкое осознание, как холодная вода, поднимающаяся по груди.
«Здравствуй, Марат.
Я долго думала, как это сказать, и решила, что так будет честнее.
Я больше не могу тебя ждать. Наша жизнь в парке была сказкой, но реальность оказалась другой.
Мои родители правы: я не могу быть с таким бандитом, как ты.
Я хочу нормального будущего, музыку и спокойствия, а не передачки и вечный страх.
Прости, но нам нужно всё прекратить.Прощай.Алиса».
О
н дочитал до конца и ещё какое-то время смотрел на лист, будто слова могли поменяться, если дать им шанс. Будто бумага сейчас дрогнет, и там появится: «Это шутка», «Я сорвалась», «Я всё ещё жду».
Ничего.
Марат перечитал письмо второй раз.
Потом третий.
Пальцы, огрубевшие от тяжёлой работы, задрожали. Он сжал лист сильнее, чем нужно, будто хотел раздавить эти слова, стереть их с бумаги. В горле встал ком — плотный, болезненный.
Он вспомнил её клятву в комнате свиданий. Как она держала его ладони своими тёплыми пальцами и шептала, что будет ждать, сколько бы ни понадобилось. Как плакала у него на плече, уткнувшись носом в ворот куртки, и повторяла:
— Мне никто не нужен, кроме тебя.
Музыка и спокойствие.
Бандит.
Слова били точно в цель. В самые уязвимые места, о которых он сам боялся думать. Он всегда знал, что он — не для её чистой, светлой жизни. Но верил, что любовь может вытянуть, удержать, оправдать.
— Значит, так… — глухо пробормотал он.
— Тварь… — выдохнул Марат, и в этом слове было больше боли, чем злобы.
Он скомкал листок и с силой швырнул его в грязь под ноги. Бумага упала рядом с чьими-то окурками, мгновенно пропиталась сыростью. Один из зэков бросил взгляд, но ничего не сказал.
Марат поднялся, но тут же снова сел на корточки, уставившись в стену. В груди будто что-то треснуло. Не громко — тихо, сухо, как ломается старая доска.
Он вдруг понял, что всё это время жил на одной тонкой нити.
Писал, терпел, сдерживался.
Не лез в драки, не шёл на лишнее, не озлоблялся — ради неё. Ради мысли, что там, за забором, его кто-то ждёт.
Теперь ждать было нечего.
Та искра света, которую он хранил для Алисы, погасла. Не вспыхнула, не взорвалась — просто исчезла, оставив после себя пустоту. Холодную, ровную, без эмоций.
Он медленно затянулся сигаретой. Дым резал лёгкие, но это было даже приятно — хоть что-то чувствовать.
— Всё, — сказал он тихо, сам себе. — Хватит.
В тот момент Марат ещё не знал, что письмо — ложь.
Не знал о Якиме.
Не знал о сожжённых письмах.
Он знал только одно: верить больше некому.
И если раньше он держался за человека, то теперь держаться было не за что. Оставалась только колония, злость и холодное, выученное безразличие — самое удобное оружие для выживания.