МОИ АЛЛЮЗИИ (18+)

Одолженная мне сумка выглядит ровно также как и его, и обе они стоят на кровати, мы с Остином крутимся в одной комнате, наполняя сумки всем необходимым для небольшого путешествия, которое всё ещё кажется мне слишком опрометчивым решением с моей стороны.

В мою сумку помещается тёплая пижама, любимая тетрадь с заметками для сюжетных линий новой истории, папка с рисунками-мыслями, небольшая косметичка, пара тёплых вещей, набор подаренных карандашей, поверх закидываю толстенную книгу В. Пелевина, куда же без него?

Несмотря на спешку, у меня все вещи уложены самым аккуратным образом, и содержимое сумки выглядит очень прилежно — такой багаж даже не стыдно потерять. Пытаюсь отыскать местечко для ноутбука, но ничего не выходит, никак не могу его устроить. Бросаю взгляд на соседнее вместилище: всегда ритуально-озабоченный человек, закидывает в сумку свои вещие кое-как. Поразительное открытие. Хлопаю глазами. Остин замечает, пару раз цокает языком, пробуждая моё либидо.

— Ненавижу собирать багаж, не смотри так. — Вот оно — нелюбимое дело педанта, чья добрая половина жизни проходит в компании дорожной сумки. Поверх сваленных в кучу вещей, он забрасывает пачку струн, зашвыривает, не глядя, коробок с медиаторами, запихивает какие-то провода, свёрнутые кругом, суёт тетрадь со стихами в боковой карман. Наблюдаю за его сборами и смеюсь про себя тому, какие разные у нас потребности и отношение к некоторым вещам. К счастью, среди бардака у него находится местечко для моего ноутбука, и он помещает его среди хаоса своих вещей.

Остин самостоятельно загружает наш багаж в такси и помещается рядом со мной на заднем сидении, достаёт две пары наушников, одну из них протягивает мне. Несколько движений пальцами по экрану телефона, и вот в моих ушах звучит музыка его плей-листа. Интимно. Не все композиции мне знакомы, но каждая из них приходится по душе. Особенно нравится то, как на некоторых песнях он отбивает такт пальцами, пристукивает ногой и смотрит на меня, выискивая мурашки.

Выгружаемся из такси, достаю книгу из багажа с идеей почитать её на борту самолёта (лететь довольно долго). Когда направляемся к центральным дверям аэропорта, лямки сумок и чехла гитары то и дело норовят соскользнуть с широких плеч, облачённых в чёрную кожу.

— Я могу взять сумку. — Протягиваю руку. Мой попутчик смотрит на меня секунду и вручает чехол с гитарой.

— Будь нежной. — От такого доверия уровень моей крутизны скачет вверх со звуком "бздынь".

Поднимаюсь по ступенькам с книгой в руке и гитарой на плече, оглядываюсь на спутника и вижу, как он сбросил сумки и снимает меня на телефон.

— Классно смотришься! — Хмурю брови в негодовании, знаю ведь, как обычно получаюсь на фотках, и теперь этот ужасно нефотогеничный человечек будет в памяти чужого телефона. Блин. Горе-фотограф убирает телефон в задний карман, подхватывает сумки и поднимается следом за мной. Надеюсь увидеть и оценить фотографию. Хмурюсь ещё настойчивее. — В самолёте покажу. — Читает меня. — Пойдём, Канада ждёт Вас, Мисс Эймс. — Дую губы и иду следом.

В зоне контроля всё проходит чудесно, бережно кладу чехол с гитарой и так же бережно забираю его с другой стороны рамок, вижу довольство внимательно следящих за мною глаз. Пожалуй, впервые в жизни мне нравится быть в аэропорту. Вообще не люблю общественные места, переполненные суетливым народом, особенно не переношу многолюдные большущие пространства, угнетающие огромным количеством вывесок и указателей, которые мне всегда так трудно читать издалека и сложно по ним ориентироваться даже после прочтения. Но сегодня, когда Остин берёт всё в свои руки и блестяще справляется с ролью штурмана, мои нервные клетки пребывают с расслабленном состоянии словно после СПА. 

Мне так спокойно и комфортно идти с ним рядом плечом к плечу и ни о чём не беспокоиться, словно мы не в одном из самых крупных аэропортов мира, а в маленьком уютном лобби.

Гитара и книга летят с нами, остальное сдаём в багаж, озираюсь с любопытством по сторонам, неужели я — единственный человек в аэропорту с печатным изданием в руках?

С документами полный порядок, и у меня окончательно легчает на сердце, когда мы наконец-то проходим в зону посадки.

— Что больше всего любишь делать во время полёта?

— Придаваться фантазиям. А ты?

— Насиловать гнетущую тишину. — Бросаю на него взгляд недоумения. — Солёные орешки. — Подмигивает. Пояснение не помогает понять сути. — Мне нужна самая шуршащая пачка. — А вот это уже заставляет меня прыснуть смехом, и пока шалун выбирает себе орешки, рассказываю ему о русских едовых традициях плацкартного вагона. Уверяю его, что выходка с орешками — ничто по сравнению с варёными яйцами и курой в фольге!

Мне нравится его неторопливая манера забрасывания продуктов в корзину: орешки, сникерсы, пара банок колы. Беру себе мятную жвачку и только. Аэропортный шопоголик смотрит в мою сторону, делает важный беззвучный вывод относительно меня и молча закидывает в корзину ещё два пакетика орешков, сникерс и чупа-чупс.

При входе на борт самолёта, по привычке держусь правой стороны и несколько секунд туплю, когда стюардесса с необычным акцентом предлагает мне пройти в переднюю часть боинга. Остин нежно берёт меня под локоть, легонько подталкивает в левую сторону и идёт позади меня в проходе. Я впервые оказываюсь в бизнес-классе: тут много места и такие большие крутые кресла. Экраны. Подушки.

— Наши места. — Слышу любимый голос и возвращаюсь на пару шагов назад. Баловень судьбы укладывает гитару в багажный отсек, достаёт мне плед, и мы усаживаемся. Остин раскладывает орешки и конфеты в кармашки впереди стоящих кресел. Два пакетика и две конфеты кладёт в мой. 

— Поздравляю, ты в банде нарушителей спокойствия. — Посмеиваюсь и помогаю Алькапоне уложить припасы. Впервые слышу живую французскую речь, когда стюардесса объявляет, как следует вести себя в самолёте. Мой спутник замечает мою реакцию, и когда борт проводники заканчивают тираду, а ремни оказываются застёгнутыми, быстро проговаривает фразу на французском, при чём, как по мне, — чистейшем.

— Je veux aller au bout de mes fantasmes. Je sais que c'est interdit. Je suis folle; je m'abandonne. — Его голос прекрасен, на каком бы языке он не говорил, с глубокой бархатистостью и приятной чуть шершавой вибрацией баса, звучный, с томным посылом.

— Да ладно!? Серьёзно!? Ты знаешь французский?

— Je ne dors plus. Je te désire. Prends-moi. Je suis à toi. Это, кстати, из первоначальной версии Enigma - Mea Culpa, — проговаривает слова на идеальном французском (во всяком случае, звучит уверенно и красиво).

— Ты умеешь удивлять. — Всё ещё таращу на него глаза. Прифыркивает, словно ничего особенного в этом нет. Но для меня — человека, который с трудом освоил английский, люди, говорящие на нескольких языках — это высшая раса. — И давно ты владеешь французским?

— С детства. — Ах, ну точно, канадец же. — Люблю французский. Есть в нём классные мыслеизречения. Не я заметил, но вот, например, одна фраза: "Tu me manques", буквально это переводится, как "ты отсутствуешь у меня". Мне по душе такой посыл мысли, это куда более глубоко, нежели простое английское "скучать". Скучать можно просто так, а вот ощущать отсутствие — совсем другое дело.

Невероятный парень — из тех завораживающих грандиозных личностей, которые способны менять людей. Вот я встретила его, и мне стала совершенно неважна погода, время года, города и страны. Он зажигает меня изнутри, меняет моё столь закоренелое представление о мире, переворачивает мои страхи и сомнения с ног на голову и ведёт за собой. Тот самый — единственный, который способен показать мне всю Вселенную одним простым касанием музыкального чуть шершавого пальца.

— Мне из французского в полной мере доступно лишь jardin secret.

— Хм, я бы очень хотел поселиться в твоём.

— Пробраться в него тайком и стать тем самым единственным в своём роде змеем искусителем? 

Собеседник довольно сверкает провокационным взглядом и кивает, я же смущаюсь и заливаюсь пунцом. Он догадывается, что весь мой сад взращён для него одного, если не сказать, что весь он сам и есть мой сад. Таинственные, порочные, эротические заросли с цветочным благоуханием страсти и пестреющими соцветиями нежности. И ярче огня горит в моём эдеме жаркая тайная любовь.

Остин видит моё смущение, пытаясь разредить обстановку, достаёт телефон, протягивает его мне, и, как обещал, показывает фото, хотя я, признаться, уже успела забыть о сделанном кадре. Рассматриваю результат его стараний: на ступеньках стоит девица, в максимально рваных и немодных джинсах поверх колготок в сетку, в кедах, чёрной косухе, кофте "Guns N' Roses", на плече гитара, в руке книга, ветер играет её растрёпанными волосами, и она смотрит внимательно с лёгкой улыбкой прямо в камеру, чуть прищуриваясь от лучей солнца. На заднем плане, толпа людей, бликующее стекло фасада. Мне девица не слишком нравится внешне, кажется пухловатой, и лицо не выдающееся особенной красотой, но в целом, готова признать, что либо Остин удачно выбрал момент, либо я действительно вполне себе.

— Классная фотка. Твой первый полёт в Канаду.

— Думаешь, будут другие?

— Надеюсь на это. Мне кажется, Канада тебе подходит больше, чем Штаты.

— Подходит?

— Да, она такая — в твоём стиле.

Звучит странно, но классно. Не уверена, что Канада в моём стиле, потому что у меня нет стиля, но предвкушаю красоты, которые предстоит увидеть. Я знаю это иноземье только по фото, почему-то никогда особенно не интересовалась этой страной, даже по гугл-картам не гуляла, но уверена в своём полном восторге, ведь гидом будет тот, для кого Канада — родина, а всё, что важно для него, автоматически становится близким мне.

Остин делает записи в блокноте, я читаю книгу, а орешки из шуршащей пачки совершенно незаметным образом оказываются в моём желудке, все до единого. Мой попутчик посмеивается с меня и забрасывает орешек в рот, подбивая рукой руку. Ловит! Фокусник. В его жестах, играх, усмешках всегда есть нечто такое, что будоражит во мне сексуальное желание. Вот и теперь тоже. Так хочу его, что самой становится страшно и хочется спрятаться, во мне нарастает непреодолимое желание закинуть себя в его опустевшую пачку и притаиться! Остин, словно бы ощутив моё напряжение, ещё и подмигивает. Блин, хорошо, я ремнём пристёгнута, и не могу на него накинуться. Быстро возвращаюсь к книге и более (якобы) не обращаю на него никакого внимания, смотрю в книгу, но каждый русский знает, что я в ней вижу! Виктору никак не завладеть моими мыслями, они захвачены и порабощены одним выходцем из Канады. 

Чтение — хреновое средство в борьбе с возбуждением!

— Не самое занимательное чтиво?

— Отнюдь. Автор весьма умело зарождает во мне убеждение, что астрофизики — те ещё вуайеристы, только наблюдают не за жалким человеческим соитием, а за грандиозным космическим коитусом. Ты же наверняка знаешь, что Big Bang можно понимать и как "большой взрыв", и как "большой тр*х". — Приходится замолкнуть, потому как у моего сарказма заканчивается топливо.

— Мысль занятная и в определенном смысле верная. Мне тоже всегда чудился эротический подтекст в астрофизических моделях. А вот значение слова сингулярность понял, только после знакомства с тобой.

— Не правда, ты заглядываешь в меня беспрепятственно. — Мысленно молюсь, чтобы он не начал говорить о том, что всё самое сокровенное во мне скрыто в моих чёрных дырах.
Эрудит таинственно хмыкает, и, к моему великому облегчению, замолкает, не проронив ни одной пошлой шуточки в мой адрес.

Не самый долгий перелёт в моей жизни, но и он утомляет, всё затекает, шея саднит, и даже супер-кресла не спасают. Попутчик тоже разминает своё плечо и остаётся солидарен со мной во мнении, что сколько не плати за кресло, зад всё равно будет "квадратным".

Получаем багаж, и меня без проблем пропускают через все линии контроля, но мне от чего-то неспокойно.

— Тебя сейчас загребут копы, ты озираешься по сторонам так, словно провозишь килограмм чистейшего кокаина. — Пожилая пара оглядывается на нас, поправочка, — на меня! Они поверили в эту ни к месту прозвучавшую шутку и вот-вот понесутся с доносом. Ситуацию смягчает лишь смех Остина.

Мне действительно хочется поспешить убраться из аэропорта, но приходится дожидаться шутника на скамейке возле большого фикуса, пока негодник делает дела и решает насущные вопросы. Рассматриваю рекламные постеры, рекламе меня увлечь никогда не удаётся, поэтому возвращаюсь к книге, которую не могу прочесть вот уже которую неделю. Пробегаю пару страниц и понимаю, что мои мысли блуждают. Загибаю лист, встаю, потому что сидеть уже невыносимо, кручу-верчу книгу в руках и брожу неподалёку от сумок. В этой части зала почти нет народа — тихо, мирно. Торможу возле стенда и изучаю карту города, название которого никак не могу прочесть.

— Нужна помощь? — Слышу мужской голос с акцентом. Оборачиваюсь, вижу невысокого парня. Так значит, не все канадцы высокие и красивые?

— В моём случае Вы бессильны. Мне нужна помощь групповой терапии. Я и группа психологов, — пытаюсь говорить медленно, чтобы он меня с моим акцентом понял. Осознаю, как глупо звучит фраза, только после произнесения. Смеюсь над тупостью своей и смотрю на табло с курсом валют.

— Вам что-нибудь подсказать? Что пытаетесь выяснить? — Указывает кивком головы в сторону, куда секунду назад был устремлён мой взгляд.

— Хочу узнать курс смертных грехов по отношению к канадскому доллару.

— Смешно. Вы с юмором. Впервые в этих краях?

— Именно так.

— Приехали в поисках уединения? — Тычет пальцем на книгу. Вот пристал...

— Скорее вдохновения.

— Что же, надеюсь, оно где-то неподалёку. Могу показать, где вы сможете его найти и...

— Ты что-то потеряла? — Голос раздаётся из-за спины и звучит излишне грозно, но мне становится спокойнее с его появлением, вдыхаю с облегчением. А всё же, нужно спасать этого случайного несчастного, который не зря успевает насторожиться.

— Моё вдохновение. Этот человек хотел посоветовать места для его поисков. — Как можно спокойнее и мягче произношу и заглядываю в глаза, которые сверкают гневом в оттенках гематита. Никакой дипломатии от него ожидать не стоит...

— У меня тоже есть совет, — понижает голос, вздыхает, раздувая ноздри, и расправляет и без того широченные плечи. Бедный перепуганный парнишка выставляет перед собой две небольшие ладошки и делает шаг назад.

— Я понял, понял. Удачных поисков. — Громадина угукает на это и наблюдает свысока за ретированием того, кто оказался в неподходящее время в неподходящей компании.

— Тебе не знаком термин ассертивность? Чего ты такой агрессивный?

— А ты чего такая... — замолкает, не договорив. Психует, направляется к сумкам. — Почему нужно с каждым говорить? Почему просто не сказать: "Отвали, я тут с Остином".

— Вот прям по имени?

— Вот прям! — Беснуется. Даю ему время... Даю и себе время понять, чего он так вспылил.

— Тогда уж лучше — верзилой Остином.

— Да. Так лучше. И добавь ещё, что я невероятно умён, сексуален и целеустремлён. — Он научился ловко сглаживать углы, которые сам же отбивает молотком своей агрессии, которая, хвала небу, порой бывает контролируемой. Хохочу.

Идём по парковке, проходим мимо заурядных скучных седанов, парковка внушительная, мы не доходим и до середины, как вдруг Остин останавливается у парочки броских электрокаров, закуривает сигарету. Смотрю на него.

— Угадывай. — Хочет, чтобы я догадалась, какая машина наша на эти пару дней?

Раскручиваюсь на пятках, как всегда, когда не уверена в себе. Смотрю на хмурое небо, это как кофе в парфюмерном отделе, вот только небо спасает глаза от примелькавшихся однотипных машин. Хожу, брожу, ничего не нахожу. А всё же, примечаю один автомобиль и ощущаю приятный трепет победы и волну предвкушения. Какова вероятность того, что на парковке где-то в аэропорту Канады чисто случайно окажется легендарная 6BMW 666 6series 1980, о которой мы спорили намедни, да ещё и в чёрном цвете!? Восторг!

— Ну и ну. Как тебе удалось? Нереально.

— Нет ничего нереального, тем более для меня, когда я стараюсь для тебя. — Его улыбка очаровывает!

— Знаешь. Раньше мои фантазии всегда были ярче воспоминай реальной жизни. Но теперь, лишь благодаря тебе, в моей памяти будет невообразимый арсенал красок! 

— Взаимно, Бэмб. 

Вообще-то, имелось ввиду, что теперь в самых ярких оттенках я буду вспоминать его лицо, его чудесную улыбку, пряди волос, которыми играет ветер... Я не вспомню машин, красот страны, всё это мне безразлично и для этого в моих мыслях не предусмотрено места, в них только он один, во всех деталях и спектрах. Но да ладно, уточнять идею сказанного не берусь.

В вопросе старых тачек мы солидарны, в дороге обсуждаем доставшийся нам в услужение экземпляр баварской инженерной мысли, не спорим, нет, ведём риторику, делимся впечатлениями и эмоциями. Пока болтаем, успеваю глазеть по сторонам на величественную природу, которая обступает дорогу со всех сторон. Такая открыточная красота, что всё кажется немножко ненастоящим, словно ты в очках виртуальной реальности. Слишком красиво.

— Здесь город не вгрызается в природу, и лес настолько дикий и живой, ему даже хватает сил усмирять урбанию. Живописно...

— Это мы ещё не в заповеднике. Вот где — истинная мощь. Там есть одно озеро. Тут вообще много озёр, но есть одно особенное — из моего детства. Вот там тебе точно понравится, Лолита.

— Почему ты меня так назвал? — Ответом на мой вопрос служит французская песня, из которой мне не суждено понять ни слова. Билингв довольный собой улыбается и потирает указательным пальцем свой подбородок и нижнюю губу.

— Каким же хитрецом ты вырос...

— Кстати, о вырос. — Набирает номер телефона, не сбавляя скорости на вираже. — Привет. Отлично долетели. Как и обещал. Будем через 40 минут. 

— Нас кто-то ждёт? — Разваливаюсь в кресле авто...

— Сообщил матери о нашем прилёте. Мы с ней вчера всё согласовали, нас с тобой с нетерпением ждут.

Я в шоке. Знакомиться с ней совершенно не входило в мои планы! Более того — это такая ответственность, вдруг я ей не понравлюсь? Судя по Остину, мать у него тоже с закидоном, претензией и деловой хваткой! Оглядываю свой максимально рваный прикид...  Ужас...

Хочется свернуться клубочком, укрыться ватным одеялом и стараться не выдать себя дыханием.

— Напряглась, —  посмеивается, но, глянув на меня ещё разок, делается серьёзным и заботливо-ласковым. — Расслабься, Бэмб. Прости, что намеренно не рассказал тебе обо всех деталях нашего небольшого путешествия. — Предвидел мой категоричный отказ, потому и не открыл всех карт. Стратег!

— Я ей совсем не понравлюсь.

— Ты с прибабахом, но поверь, кому из нас двоих и стоит переживать о холоде приёма, так это мне. Но чего только не сделаешь ради твоего вдохновения...

— А, так я ещё и виновата?

— Да, ты всему виной. Только ты всему причина. Всегда. — Для чего-то уточняет, чуть повышая голос до игривых нот. Намеренно сгущает.

Мне тошно, внутри в конвульсиях бьётся мандраж, виски начинают пульсировать, в голову лезут поганые мысли — не мои. Навязанные стереотипами, нашептываемые маленьким трусливым демоном Альтер эго внутри меня.

— Как стоит себя вести с ней?

— Просто будь собой, если бы ты не была такой, какая ты есть, поверь, я бы не привёз тебя сюда. Всё будет хорошо, я в тебе уверен и, лично за тебя, абсолютно спокоен.

— Быть собой? Я сейчас как раз пытаюсь прийти в себя, но там закрыто. Отвлечёмся... Что она любит?

— Без понятия.

— Это как?

— Вот так. Не знаю. Мы не очень-то с ней близки. Цветы. У неё много цветов.

— Нужно заехать в магазин, купить ей цветы и что-нибудь к столу, заявляться с пустыми руками, не в моей привычке, ты же знаешь.

— С твоими туземными ритуалами я знаком. И сейчас тот случай, когда без них можно спокойно обойтись. Опять усложняешь.

— Остин. Пожалуйста. — Видит моё напряжение и принимает верное решение — не спорить.

Моя мечта о паре спокойных дней с ним наедине тает, оставляя холодок в душе. Напряжение растёт, у меня ведь нет ни единого понятия, как говорить, как себя вести. Это же статусная женщина, хозяйка обеспеченной жизни, мать, потерявшая сына, да мало ли кто она ещё? Сжимаюсь. Остин вдруг берёт меня за руку, переплетает наши пальцы и, управляя одной рукой машиной, летящей на сумасшедшей скорости по серпантину, смотрит в мою сторону очень долго и настойчиво, как бы выдёргивая меня из тягучей трясины мрачных мыслей. Тепло от его руки разливается по всему моему телу и сердце начинает работать с болезненными перебоями.

— Расслабься. — Слово звучит ласково и с грандиозным спокойствием, его большой палец уверенно и очень нежно поглаживает тыльную сторону моей ладони, и с этого мгновения меня беспокоит только одно: сможет ли он не отпускать моей холодной руки вечность?

Идя на поводу у моих опасений и переживаний, парень заруливает на стоянку перед небольшим магазинчиком, пропускает меня первой к витринам и следует уверенным шагом за моей робкой поступью и раз десять просит не заморачиваться, но я мнусь и долго стою в нерешительности в цветочном отделе. Сопровождающий сопит, но терпеливо ждёт, облокачиваясь на стену, жуёт жвачку и наблюдает. Наблюдает с усмешкой, какая бывает у взрослых в те моменты, когда их забавляют маленькие дети. 

Магазинчик скромный, ассортимент цветов так себе, выбираю между фаленопсисом и фаленопсисом. Уверена, таким цветком не удастся удивить, но заявляться с пустыми руками — точно не вариант. Лучше уж так. Беру белую орхидею, и местный, закинув голову к потолку, вздыхает: "Свершилось".

Сжимаюсь в комок и нервно сглатываю, когда сворачиваем на мощёную дорогу, с которой открывается отличный вид на шикарный особняк в тюдоровском стиле из светлого камня, вид на озеро, огромную (размером с футбольное поле) лужайку с идеальным газоном, массив вековых деревьев. У меня отпадает челюсть, стукаю зубами, когда возвращаю её в адекватное положение. 

Огромный, не просто ухоженный, а лощёный особняк. Большие деревянные окна, каминные трубы, грамотное красивое освещение богатого фасада и статусной придомовой территории, которой могли бы позавидовать многие популярные сады со звучными длинными названиями. Дом не меньше 1500 квадратных метров. Грандиозное монументальное строение, не лишённое чувства стиля и выдержанной аристократичности.

Бросаю взгляд на Эймса, мне трудно представить этого парня в подобной обстановке, но именно это место — его  дом. Некоторые моменты в его поведении теперь становятся для меня более понятными. Не то чтобы он избалованный щегол, но детство и отрочество у нас проходили, не просто в разных, а в совершенно противоположных друг другу форматах. Принц и нищенка. Фыркаю себе под нос. Красавец и чудовище.

Машина мчит меня к неизбежному, и (по мере приближения) ладони начинают потеть, а в горле пересыхать. Прокашливаюсь, негодник делает тоже самое, передразнивая. Хохочет над моим испугом.

— Если ты так нервничаешь на этапе знакомства с моими родителями, страшно представить, что может быть с тобой в день свадьбы. — Пытаюсь уловить суть этих слов, и к чему они были сказаны. Я не говорила про предстоящую свадьбу, утверждая о наличии мужа. С чего он взял, что моя свадьба ещё не успела состояться? Но сейчас плевать на эти несостыковки. Вот она — парадная дверь! Прямо тут! Прямо вот передо мной! Прям прямо! В упор!

На огромное парадное крыльцо элегантно выплывает стройная высокая женщина со светлыми аккуратно уложенными волосами, на ней стильный брючный костюм в оттенке золота. Из-за плохого зрения трудно рассмотреть её лицо, но уверенность сто процентная — оно прекрасно. Стоит хотя бы коротко взглянуть на её сына и можно ставить ва-банк все свои сбережения и спорить смело.

Машина затихает, повинуясь водителю.

— Погоди. Я помогу тебе выбраться из машины. — Его предложение весьма резонно, мало того что я сижу в низкой машине и при этом являюсь далеко не самой грациозной девушкой, так в придачу ко всему, у меня в руках ещё и огромный горшок с хрупким высоким цветком.

Вижу, как негодник обходит машину, слышу его голос.

— Привет. 

Женщина разводит руки в стороны, словно лебедь распахивает крылья, мне удаётся рассмотреть её очень этикетную улыбку, в этот момент Остин открывает мою дверь, подаёт мне руку, и вот я уже стою и шуршу кедами о мощёную дорожку, поправляю цветок, который полностью закрывает мне обзор. 

Остин подмигивает, захлопывает дверь машины и заскакивает на крыльцо как тигр, перемахнув разом через 5 ступеней, мешает моему обзору, скрывая мать за своей широкой спиной, заключает её в объятья, которые кажутся мне до жути фамильярными и не искренними. Какие-то они оба деловито-холодные друг с другом. Особенно Остин, кажется, он взрастил в душе таких исполинских размеров ледяные глыбы, что ему самому морозно. Не так встречаются родные люди после долгой разлуки. Но не берусь судить.

Начинаю медленно приближаться, ступаю на ступеньку, затем другую. Сдержано улыбаюсь, ожидая, когда меня представят.

Пока женщина смотрит на сына, осматриваю её, она очень статная, до умопомрачения красивая и харизматичная дама лет 45. Излучает смелость и уверенность, словно львица. Точеная фигура, статуэточная красота. В ней смесь аристократической классики и чего-то по-кошачьи хищного. Гордая. Безупречная элегантность. Каждое движение полно грации. Очень ухоженная, завораживающая, словно королева белых эльфов. Немного холодноватая в своём пропорциональном идеальном лице.

— Как же давно мы не виделись, сын.

Острые стальные глаза вонзаются в меня, теперь понятно, от кого у злодея проницательный и порой больно режущий взгляд. Только из-за проведённой ранее Остином дрессуры, мне удаётся выдержать зрительную экзекуцию этой ледяной скульптурной женщины и не упасть в обморок. Секунда, и в её лице вижу растерянность.

— Мама, знакомься. Ди. — Она совершенно не ожидала меня увидеть, ничего не говоря, бросает вопрошающий жёсткий взгляд на Остина.

— Очень рада знакомству, мисс Эймс. Это Вам. — Протягиваю ей цветок, который старалась всё это время удерживать во вспотевших от нервов ладонях, каждую секунду боясь возможности его гулкого эпичного падения. 

Каменная леди смотрит не то на мою физиономию, не то на цветы фаленопсиса у моего лица, но потом её взгляд скользит ниже, она резко прикладывает руку к груди и пронзает нависшую над нами троими тишину звонким:

— Кольцо! — Её сын хмурит брови, берёт у меня цветок, который я продолжаю держать в вытянутых руках, как дура.

— Спокойно. Я к этому не имею никакого отношения. 

Только тут до меня доходит казусность ситуации. Возникшее недоразумение кажется весьма комичным, и улыбка непроизвольно ширится на моём лице. Но вот на двух других лицах улыбки даже не мелькают, наоборот прекрасное лицо его матери искажается какой-то разочарованностью, если даже не сказать отвращением. 

От ужаса, который вселяет её взгляд, мурашки разбегаются в разные стороны и прячутся!

Она с презрением смотрит на меня, затем на сына. Бросает на него леденящий гневный взгляд с большим вопросом, суть которого доступна только им двоим, и мне становится понятно, для кого написал Токката D-Moll BWV И.С. Бах. Остин тут же отвечает на немой вопрос с жёсткостью в голосе, которой я ранее не слышала в его исполнении ни разу за всё наше знакомство. Словно взмах тяжёлого меча, отсекающего голову:

— Нет, мама. — Она внимательно всматривается в него и, принимая ответ с королевским кивком, поворачивается в мою сторону и наконец-то улыбается. Её лицо очень красиво, не всё в Остине от этой снежной королевы, пожалуй, явственнее всего сходство их скул, подбородков и цвет платиновых глаз. Да, глаза ему достались от неё, вот только взгляд у него бывает ещё более убийственным.

— Вот так недоразумение. Остин сказал, что приедет с другом. Я ожидала увидеть кого-то из парней. А тут вдруг девушка, да ещё и с кольцом... Простите мне мою бестактность. С вашего позволения, спишем её на лёгкое замешательство, произошедшее со мной в результате немногословности моего сына. — Сверкают её белоснежные зубы и раздаётся смех, который кажется ненастоящим. — Проходите в дом. 

На цветы она даже не обратила внимания, по-хозяйски манит нас рукой и проходит первой в дверь, Остин пропускает меня вперёд себя, осторожно вхожу в шикарный дом следом за его матерью.

Пахнет деревом и дороговизной. Оглядываю высоченный потолок и отменное убранство сдержанного и по-настоящему изысканного интерьера. Остин ставит цветок на круглый стол в центре парадного холла, на котором и без того стоит хрустальная ваза с цветами, в том числе и с шикарными орхидеями, на фоне которых моя кажется невзрачной замухрышкой.

— Добро пожаловать. Проходите.

Тот, кого я сейчас самую малость ненавижу, закрывает входную дверь и помогает мне снять куртку. Киваю ему в знак своей признательности и тут же встречаюсь с ним глазами. Да, ему не легче моего. Так странно видеть человека в столь подавленных чувствах рядом с матерью. Понятно, почему у него напрочь отсутствует желание связывать свою жизнь с женщиной, мальчики ведь в подвалах своего подсознания ищут девушку, похожую на свою мать, во всяком случае, существует такая теория, так или иначе, я бы на его месте тоже пасовала перед идеей серьёзных отношений, не хочется связывать свою жизнь с такой, как она. 

Таково моё первое впечатление, и у меня теперь масса вопросов к его отцу, который не только женился на этой женщине, а ещё и родил с ней двоих сыновей. 

Легко улыбаюсь парню, он не отвечает взаимностью, но едва уловимо кивает в ответ. Мне жаль его. Чертовски жаль, хочется обнять крепко-крепко и пообещать, что не дам его в обиду этой снежной королеве, из-за которой он ещё в юности побежал по лабиринтам своего подсознания и совершил побег в себя.

— Расскажите мне о Вашем имени, почему "Ди"? — С отвращением глядит на мою кофту...

Я тут явно не по масти и не к месту... Стараюсь не слишком глазеть по сторонам, но дом потрясает своим убранством, шиком и здоровым пафосом. В нём даже уютно, как ни странно.

— Это сокращение от моего полного имени, которое является довольно непростым для артикуляции и произношения англоязычных.

— У Вас чувствуется акцент, откуда Вы? 

Проходим в гостиную с панорамными деревянными окнами, демонстрирующими прекрасные виды волшебного по своей красоте озера и далёких гор, направляемся в сторону трёх диванов, стоящих буквой «п» напротив огромного камина, в центре группы располагается массивный стол из корня дуба. Потолки метров под 5, не меньше. А балки... Ого...

— Из России. — Быстро перевожу тему, знаю я о надуманной толерантности канадцев к русским. — У Вас восхитительный дом.

— Благодарю. Пройдёмте сразу в столовую, обед уже ждёт, вы задержались в пути. 

Смотрит укоризненно на сына, а я понимаю, что мы задержались по моей вине. Тот видит мою готовность признаться и покаяться, и нахмурив брови, качает головой "нет", запрещая это делать. Слушаюсь. Помалкиваю. Бедняга Кай помогает мне со стулом, сам обходит длинный стол на 28 персон и садится напротив, понимаю, что при всём, испытываемом им лично дискомфорте, он готов веселиться, наблюдая за моим шокированным лицом.

— И как звучит Ваше полное имя?

— Дарья.

— Дарья, — повторяет она почти по-русски. Киваю, поджимаю губы. 

Лицо моего спутника демонстрирует излишне покерное спокойствие, рядом с этой женщиной, чувственный ласковый и юморной озорник, становится каким-то каменным.

— Буду звать Вас полным именем. Мне не терпится узнать, как Вы познакомились с моим сыном. 

Открываю рот для короткого и ёмкого ответа, но тут в комнату заходит пожилая, полная, невысокого роста афроамериканская женщина в сером полосатом брючном костюме и смешном фартуке.

— Мисс Эймс ко всему прочему ещё и рабовладелица... — Одёргиваю себя и прекращаю эту дурную мысль!

Тётушка смотрит на Остина в упор так, словно тут для неё больше никто не существует. 

Волосы с благородной стальной проседью, очень живые чёрные глаза, румяные пухлые щёки, а улыбка, боже, какая у неё счастливая радостная улыбка на лице! Глядя на неё мне и самой хочется улыбаться и радоваться миру, хохотать и обнимать всех вокруг. Сразу видно — добрый толстый человечек. От неё веет уютом, радушием и искренностью чистейших намерений.

— Бродяга! Ну наконец-то явился! Дай обниму тебя! 

Она без дифирамбов направляется прямиком к нему, Кай оттаивает в момент, улыбается наконец-то (впервые с тех пор, как мы покинули машину), встаёт не по принуждению, а движимый порывом ответить взаимностью на пылкие объятия женщины. Забавно наблюдать за этими двумя: ему приходится наклониться, чтобы она достала до его плеч, ей же нужно приподниматься на мысках. 

— Ну и зарос. Худющий какой! — Парень очень рад её видеть, и мне на душе становится спокойно и радостно за него. Умиляюсь трогательной картине. У тётушки бойкий голос для столько преклонного возраста, и очень добродушный вид, мне удастся с ней подружиться.

— Ой, девушка. В нашем доме? Ну и дела! — Замечает, радуется, и своим похлопыванием в ладоши заставляет меня залиться краской.

— Спокойно... Не спугни... — Пытается угомонить её порыв парень, но тётушку не остановить, она, двигая тучными бёдрами, спешит ко мне. Встаю со стула. 

— С кольцом! Неужели я дожила?! С кольцом, Элен! — хохочет восторгом, начинает припрыгивать, всё ещё направляясь ко мне. Какой же длинный этот стол...

Бродяга бросает толстушке вдогонку:

— Я тут не при чём. — И закатывает глаза, не одобряя излишнего женского внимания ко мне.

— Роза, — укоряюще звучит ледяной голос хозяйки дома.

А я всё продолжаю стоять и дожидаться её объятий. Клянусь, мне хочется обнять эту пухляшку, она — тёплая ватрушка утром у бабушки в деревне! Душа замирает в тоске по моему родному и такому далёкому дому и ещё более далёкому беззаботному детству. Хочу объятий. Улыбаюсь. Жду не дождусь!

— Девушка! Девушка в нашем доме! Добрый вечер, дорогуша. — С этими словами она раскрывает свои пухлые ручонки и крепко меня сжимает. Умиляюсь и наклоняюсь к ней, так же как и здоровяк минутой ранее.

— Здравствуйте. — Уже люблю её всем сердцем, от неё пахнет молоком и корицей.

— Какая высокая. Под стать нашему мальчику. Я — Роза.

— Я — Ди. Очень приятно.

— Приятно, очень приятно познакомиться, красавица. Я сейчас принесу жаркое, и ты нам всё-всё расскажешь про этого негодника, — лопочет она, и тем самым напоминает мне маму-курицу из мультика. Смеюсь.

— Давайте помогу с... 

— Бог с тобой! Садись-ка. Отдыхай, милая!

Тётушка не даёт воцариться тишине и мгновенно возвращается к нам. С её новым появлением, начинает веять запахом домашней еды: картошки и мяса. На столе и так полно еды, но она умудряется поставить ещё одно огромное блюдо и садится рядом с Остином. Щупает его руку, и тот игриво напрягает здоровенный мускул, она шепчет ему что-то на ушко и тот посмеивается.

— Ничего-ничего, откормлю тебя и за пару дней! — Роза берёт его тарелку и накладывает щедрую порцию картофеля, овощей и многое прочее. "Деточка" повинуется с улыбкой умиления. Его мать тоже улыбается, но не искренней улыбкой. Роза же просто светится от счастья и в целом разряжает всю обстановку. В какой-то момент мне даже начинает нравиться пребывание в этом доме.

За столом рассказываем совместными усилиями, как и где познакомились, как работаем, как мне удалось влиться в банду, Остин отбрасывает шуточки в мой адрес, я не выдаю его демонов. Словом, гармония. 

Мать удивляется, когда сын заявляет, что я — уникальный писатель, и только после этого начинает питать ко мне хоть какой-то интерес и подключается к беседе. Начинает расспрашивает о семье, и становится понятно, что её интересует мой статус и элитность происхождения. Готова её разочаровать своей не аристократичностью. Признаюсь и выкладываю как на духу свою маргинальность.

— Я из простой, очень небольшой и скромной семьи. Папа — талантливый инженер-конструктор, которого в нашей стране, к сожалению, так и не оценили по достоинству, а мама всегда дома, и посветила всю себя мне и моему брату.

— Ваши родные тоже прилетели в Америку? — Боится оккупации?

— Нет. Прилетела только я и совсем ненадолго. — Её сын бросает на меня хмурый взгляд, и приходится задумываться над тем, что я могла не так сказать.

— Тяжело в чужой стране? — Интересно, она не использовала слово "другой" намерено?

— Бывает трудно. Но я всегда напоминаю себе о том, что если сдамся, лучше не станет. — На это она выгибает острую бровь. Боже, сколько же в матери и сыне сходства.

— И как Вам Нью-Йорк?

— Слишком мало неба, и те немногие клочки, что остались в городе, к сожалению, изрезаны на части линиями электропередачи.

— Интересное наблюдение. — Она не удовлетворена, а Остин сверкает довольными глазами. Его реакция воодушевляет к продолжению диалога, но его мать быстро теряет ко мне интерес, и повисает очередная пауза. Не всякое молчание должно быть заполнено, но сейчас это другой случай. Неловко.

— Рози, всё великолепно. 

Остин раздирает сгустившуюся неловкость, хлопает себя по животу и откидывается на спинку стула. Еда действительно хороша. У моей мамы вкуснее, но готова снять перед Розой шляпу, видно, женщина очень старалась. 

Опять наползает густота тишины, Элен изучает лицо сына, он со спокойствием в мимике отвечает на её взгляд взаимным молчаливым созерцанием. Между ними недосказанность и битва характеров, вот почему остальным некомфортно в их присутствии. Между ними неразрешённый конфликт, и никому никуда от этого не деться. Вздыхаю тяжело, но делаю это так, чтобы никто не заметил.

— У меня же ещё торт! Совсем вылетело из головы! Я ведь испекла твой любимый торт. Милая, поможешь мне его принести? — Рози обращается ко мне, тут же кладу вилку на тарелку и спрашиваю взглядом разрешения пойти у Остина, сама не знаю почему. Он едва заметно дёргает уголком рта и подмигивает. Все понимают, что Роза уводит меня из комнаты лишь для того, чтобы дать этим двоим возможность провести несколько минут наедине. Робко улыбаюсь, встаю со стула.

— С радостью Вам помогу. — Откладываю салфетку на стол.

— Её следует положить на стул. — Одёргивает меня металлическим голосом Элен.

— Не начинай. — Не смотрю на Остина, но слышу ноты гнева в его голосе.

— Благодарю Вас за подсказку. Всегда рада учиться. — Отвечаю насколько возможно мягко и непринуждённо. Сглаживаю момент. Делаю, как положено по этикету. Улыбаюсь обоим. 

Добрая тётушка уводит меня на шикарную необозримо большую кухню в бело-чёрном исполнении. В глаза бросается не столько роскошь и стеклянный свод, сколько обжитость пространства, много баночек, утвари, продуктов, растений. Очень чисто, уютно и вкусно пахнет.

— Пускай немного пошушукаются. Они так давно не виделись. А мы пока займёмся тортом. Мне так грустно от того, что вы двое пробудете здесь только лишь два дня.

— У нас очень много работы. Особенно у него. Мне до сих пор не верится, что мы вообще решились на поездку в Канаду и эта авантюра нам удалась. У Остина расписана буквально каждая минута.

— Мой мальчик. Он так возмужал за эти годы. Ох... Я рада видеть его таким счастливым в твоей компании. Признаюсь, это шок — видеть девушку в стенах этого дома, тем более в сопровождении моего оболтуса.

— Для меня мой визит сюда тоже оказался сюрпризом, он сообщил о том, куда именно везёт меня, за час до нашего появления на крыльце дома. — Рози усмехается, проделка парня её ни сколько не удивляет.

— Прости, за мою прямоту и любопытство, милая, но мне очень важно понять, что именно происходит с моим мальчиком. Ты действительно замужем?

— Действительно. — Не уточняю даже для неё, что свадьба запланирована на лето. — А что происходит с мальчиком? Вас что-то тревожит? 

Она вздыхает, подаёт мне тарелки и подходит к холодильнику.

— Он не из тех, кто просто дружит с девочками.

Не знаю, что ей на это ответить, я — то самое исключение из правила. Рози достаёт огромный круглый торт и ставит на мраморную столешницу.

— Выглядит потрясающе.

— Надеюсь, и на вкус не хуже. Давно не было случая испечь, нашего парня так долго не было дома, боюсь, я совсем уж разучилась стряпать бисквиты. Но рискнём попробовать, что вышло. — Грустит женщина и отыскивает специальный нож.

— Остин говорил мне, что не часто бывает здесь. 

— Да. Неприкаянный. — Вздыхает и начинает резать торт, подношу тарелочки и натираю их врученным мне полотенцем. — На самом деле, он очень хороший. — Смысл этой вдруг брошенной фразы мне не ясен. Она пытается убедить меня или успокоить себя?

Факт на лицо, обе женщины не в восторге от того, что в их доме появилась замужняя девушка. Не совсем понимаю, в чём проблема, точнее совсем не понимаю, в чём мой промах. В этих стенах, в каждом углу будто бы клубится тяжёлый туман таинственности, в моей голове зреет столько вопросов, но стыдно задать их кому-либо, особенно обитательницам этого дома. Не знаю, решусь ли задать их Остину, так или иначе, нужно дождаться аудиенции с ним.

— Он — замечательный человек. Я таких, как он, никогда не встречала и точно знаю, больше не встречу. Знали бы Вы, как много он сделал для меня, сколько раз помогал и спасал. Спасибо Вам за него, — произношу это с искренностью, и Рози смотрит на меня с застывшими в глазах слезами.

— Ты славная. А все эти девицы... Эти хищницы... У него и так в душе разлад, а они в ней всё только больше разворотят, даже не постараются понять, что и к чему у него на сердце. Ты им его не отдавай, ладно? Тебе удалось понять, как у него внутри всё устроено. Ведь так? — Она смотрит на меня с такой нескрываемой надеждой, что я робею невольно и затаиваю дыхание. А ведь да. Кажется.

— Не уверена. Он такой сложный, в нём столько граней, и все разные.

— Расскажи мне. — Откладывает всё в сторонку и вглядывается в моё лицо.

Раньше она знала его, когда он был мелким озорным мальчуганом, это очевидно. Но сейчас — нет. Совсем не знает. Эти две женщины, которые объективно лучше меня и опытнее во многом, эти женщины ему чужие. А вот мне известны все его трещинки, как в песне Земфиры, я знаю лазейки и потайные двери его души, знаю куда не следует лезть, и куда можно проникнуть и даже задержаться. Чувствую, где с ним нужно очень громко, где исключительно сквозь смех, где нежно и шёпотом, а где и вовсе в молчании. Почти наизусть его знаю, как и он меня. Мне стоит подумать только, а он уже озвучил мою мысль. Да, с ним сложно, но мне лестно осознавать, что мне всё же удаётся с ним совладать. Получается понимать с полуслова, с полувзгляда, узнавать о том, как ему тяжело и плохо по одному только наклону головы. И дарить спокойствие, когда ему нужно. Да, всё это мне удаётся делать с ним и для него. Как бы мне хотелось любить его душу и не знать его тела. Но не выходит. И я схожу с ума.

— Порой он — исключительный злодей, но зато он никогда не лицемерный святой. Поверьте, Остин — лучший из людей. — Хоть сам себе он порой в тягость и несётся от себя самого на бешеной скорости, сам не зная куда.

— Хвала всевышнему. — Выдыхает она с облегчением. Неужели ей так нужно было услышать от малознакомого человека подобное мнение о своём мальчике? — Ну пойдём в столовую, хватит с них. Бери две тарелки. — Сама она тоже берёт две тарелки в одну руку, а второй умудряется захватить огромную миску с шоколадным соусом.

Когда возвращаемся в комнату, издалека замечаю между двумя красивыми людьми напряжение и искры гнева, летящие из глаз. Скандала совершенно не было слышно, но очевидно — между матерью и сыном состоялся напряжённый и крайне неприятный диалог, у Остина даже забегали желваки и руки сжались в кулаки. Он, как и его мать, в гневе выглядит бесподобно обворожительно; они выпрямляются на стульях и замолкают, едва заметив наше появление в комнате. 

Оба не успели настоять на своём, но начало войны уже положено, и мы с Рози помешали первой кровопролитной битве. Остин хмурится, а его мать демонстрирует безупречную улыбку, в которой я вижу одну лишь лживость, но вот глазам женщины не удаётся скрыть от меня тревогу. Занятно. В другие урановые глаза попросту не решаюсь взглянуть, надеюсь, он ещё не слишком пожалел о том, что привёз меня сюда. 

Рози подходит к ним, ставит перед каждым по тарелке с десертом, поливает торт соусом, но даже самое сладкое угощение не поможет воцариться перемирию между двумя враждующими божествами и не подсластит горечи их претензий друг к другу.

— Сейчас принесу чай.

Мне хочется кричать: "Останься, не покидай меня, не оставляй им на растерзание", когда Рози уходит на кухню. Но вместо этого крика, молча сажусь на своё прежнее место, ощущаю себя очень лишней в этой комнате. Остин держит свой гнев, ковыряет кусок торта и молчит, его мать внимательно смотрит в окно, словно там за ним есть нечто такое, чего она не видела прежние 20 лет своей жизни, или сколько она уже тут живёт?

— Здесь невообразимо красивые места. — Выдавливаю робко, и его мать обращается ко мне в растерянности, мне удалось совершенно случайно застать её врасплох, и только замечаю грусть в её лице, как тут же на него натягивается притворная улыбка. Сын явно превзошёл мать в умении надевать маски и скрываться за ними. 

Элен продолжает молчать, в подрагивании её тонких белых пальцев улавливаю нервозность. Она была так увлечена своими мыслями, от чего попросту не расслышала, что именно я сказала, и улыбается просто из соображений этикета, как бы выражая участие и заинтересованность в диалоге, на который ей совершенно плевать.

— Завтра сходим с тобой к озеру, — бубнит сын, и мать бросает на него колкий взгляд, он смотрит на неё, говоря всем своим видом: "не нарывайся".

— А вот и чай, мой фирменный травяной сбор. А вы чего совсем торт не едите? Не удался?

— Очень вкусный, — заявляет Остин, который даже ложки не облизнул. Тётушка не обижается, только вздыхает, понимая, что дело вовсе не в торте и уж тем более не в ней.

— Любишь травяной чай? Или может быть сварить тебе кофе?

— Что Вы, обожаю. У моей мамы в саду растёт мята и мелисса, она тоже постоянно делает разные сборы. Ваш чай пахнет просто чудесно, заставляет вспомнить о доме.

Остаток вечера за столом болтаем только я и Рози. Остин пару раз вяло и нехотя подключается к беседе, стараясь не смотреть в сторону матери. То и дело потирает переносицу. Элен даже не пытается принять участия в разговоре, улыбается, но думает о своем тяжёлом и то и дело смотрит на сына.

— Я пойду. Занесу вещи. — Прилетает вдруг.

Догадываюсь и предвижу минимум три выкуренные сигареты. Хочется его спасти, но не знаю как.

— Уже поздний час. Вы оба, наверняка, устали с дороги. Пойдём, покажу тебе твою комнату, — предлагает Рози, и я хвалю небо за возможность сбежать из-за стола.

— Благодарю за приём и потрясающий ужин. Всё было очень вкусно, — обращаюсь сразу к обеим дамам.

— Доброй ночи, Дарья. Рада, знакомству, — произносит холодная Элен Эймс.

Толстушка проводит меня на второй этаж огромного дома и заводит в большую комнату с красивой мебелью и деревянными панелями на стенах. Интерьер, как с картинки. Солидный. Дорогой. Внушительный. Страшно прикасаться ко всему этому убранству.

— Тут туалетная комната. Полотенца, халат, тапочки. Всё, что может понадобиться. Чувствуй себя, как дома. — С последним точно не выйдет...

— Спасибо.

Тётушка кивает, трогает меня за руку, улыбается и покидает комнату, закрыв тихонько дверь. Обхожу люксовые хоромы, заламываю руки. Что я творю, и что вообще здесь делаю, в этом доме, в этой семье? Не в том месте и не в то время оказалась. Раздаётся тихий короткий стук в дверь, холодею внутри, допуская мысль, что это может быть Мисс Эймс. Выдыхаю с облегчением, только когда в комнату заходит Остин.
Он грустно улыбается моей реакции. Ставит принесённую сумку.

— Это я, без паники. Вот такой вот вечерок. Как ты? — Чувствую запах сигарет.

— Мне-то что. Ты как? Три сигареты?

— Три. И не обращай внимания на мать. С ней бывает непросто. Она на самом деле... Ну... Адекватная. Просто не ожидала, что сынок привезёт в дом чужую жену.

— Как и предрекала, я совсем ей не понравилась, и дело тут вовсе не в моём замужестве. — Сажусь на край кровати.

— Ошибаешься. Ты не можешь не нравиться. — Садится рядом. — Заметила, в какой она была панике, когда увидела кольцо? И Рози тоже хороша. — Фыркает со смешком и валится спиной на кровать. Вздыхает, трёт ладонями лицо. — Думал, будет хуже.

— Думал или надеялся? — Всё было на самом деле спланировано им до мелочей. И сейчас он ухмыляется тому, что шутка удалась, и он вдоволь поиздевался над нами троими!

— Классно, что ты здесь. В этой обстановке. Занятный выдался денёк.

Толкаю его в бок и ерошу ему потемневшие от влаги холодные пряди.

— Занятно ему!

— Завтра будет ещё веселее, наверное. — Негодник, расшатывает мои нервы.

— Я скачаю себе Токкату D-Moll BWV-565, на всякий случай. Поначалу мне показалось, эта композиция идеально подходит твоей маме.

— Поначалу?

— Да. Без шуток. Она... Как бы так объяснить? За столом она в один момент, едва уловимый миг, не успела надеть маску, и я увидела её настоящую. Очень быстро и мельком. Но этого было достаточно, чтобы начать воспринимать твою маму через Piano Sonata No. 14 Op. 27 No.2 Moonlight I. Adagio sostenuto. — У этой женщины тяжёлая история.

— Забавно.

— Что тут забавного?

— А то, что я тебя частенько воспринимаю через Бетховена. А вообще есть одна прелюдия, она в точности передаёт звучание твоей души, тебе она скорее всего и будет знакома под таким названием — "Душа". И тут тоже есть одна забавность...

— Какая же?

— Произведение написал Rolf Lovland и верное название: "The Song From A Secret Garden". Теперь понимаешь, почему я с такой уверенностью заявил в самолёте, что готов поселиться в твоём тайном саду? Всё дело в том, что я знаю, как он звучит и насколько прекрасен. — Парень очень нежно улыбается и продолжает. — Красивая, нежная, глубокая и добрая музыка, немножко печальная, но всё-таки восторженная, воодушевляющая. Прямо, как ты. — Млею от его слов.

— Ладно, прощаю тебя, чтобы ты там не натворил. — Хохочет, качает головой, негодуя на мою неспособность принимать комплименты. 

Валюсь рядом на кровать. Лежим немного молча, и это молчание исцеляет, возрождает силы. Мне хорошо с ним в молчании, и в радости, и в печали... Всегда очень хорошо с ним.

— Признаюсь, мне весь вечер хотелось тебе как-то помочь, спасти тебя.

— Меня-то? — Чересчур самоуверенный! — Да и от кого? От моей же матери? — Чуть улыбается. — У нас с ней не самые простые отношения, но она не так плоха. Правда. — Оба задумываемся о своём. Меня посещают размышления о том, стоит ли лезть к нему с расспросами. — Пойдём со мной. — Встаёт с кровати, разминает плечо и подаёт мне руку. Я давно уже привыкла следовать за ним в танце без вопросов "куда" и "как", просто слепо доверяя и даже не спрашивая "зачем". Вот и сейчас, в какие бы тёмные чертоги он не повёл меня, буду шагать за ним смело.

Однако мы не спускаемся в подземелья, напротив, пройдя по коридору, достигаем крутой деревянной лестницы. Двоим подниматься по ней довольно тесно, так что провожатый пропускает меня первой. Топаю по ступеням в надежде, что моя пятая точка смотрится прилично. Мешкаю на финальной площадке у двери, но Остин делает движение рукой, показывая тем самым, что вовсе не против того, чтобы та была открыта мной. 

Открываю очень массивную дверь, совсем без скрипа петель, свойственного старым домам, отсутствие скрипа даже как-то смущает. Захожу в огромную комнату с высоченным сводчатым деревянным потолком. Балки. На двух стенах в противоположных сторонах громадные окна. Множество стеллажей с книгами. Внушительно...

— Если читать то же, что и остальные, начнёшь думать как все. Судя по твоим книгам, ты особенный.

Много винилов, дисков, проигрывателей, акустических гитар. Рояль! Чёрный...

На паркетном тёмном полу шерстяной ковёр. Мебель в дереве, изголовье кровати с каретной стяжкой, огромный стол, за которым давно никто не сидел. Несколько кожаных кресел, хотя едва ли он зависал тут с друзьями. 

Пока осторожно осматриваюсь и восторгаюсь стилем пространства, лаконичностью деталей и атмосферой, он стоит молча и опирается плечом о книжный шкаф у входа в комнату.

— Ты первая девчонка тут. Непривычно такое наблюдать. Чувствую опасность.

Прохожу в глубь комнаты и сажусь в крутящееся кресло. Удобное. Раскручиваюсь, как на карусели. Нет ничего прекраснее порой, чем вот так просто покрутиться.

— Так, значит, ты — опасающийся парень с чердака?

— Вообще-то это — мансарда. — Не важно. Синонимы. — Но ты права. Я — опасающийся сложностей реальной действительности парень, нашедший приют в интеллектуальной жизнь, которая пленила меня легкостью своей схемы.

— У меня всё никак не вяжется твой сценический образ, с тобой настоящим.

— Нет у меня никакого образа, да ещё и сценического. Просто я — плохой парень, который ест арахис на церковном дворе.

— Цитируешь Спаркса? Неплохо. Смешно на самом деле, ведь многие и правда верят в то, что ты такой вот — плохой парень.

— Только давай никого не будем расстраивать, а потому не скажем, что я всё ещё воспитываю себя не под вкусы окружающих. Пускай даже не надеются, что когда-нибудь я заживу так, что буду делать хорошее, а не стараться не делать плохого. — Хмыкаю. Меня не перестают забавлять наши с ним аллюзивные беседы.

— Помнится, кто-то из мудрых сказал, что числиться негодяем даже хорошо. Это защищает тебя от человеческой подлости: сущности повышенной конкурентоспособности как бы узнают в тебе демона рангом повыше и уходят от тебя прочь, гнобить тех, в ком угадываются хоть какие-то благостные черты. — Остин выгибает бровь, а я меняю тему. — Кстати о мудрых мыслях. Эти книги... Неужели все прочёл?

— Нет. Просто для антуража стоят. 

— Литература — лучший способ игнорирования жизни, в этом всё дело?

— Нет. Всё дело в том, что в отличие от жизни, в книгах процент самобытных людей по отношению к тривиальным весьма высок.

— Хах. Ладно. Теперь хотя бы понимаю, зачем ты привёл меня сюда — показать это и окончательно меня дезориентировать в отношении себя.

Отрицательно качает головой. Подходит к одному из чёрных ящиков и достаёт пачку фотографий. Берёт кресло-мешок, подкидывает его поближе ко мне, плюхается рядом. Последние закатные лучи солнца красиво освещают ему лицо, падают на пряди. Любуюсь.

— Вот, что я действительно хотел тебе показать. — Протягивает фото. Вижу двух голопузых мальчишек лет 4 и 7, один повыше, другой пониже, стоят рядом с уже пухлой, но ещё свежей Розой, оба хохочут и держат по огромной рыбине. — Вот тут какой-то из праздников. — На снимке много воздушных шаров и улыбчивая троица: братья и Роза.  — А это мы в школе. — И снова женщина в кадре. В этот момент суть запрыгивает на меня дикой кошкой, и от её острых коготков мне становится холодно и неприятно.

Он показывает мне ещё много разных фотографий, но лишь на двух из них фигурирует мать. На обоих кадрах запечатлены какие-то приёмы. Братья выглядят деловито, одеты в строгие костюмы. Каменные лица. 

Отца на фото Остин мне так ни разу и не показал, решаю не спрашивать.

— В детстве с матерью бывало хорошо, но крайне редко. — Задумывается. — Раза два, пожалуй. А мне была нужна близость, а не её суррогат. — Вздыхает. — До шести лет, родителям никак не удавалось донести до меня, что Роза мне не мать. Та ещё история. По секрету скажу, что до сих пор отношусь к ней с сыновьей теплотой, хоть она мне и не родня вовсе. Чудесная женщина. Всегда чётко знала своё место и никогда не позволяла себе излишней вольности или ласки. Она просто выполняла свою работу: делала со мной уроки, водила в школу, обливала зелёнкой после побоищ и передавала приветы от вечно отсутствующих родителей. До шести жилось почти хорошо, но как только в башку мне с ожесточением вбили железный гвоздь данности, мне стало жить одиноко. Понимаешь? Вот я и открестился от идеи близости как таковой. Я сейчас не давлю на жалость, ты не подумай. Просто говорю, как есть.

Вот он. Богатый ребёнок, у которого было всё, кроме любви и ласки. Вот почему он такой. Теперь очень многое становится ясным, наконец-то у меня рисуется его полный внутренний портрет. В нём много нежности, трепетной ранимости и теплоты, но он не умеет давать этому выход. Или, скорее, опасается давать всему этому волю. Поэтому ограничивается только плотскими утехами. Его субличности подсказывают ему закрываться от всего, что может действительно причинить боль. Он недолюбленный ребёнок, который сам не решается любить. Чувственный человек, запертый в пустой комнате, ключ в его руках, но он не хочет отпирать дверь ни для того, чтобы впустить кого-то, ни для того, чтобы самому выйти к кому-то. А всё же я постучу в эту дверь. Приникну ухом и подожду.

— Теперь я тебя лучше понимаю. Чувствую. — В лучах заката опять изучаю его внешний портрет до линии над переносицей, хотя и так знаю все его самые мелкие, порой дурацкие, но такие говорящие приметы. Я всё ещё не знаю его по-настоящему, пока в моём распоряжении лишь наброски его масштабного внутреннего остова.

— Разве только теперь? — Его глаза играют озорными искрами, в то время как в моих стоят слёзы. 

— Теперь гораздо лучше.

Отныне никогда не задамся вопросом, из какой темноты он приходит ко мне, просто всегда приму его, обогрею и дам приют. У этого человека я никогда ничего не попрошу. Но вот сама дам ему всё, что от меня потребуется, останусь для него уютной обителью, гаванью ждущей и всегда принимающей. Мне важно то, что со мной он находит умиротворяющий покой, несмотря на все внутренние бури. Нравится смотреть на его красоту, и видеть все прелести не только внешности, но и красоты его души. Мне так мало для счастья надо — просто любить его, принимая его наполненность и всю его пустоту. Теперь я люблю его не как в начале нашего знакомства. Не больше и не меньше, а попросту по-другому. Глубже. Полнее. Не как прекрасного принца, бунтаря-негодника и недосягаемого музыканта, теперь я люблю его, как до боли родного человека, известного мне до мельчайшей черты, и которого при этом не знаю от слова — совсем.

— Мне сегодня трудно с тобой говорить, Ди. Иногда так бывает. Трудно высказаться, как когда давно не видел человека, но при этом нет ничего нового, о чём можно было бы рассказать. Или даже, когда есть, чем поделиться, но ты не имеешь ни малейшего представления, с чего именно начать. Я так много всего хочу тебе рассказать. Но... — Отрицательно качает головой, пожимает плечом, вздыхает и кладёт пачку фото на пол. До дрожи хочу его обнять...

— Раз не можешь говорить со мной, тогда просто помолчи со мной. — Сползаю с кресла и сажусь напротив него на ковёр, чтобы быть с ним не только на одной волне, но и на одном уровне. Сажусь в позу лотоса. Он заглядывает в меня глубоко-глубоко. — Закрой глаза и просто помолчи. — Закрываю глаза первой. — Я с тобой. — Это классная практика, помогает угомонить потоки бесчисленных внутренних терзаний. Остина хватает секунд на двадцать медитации, потом он издаёт звук храпа. Открываю один глаз. Дурака валяет!— Да ну тебя! — Хлопаю его по руке, и быстро встаю.

— Эй, ну куда ты? — гогочет. — Пошутил же.

— Тоже вдруг захотелось захрапеть. И это не шутки. Доброй ночи, чердачный отшельник. — Машу ему рукой, не оборачиваясь.

Надо отпустить все эмоции и пережитки этого дня. Долго стою под душем, делая струи воды то горячими, то холодными. Сушу волосы феном, самая эмоциональная осень из всех, какие со мной случались. Валюсь в кровать и переслушиваю Autumn - Joep Beving как и многие прочие из его вещей и думаю, думаю, думаю. О своей судьбе и судьбах других людей. Жизненных переплетениях, сплетениях, узлах, разрывах. Тяжко... 

Сажусь на край постели, подпираю коленкой подбородок и смотрю в окно. Болтаю свешивающейся с кровати ногой. Хочу рисовать, но не знаю, что именно изобразить. Стагнация.

Тихий даже не стук, а щелчок в дверь, и мои губы тут же расплываются в улыбке. Свешиваю и вторую ногу, опираюсь на руки. Дверь приоткрывается.

— Так и думал. — Мало того, что мне не удалось заснуть, так ещё и в добавок ко всему его ухмылка заставляет проснуться моё либидо.

Заходит в полумрак комнаты, прикрывает за собой дверь и подходит ко мне. Наклоняется, обхватывает горячими пальцами мои ледяные лодыжки, садится на корточки, склоняет голову, укладывается лбом на мои колени и щекоткой, подобно песку, рассыпает по ним свои пряди. Много тягостных дум в этой светлой, дурной и тяжёлой голове. Ничего не спрашиваю. Молча, нежно провожу ладонью по его волосам, ласкаю шею. Мальчик, переполненный лишениями. Моё сердце сжимается, хочется плакать, когда он такой. Гладит мои щиколотки и голени.

— У тебя красивые пальчики на ногах. — Щекочет. Пищу и брыкаюсь. Раз начал дурачиться, значит, поглаживания помогли. Во всяком случае уж точно пошли на пользу. — Хочешь какао?

— Угу. — С ним я всего хочу.

Кивает в сторону "пойдём", встаёт и выходит из комнаты. Полуночник дожидается меня за дверью, пока я набрасываю белый халат и обуваю гостевые тапочки. Стараюсь ступать на цыпочках и крадусь мышкой. Остин идёт спокойно и довольно шумно.

— Они в другом крыле дома. Не услышат. — Киваю, но всё равно продолжаю ступать тихо.
На кухне включаем только подсветку острова. Остин находит и поджигает несколько свечей, явно для меня старается. Смеюсь над любителем какао, пока наблюдаю за его тщетными поисками всех необходимых ингредиентов. Усаживаюсь поудобнее на уголок столешницы и хохочу. Ещё минут десять подшучиваю над ним всеми возможными способами, но в итоге он всё же находит заветную пачку какао. К моему искреннему удивлению, с молоком и белым шоколадом оказывается куда проще и быстрее.

— А корица?

— Продолжаешь издеваться, м да?

— Посмотри там. — Киваю на выдвижные ящички, рядом с которыми стоит несколько банок, в одной из которых узнаю лавровый лист. Остин открывает один из них и тут же достаёт нужную нам корицу, комично изображает ужас на лице и, указывая в мою сторону пальцем, произносит шёпотом:

— Ведьма!

Спрыгиваю со столешницы. Показываю ему обряд очищения со свечой и лавровым листом. Горит равномерно, делаю вывод с умным лицом, относительно чистоты атмосферы. Остин наблюдает за мной, как ребёнок за фокусником. Мне опять смешно.

Готовим какао по привычному нам алгоритму, где у каждого есть своя устоявшаяся и наработанная опытом зона ответственности: я подготавливаю все составляющие, соблюдаю последовательность и слежу за пропорциями, Остин помешивает содержимое ковша ложечкой.

— Кто это хозяйничает на моей кухне? — С этими словами Роза зажигает основной свет, и я вздрагиваю. — И как это ты тут очутился? Да ещё и с ложкой у плиты! Это что у тебя там, ковш? Он что — готовит? — Выпучивает она глаза.

— Да. — Не знаю, почему прыскаю смехом. — Варит. Какао.

— Шутишь? — Таращится женщина.

— Какао — не та вещь, над которой можно шутит, Роуз. — Гордо расправляет плечи дуралей.

В итоге варим какао на три порции, уплетаем торт и я рассказываю о том, что Остин в действительности хорошо и умело готовит. Конечно же пускаю в ход самые смешные детали и подробности его обучения, от души ржём все втроём, женщина не перестаёт удивляться тому, что мне вообще удалось его завлечь на кухню, не говоря уже о кулинарии. Рассказывает мне о его проказах на кухне, когда он был ещё маленьким. В итоге, пока мы обе хохочем, держась за животы, Остин делает недовольное лицо, закатывает глаза и ехидничает своим прищуром, но мне нравится смеяться над ним в его же присутствии, и отмечать тот факт, что его действительно попустило, он расслабился, развеселился. 

Вот теперь это мой Остин. Узнаю. Щёлкает меня ложкой по лбу, когда я раскрываю очередную смешную тайну о нём, да — это точно он. Его зубастая улыбка, от которой я опять стискиваю бёдра. Хохочем, ударяю его по плечу. Он тоже то и дело меня касается, толкаясь. Мне так хочется тактильности с ним, так хочется до него дотрагиваться. Но приходится себя одёргивать.

Признаюсь Розе, в том, что похожий шоколадный торт обожает мой отец, вот только мы настаиваем вишню в коньяке, и делаем коньячную пропитку. Остин интересуется можно ли заменить коньяк на виски, и после моего заверения, что можно, клянётся, что это будет тот самый торт, съев который, он будет готов умереть. Роза вызывается испечь такой торт для него и берёт с меня слово, что я такого торта делать не стану, чтобы не лишать его повода ещё раз навестить её, ну и не умирать раньше времени. После этих её слов, сказанных с улыбкой, но грустью в глазах, решаю их оставить наедине. У нас с ним остаётся хоть и немного времени, а всё же успеем наговориться, а вот с ней поговорить ему нужно сегодня, и лучше прямо сейчас.

— Я всё же пойду спать. А вы тут договоритесь о дате его сладкой шоколадной "смерти". — Остин с признанием кивает мне и принимает моё тактичное ретирование.

— Сладких снов, милая, — ласково произносит толстушка. По привычке передаю опустошённую кружку Остину, тот принимает её. — Что за шутка? Он, что, у тебя и посуду моет?

— Вам многое предстоит о нём узнать. Сам расскажет. — Подмигиваю ему и хлопаю по плечу. — Доброй ночи. — Прощаюсь с обоими и покидаю кухню. 

Признаться честно, мне дико хочется притаиться за углом и подслушать, о чём они будут говорить, станут ли обсуждать меня? Вероятнее всего станут, и мне очень интересно, что именно он посчитает нужным рассказать обо мне, а что решит утаить. Какие из моих черт он находит значимым, а какие ставит на второй план? Хочется, чтобы с его слов прозвучало хотя бы короткое повествование о том, кто я и какая. Мне почему-то жизненно необходимо, чтобы история моей сути зарождалась исключительно в его голове, собиралась в его мысли, складывалась в слова его словаря и, наконец, появлялась на свет в сопровождении тембра его голоса. Но не решаюсь задержаться, медлю, мешкаю, а всё же ухожу в комнату, открываю окно, впускаю холодный запах влажного осеннего леса, валюсь на кровать и, как ни странно, почти сразу же отрубаюсь.

В шесть меня будит гулкий хлопок, доносящийся с улицы. Скатываюсь с кровати, подхожу к окну и понимаю, что это хлопнул дверью Остин, отправившийся на традиционную пробежку. Застаю его затылок и плечи, скрывающиеся за углом каменной изгороди. Глазею на густой изумрудный лоснящийся газон, идеальная лужайка из далека представляется блестящим зелёным бархатом.

Неторопливо провожу все утренние процедуры, заползаю ступнями в белоснежные пушистые тапочки, запахиваю махровый халат и спускаюсь на первый этаж. Никак не могу найти свою обувь. Пробираюсь через давящую тишину, подражая ей изо всех своих сил. Проскальзываю сквозь входную дверь на улицу. Первым меня встречает сырой густой холодный воздух, следом за ним, робкие солнечные лучи, огромные кипарисы, раскидистые ели-гиганты и сосны великаны. Прохожу по шуршащей гравием дорожке, немного медлю у самой кромки, и всё же решаюсь ступить босыми ногами в цепкую траву. Холодно. Утопаю в свежести зелени напитанной горным дождём, чувствую силу и нежность природы. Её величие в такой простоте. Удивительное в обыденном. Прохожу по газону к цветам, склонившимся под тяжестью капель почти к самой земле. Аккуратно и ласково помогаю поднять им головы. Они словно бы в благодарность насыщают воздух вокруг меня тонким приятным ароматом. Так тихо. Мирно. Я счастлива быть здесь. Сейчас. Счастлива быть.

Слышу шум приближающихся шагов, отвлекаюсь от цветов, выпрямляюсь и вижу его. Он давно заметил меня издалека и теперь, не скрывая своего удивления, ко мне приближается обладатель эталонного спортивного тела. Одет так, как элитный спортсмен из рекламы "Nike". Шикарный. Заметно вспотевший, пышущий энергией и силой.  Останавливается у кромки газона, выключает музыку.

— Что ты делаешь, Бэмб?

— Знакомлюсь с твоим духовным миром. — Смотрит на меня, как на неведомое существо. Чудилу, словом.

— Иди-ка сюда. — Шурша травой, приближаюсь к нему. Как только подхожу, он присаживается на корточки.

— А ты что делаешь?

— Забочусь о твоём физическом здоровье, пока ты увлечена здоровьем души. — С этими словами он касается горячей рукой моей ледяной щиколотки, приподнимает мне ногу и обтирает мою ступню от влаги своим полотенцем. Хихикаю. Пытаясь удерживать равновесие, опираюсь рукой на его твёрдое мускулистое плечо. С появлением этого парня моя жизнь каждый раз становится теплее и комфортнее. Обувает мне тапочек. Проделывает фокус и со второй моей ногой. Выпрямляется в полный рост. Тону в бездонных ртутных озёрах его глаз, настолько красивых, насколько и губительных. Вот они — два самых глубоких и великолепных озёра Канады...

— О чём думаешь?

— О Лохнесском чудовище. — Потоки моего сознания не перестают его забавлять.

— Пожить бы в твоей голове.

— Есть такая песня! — Начинаю напевать ему в кривом английсоком переводе песню Земфиры — Жить в твоей голове. Усмехается в моменте "и убить тебя нечаянно".

— Пойдём в дом, ты должна это видеть.

Шуршим щебёнкой, проходим в дом, и он первым делом подталкивает меня в направлении гостевой уборной. Пребываю в догадках относительно того, что же мне предстоит увидеть.

— Смотри. — Отступив на шаг, он берёт меня за руку и подводит к зеркалу, располагая перед собой. 

Оба смотрим в зеркальные отражения, я смотрю на него, он на меня. Вскинув бровями, указывает мне на мой нос. Присматриваюсь и вижу жёлтую пыльцу, легшую сердечком на кончик носа. Забавно. Оба смеёмся. Тянусь рукой смахнуть её, но Остин ловко перехватывает мою руку и не позволяет осуществить задуманное. 

— Оставь! Мне нравится. Теперь стало понятным, как природа выделяет лучшую из дриад. — Смущаюсь. Тянусь второй рукой к носу. — Ладно, ладно, понял. Позволь уж тогда мне избавить тебя от метки. Просто не могу упустить возможности потрогать твой очаровательный нос. — Пара тёплых касаний указательным пальцем по коже, и сердечко исчезает. — Ну вот, никто не догадается кто ты такая, твоя истинная суть останется моим секретом. Эта тайна умрёт со мной, клянусь, никому тебя не выдам.

— Балда! — Ударяю тыльной стороны ладони по его прессу и покидаю ванную комнату, он опять жонглирует моими чувствами, мыслями и в конечном итоге ещё и гормонами. Какой же он рельефный и крепкий. Приятно взмокший. Весь такой запретно-сладкий! Господи боже, во мне трепещут миллиарды бабочек, страшное ощущение.

Повторно принимаю душ, с идеей спрятать под холодными струями изнывающее от сексуальной жажды тело и угомонить разного рода навязчивые идеи и желания. Одеваюсь. Крашусь. Спускаюсь на первый этаж.

— Доброе утро. Присоединяйтесь. — Любезной улыбкой встречает меня в столовой мать того, кого нигде не видно и не слышно.

— Благодарю. — Осторожно наливаю себе кофе из кофейника, Остин такой кофе не оценит скорее всего.

— А вот и панкейки с сиропом. — Укладывая мне на тарелку, произносит хоть и мягко, но настойчиво Рози, желающая накормить до отвала всех и каждого.

Прислушиваюсь в надежде расслышать приближающегося к нашей женской компании парня. Безуспешно.

— Такие воздушные и вкусные. У Остина получаются такие же, а вот у меня они совсем не удаются. Очень вкусно!

— Простите, я не ослышалась. Остин и панкейки? — Переглядываемся с Рози.

— Да, он отлично готовит, и не только панкейки, ну, когда в настроении, конечно же. — Посмеиваюсь. Да, он такой. В качестве ответной реплики от неё звучит лишь задумчивый хмык.

— Как Вам спалось?

— Чудесно. Вчера быстро заснула. Здесь тихо, очень непривычно после Нью-Йорка, этот город шумит, не переставая, даже ночью. То рычит, как зверь, то плачет как ребёнок.

— Да у нас тут всегда спокойно.

Дальше диалог как-то неуклюже рвётся, и я молча пью кофе. Не отказалась бы от кружки фирменного напитка от Остина. И куда он только подевался? Смотрю в окно.

— Вы не сердитесь на меня за вчерашнее недоразумение? — Вот так озадачила.

— Нет, что Вы. 

— Я просто никак не ожидала увидеть девушку, да ещё и с кольцом на пальце. Кстати, как давно Вы замужем?

Решаюсь не уточнять, что свадьба ещё только предстоит.

— Мы вместе уже пять лет.

— Стабильные счастливые отношения? — Копает.

— Именно так.

Продолжаем пить кофе. Пик эмоции в этой женщине прошёл.

— Часто разлучаетесь с ним? — Что именно она хочет откопать?

— Случается. Раньше у него часто были командировки. — Умалчиваю, что последние четыре года он не работает.

— И как вы справляетесь с любовью на расстоянии? — Любовью? Стараюсь не нахмурить брови.

— Интернет очень выручает. Мы созваниваемся и переписываемся. Так что разлука ощущается нами не очень остро.

— Говорят, любовь, равно как и её отсутствие, меняет людей. — Всё же хмурю брови. — Так Вы в штатах на заработках?

Ну что она роет? Что ей вообще нужно от меня? Допрос с пристрастием!

— И да и нет. Для меня это в большей степени творческий проект. Но если всё получится, и задуманное притворится в жизнь, полагаю, можно будет рассчитывать на приятный бонус в виде финансов, но деньги для меня далеко не самое важное. — Как оказалось.

— Остин так же размышляет всегда. Ему важно только его самовыражение. — "Также", "только". Вскипаю.

— У Вас потрясающий сын. Невероятно талантливый музыкант и очень добрый человек.

— Что же, вероятно Вы знакомы не с тем Остином, с которым знакомы все мы. Не поймите меня не правильно, я очень люблю своего ребёнка. Но даже мне, как матери, порой трудно принять его таким, какой он есть. Не говоря уже о том, чтобы его понять. — А вот я совершенно не понимаю её. И, да, она права, мы о разных людях говорим. — Будьте с ним осторожнее.

— Не понимаю, о чём вы?

— Он слишком эгоистичен. И часто не желает думать о тех последствиях, которые могут возникнуть в результате его поступков. Может казаться, что он целеустремлённый и очень упертый, на самом же деле он попросту жесток. Стоит отдать ему должное, своих целей он не оставляет, всегда добивается своего. Но, опять же, с людскими судьбами при этом не считается совершенно. Поймите, я просто хочу предостеречь Вас, поскольку знаю своего сына, как никто другой. — Открыв рот, молча смотрю на неё и замечаю в её лице, как ни странно, обеспокоенность. Неожиданно. — Мой сын — не лучший претендент на роль друга, и приятель из него весьма спорный. Единственный совет, который хочу и могу Вам дать: держитесь от него подальше. Надеюсь, Вы к этому совету прислушаетесь и поступите правильно.

Хлопок входной двери выводит меня из шокового состояния. Не верю своим ушам, она действительно сказала мне всё это? Неприятно обескуражена. Остин проходит в гостиную, и первым делом смотрит на меня, тут же недовольно вздыхает: по моему лицу ему становится ясна вся ситуация, но он не желает ввязываться в диалог, решает просто меня от него избавить, и тем самым спасти.

— Готова идти?

Натыкаюсь на беспокойный взгляд его матери. Перевожу фокус внимания на посуду.

— Да, только... — Не знаю, что делать с чашкой.

— Оставьте. —  Улыбается и старается изо всех сил быть радушной. Старается.

— Спасибо. — Встаю из-за стола. Киваю Рози, чей взгляд скачет между мной и "её мальчиком".

— Буду ждать тебя снаружи. — Остин адресует слова мне, но смотрит при этом на мать. У них опять зрительные баталии, эти двое умудряются говорить друг с другом глазами. Не говорить, скорее, уничтожать друг друга взглядом.

Пока надеваю свитер и куртку, из головы никак не идут её слова. Никак не пойму, о чём шла речь. Как это она не может принят такого как он? Главное почему не может? На душу ложится валун, врученный мне фразой этой каменной леди. В этот раз кеды встречают меня в прихожей, заканчиваю с экипировкой и покидаю пространство дома. Остин дожидается меня, стоя на газоне в том самом месте, где парой часов ранее застал меня. Подхожу к нему, слушая, как свистит мокрая трава из-за соприкосновения с резиновой подошвой моих кед. Остин смотрится очень органично на фоне глади озёрной воды и туманных гор.

— Как прошёл завтрак?

— Неоднозначно. — Всё ещё прибываю в полнейшем замешательстве.

Пока идём по лесу, наслаждаюсь сладковатым запахом хвои и пытаюсь отделаться от навязчивых мыслей, которые мешают мне спокойно жить, словно комары перед грозой.

— Твоя мать просила быть поосторожнее с тобой и дала совет держаться от тебя подальше.

— Ясное дело. — Его не удивляют и ни сколько не задевают её слова.

— Так уж вышло, я начала говорить ей о том, что считаю тебя прекрасным человеком, а она сказала, что я знакома не с тем Остином.

— Ты действительно знакома не с тем.

— Сейчас ты достанешь бензопилу, покрошишь меня на мелкие кусочки возле этого мрачного пня, так и познакомимся? — отшучиваюсь, потому как такой диалог меня настораживает.

— Нет, — грубо отвечает он. — Почти пришли.

Мы идём в обоюдном молчании ещё минут 10 и выходим на холм, с которого открывается великолепный вид на грандиозное в своих масштабах лазурное озеро, которое он любит с детства, и так долго тешился надеждой показать его мне. Вид, как с картинки. Захватывающий. В голос изумляюсь красотой панорамы и искренне благодарю Остина за эту прогулку. Ради такого вида стоило лететь в Канаду! Забываю как дышать на миг.

Изумрудная хвоя, словно пушистое одеяло, окутывает зеркало отражающее небесный свод. У дальнего края вырастают массивные пики гор, ложится мягкий туман. Красота вида заставляет колени подрагивать.

Остин совсем не разделяет моих чувств и эмоций. Не так он себе этот момент представлял... Усаживается на огромный ствол дерева, который тут используется в качестве скамейки. Подхожу и сажусь рядом. Сырой ветерок слезит глаза и холодит нос. Прячу руки в карманы и терпеливо жду, сама не зная чего.

— Мне трудно выстраивать отношения с людьми. Не то чтобы я интроверт. — Задумывается. — У меня нет никаких предрассудков по поводу расы, вероисповеданий и прочей ерунды. Просто... Мне достаточно того, что речь идёт о человеке — хуже просто некуда. Но Люк был совершенно другим. Любвеобильный филантроп, засранец, которому общение давалось с лёгкостью. Он даже с отцом умудрялся ладить. Первенец. Вечно не просто подающий надежды, а всегда их оправдывающий. Он меня порой жутко бесил этой своей идеальностью, и мы часто ругались из-за того, что я не желал походить на него. Подчиняться правилам и нормам семьи. Нормам в твоём понимании этого слова.

— Уф... 

— Последней каплей стало, когда он привёл свою невесту: умницу и красавицу из приличной именитой семьи. С этого момента все начали прыгать вокруг него, словно он Мессия, и вечно ставить мне его в пример. Не помню, с чего вдруг мы зацепились с ним, но он брякнул, будто бы мне никогда не завоевать внимания достойной девушки, потому что я ничего из себя не представляю. Это я сейчас интерпретирую его слова и понимаю, что он имел ввиду, и, собственно, как он был прав тогда. Но на тот момент я был пацаном с комплексом неполноценности, списком приговоров по Фрейду и кучей психологического мусора. Мало того, что выходил из себя по щелчку пальцев, так ещё и не понимал чего делаю, а делал много всякого. В тот период я прибывал в дикой конфронтации с отцом, разругался с матерью, и ссора с ним, с моим единственным по-настоящему близким человеком, меня совершенно дезориентировала в моральном плане. В тот же прекрасный день, так уж совпало, Люк поссорился и со своей благоверной. Они сильно повздорили, и она пришла к нам в квартиру, хотела мириться с ним, просить прощения. Его не было, я был пьян, пытался утопить своё негодование в алкоголе, её моё состояние почему-то не смутило, и она решила остаться и подождать Люка. — Остин замолкает, и я примерно понимаю, как может разворачиваться история дальше. Вариантов не так уж и много.

— Ты же её не изнасиловал?

— Нет. Но мы переспали. Есть такие штуки, одна называется алкоголь, вторая психологические манипуляции. Я знатно напоил её, а дальше — дело техники. Соблазнить её не составило никакого труда. Я всё просчитал, сделал ставку на её уязвимое состояние, устроил всё в лучшем виде, просто потому что захотел отомстить Люку. Доказать, что могу заполучить любую, а его пассия не такая уж и «достойная», как он сам выразился.

— Он застал вас?

— Нет. — Стараюсь не быть предвзятой. — Я протрезвел и понял, каких дел натворил. Осознал. Пожалел о содеянном. Попросил её молчать обо всём. Никому не говорить.

— Но твоя мать как-то узнала, да?

— Она догадалась. Начала допытываться сначала у меня, потом у неё. Моя мать очень умная и мудрая женщина, и она умеет добиться своего. В итоге она вынудила меня рассказать. О её реакции умолчу. Но эта история отпечаталась на мне грязью, и мать видит меня теперь исключительно через призму этого дерьма. Помнишь твой рисунок? Вот почему я так на него отреагировал. — Действительно, удивительное совпадение. Только теперь мне понятно, чей женский образ тогда вдруг возник в моей голове, и отныне я знаю, чьё лицо увидела бы, если бы дама с рисунка обернулась. — Теперь понимаешь, почему она так перепугалась? Думает, история повторяется. Мол, пытаюсь охмурить тебя, попортить твою и ещё чью-нибудь жизнь. Я её вчера пытался переубедить, но она не верит.

— Я тоже.

— В смысле?

— Не верю я в то, что ты способен на такое. Нет. Как бы пьян ты не был, и как бы не злился на брата, ты бы не поступил так. Не верю я в эту историю. Ты явно чего-то не договариваешь. — Молчит и хмурит брови. Понимаю, что права, и сама удивляюсь этому. Откуда мне вдруг достоверно известно, что рассказанная им история — брехня? — Что ты скрываешь? — Молчит. — Если уж и решил мне рассказывать, тогда рассказывай правду. — Всё ещё молчит. Но я терпеливая и умею ждать.

— Ц. — Кусает губу. Решается. — Они с ней были обручены. Умудрились глобально поссориться из-за ерунды, дебильного пустяка: приревновала его к какой-то девке. Заявилась в квартиру с идеей дальше продолжить выяснять отношения, но Люк был на репе в тот момент, она осталась ждать. Женская обида и тишина — страшное сочетание. Наедине с самой собой, она окончательно убедила себя, что у Люка произошла интрижка, решила мстить, под горячую руку попался я, не вовремя вернувшийся с тусовки. Мои попытки отговорить её, не увенчались успехом, во-первых, я был без сил, во-вторых был под кайфом. Буквально овощ. Когда она сама залезла мне в штаны... Короче, хреново сопротивлялся. — Отшвыривает камень. Остин в гневе на самого себя. — Спустя час она осознала, а я пришёл в себя. Её ошибка с моим участием. Решили не говорить о случившемся Люку, ни при каких обстоятельствах не говорить. Но я знал свою мать, она чертовски проницательна, видит всех буквально насквозь, когда те пытаются утаить от неё что-то. Поэтому договорились, что возьму вину на себя, если придётся, поскольку в идеальной биографии порядочной девушки из высокородной семьи это была бы первая ошибка, а в моем послужном списке грехов уже просто не хватало места, одним проступком больше, подумаешь. Мать была шокирована, запретила говорить Люку, на тот момент уже купившему смокинг для свадьбы. Оставили эту тайну на троих. 

Он прибывал в роли злодея, мать в роли судьи, а эта шлюха в роли жертвы!?

Я в полном ауте. Понимаю, что по сути девица использовала Остина в своём плане мести, потом ещё и заставила взять вину на себя, чтобы выглядеть несчастной жертвой в глазах его матери и иметь возможность продолжать встречаться с Лукасом.

— Это и есть та история, что так сильно тяготит тебя, которую ты не решался мне рассказать?

Он не смотрит на меня, поджимает губы и отрицательно качает головой. У меня внутри словно обрывается ледяная лавина. Что может быть хуже? У меня в голове проносится парочка идей...

— Страшно подумать, что ещё могло быть в твоей жизни. Но... эта история. Хорошо, что ты рассказал мне. Теперь я понимаю, кто ты, какой ты человек.

— Аморальный урод?

— Вовсе нет. В начале этой истории ты, конечно, персонаж отрицательный, но в финале — герой уже весьма положительный. — Опять качает головой. — Ты слишком стараешься быть таким, каким тебя видят остальные. Они изображают тебя чёрным волком: чересчур агрессивным, с плохой репутацией, и картинка столь чёткая, что ты и сам уже не знаешь, какой ты на самом деле. А ты чистый, несмотря на то, что тебя поливают грязью.

Он трёт переносицу, а у меня в глаза набегают слёзы. Мне так обидно за него.

— Остин, в тебе есть и черные, и белые клавиши, это следует признать. Как и то, что только все клавиши в тандеме создают красивую мелодию... — Молча встаёт и идёт вниз к озеру, не позволяя мне договорить. Решаю не мешать и дать ему возможность побыть с сами собой, вспомнить кто он. Он потерялся во всех этих характеристиках и нарисованной кем-то репутации. 

Спускаюсь к нему через десять минут. Он стоит на каменистом берегу и запускает камни по воде.

— Ого. 6 раз!?

Молча протягивает мне плоский камень. Забрасываю — всего два прыжка. Ловкач фыркает и усмехается.

— Эй, не смейся. Это у тебя на заднем дворе озёра, можно хоть каждый день тренироваться делать воду твёрдой. — Грустно улыбается и протягивает мне ещё один. Три прыжка. — Ещё пару вёдер камней, и я побью твой рекорд.

— 9.

— Не может быть!

— Меня всегда привлекала идея, что так же можно собирать камни с души и запускать, кто дальше. Тренировался с озёрной галькой, только с ней пока и работает фокус.

— Ты не отчаивайся. Может, и с душевными глыбами повезёт однажды?

— Дело не в везении, а в усердной практике. — Подаёт мне камушек.

Мои дальнейшие попытки заявить о себе в стоункиппинге оказываются провальными. Остин, посмеиваясь, повествует мне о физике процесса. Фыркаю на его умничество, спускаюсь с большого камня и иду по берегу в поисках чего-то попроще, и желательно без массы. Нахожу белое перо. Потрёпанное, мокрое и грязное. Идеально! Кладу в карман куртки.

— Я чуть дальше по берегу лодку подготовил. Там канал. Если тебе не тошно от моей компании, то можем... — Не даю ему договорить, делая шаг в обозначенном направлении

Прохожу вдоль воды. Слышу шуршание гальки. Идёт следом.

— Я тебе не противен после этой истории?

— После правдивой истории — нет. По факту, девица просто использовала твой член в своих целях. Ты смалодушничал, не противостоял сексуальному натиску. Но это всего лишь физиологическая оплошность с твоей стороны. Вот только не пойму, почему ты мне только сегодня рассказал? 

Выходим к плавсредству.

— Просто изначально хотел, чтобы ты знала меня хорошего. Но сегодня вдруг захотелось, чтобы узнала и плохого меня. Всякого. Всего. Вот и рассказал.

— Всего?

Кивает.

— Тогда расскажи о том, что по-настоящему тебя беспокоит.

— Не сейчас.

Смотрю на него, и вижу его моральную усталость, а ещё лёгкий налёт грусти и осадок неловкости, происходящий от недавнего откровения.

— Выходя из зоны, на своём пути ты никогда не встретишь меня в роли отвергающего. Запомни эту простую истину. Я всегда приму тебя, на каждом твоём шагу. Каким бы ты не был и где бы не прибывал, можешь нестись ко мне со всем размахом своего доверия, и ты никогда не разобьешься о стену моего осуждения. — Робко заглядывает в меня. — Иди сюда. — Привлекаю его в объятия, как он обычно проделывает со мной, вот только выходит странно, мне не удаётся исполнить роль большого брата, Остин слишком высокий и крупный. Но я рада тому, что всё же получается его посмешить и морально расслабить. Он охотно принимает на себя не удавшуюся мне роль, сжимает покрепче и целует в макушку.

— Спасибо, Бэмб. Для меня это важнее всего. I am looking for an inspiration and I think I found it in your heart, It's the kind of thing you get when you're not looking, It's the kind of thing you had from the start.

— Это из VAST — Don't Take Your Love Away From Me?

— Ты стала опасно-просвещённой. — Нехотя признаёт мою правоту.

Пока плывём он напевает мне куплет из песни Next to Me - Imagine Dragons:

— There's something about the way that you always see the pretty view overlook the blooded mess, always lookin' effortless and still you, still you want me I got no innocence, faith ain't no privilege I am a deck of cards, vice or a game of hearts and still you, still you want me.

И моё сердце замирает от видов и звучания его голоса.

Парень признаётся о своём желании показать мне ещё одно местечко. Поэтому, вернувшись к особняку, не заходим внутрь, а прыгаем в машину и летим понятия не имею куда.

— Если честно, я долго гуглил это место, на виды рассчитывать явно не стоит. Понятия не имею, как там на самом деле. Скорее всего — паршиво. Так что тебе должно понравиться. — Стебёт меня.

Хмурю брови и вплоть до прибытия никак не могу сообразить, о каком месте может идти речь. Читаю вывеску: "Частный центр реабилитации диких птиц".

— Остин! — Только и могу сказать, когда заезжаем в центральные ворота огромной базы.
Мы три часа тискаем птиц, которые стали ручными и уже никогда не вернуться на волю.

Кто-то из них ослеп, потерял крыло, лишился лапы, но все они продолжаю жить и кажутся вполне себе счастливыми: никаких признаков депрессии, ни единой жалобы на судьбу и сетований на несчастный случай. Перед нами довольные огромные орлы, в прямом смысле слова, улыбающиеся совы, любознательные сычи. Некоторых пернатых удаётся покормить, других подержать и погладить, почти все птицы реагируют на поглаживания, как котики, только что не мурлычут.

Классно проводим время. Травмированные птицы на удивление гармонизируют пространство вокруг себя и умиротворяют. На выходе мне вручают коробочку с перьями, от чего я впадаю в ещё больший восторг. Экстаз усиливается от понимания того, что это Остин заранее договорился об этом бонусе для меня. Замечаю филантропа в момент, когда он стоит у стенда с реквизитами для пожертвования и свайпает экран телефона, завершая банковскую операцию. Он классный. Смогла бы я любить его, не будь он таким красавчиком, а, наоборот, являясь физически неполноценным или даже и вовсе ущербным? Да. Без вариантов. Только "ДА". Точно смогла бы, ведь я люблю его душу.

— Спасибо тебе. Это было... Не могу подобрать слов.

— А мне и не нужны слова, чтобы понимать твои чувства. Рад угодить. И, кстати, я сегодня хоть и не понял, но всё же уловил этот прикол с перьями, да и птицы мне всё больше начинают нравиться. Мне подходит. — Останавливается. — Заметила, как круто изменилось моё мировоззрение?

— Ё-п-р-с-т, ещё бы! — Выдаю на русском. 

— Судя по тону, это что-то из серии "не хухры-мухры"? — Улавливает верно, но произносит так коряво, что я заливаюсь смехом и заражаю его своим весельем.

Отдышавшись после гогота, Остин выдаёт:

— И как я раньше жил? Поверить не могу, что прошло всего два с половиной месяца с тех пор, как мы впервые с тобой встретились, кажется будто бы целая жизнь прошла. Скажу без преувеличения, общение с тобой обогатило мою систему координат. То, что кружится вокруг тебя, тебя увлекает и тебя же ведёт, как ни странно, заполняет зияющую во мне пустоту, о существовании которой, если признаться честно, я даже не подозревал.

— Так значит, рванные паруса не всегда приводят к гибели судна?

— Да уж, подловила. — Он понял, что я помню и понимаю смысл однажды брошенных им фраз. — Парадоксально, но иногда порванные в хлам паруса спасают судно от гибели. Просто... потому что заставляют его замереть на месте и определиться с тем, в каком направлении действительно стоит плыть.

— Хм. — Улыбаюсь. Довольная им, довольная собой.

Пока направляемся обратно, любуюсь прекрасными видами, которые настигают меня повсюду. Местный абориген заруливает в столицу провинции и проводит для меня занимательную экскурсию в Старом Квебеке, где у каждой улочки есть своя история. Он ведёт меня запутанным маршрутом, открывающим самые живописные виды на историческую архитектуру города, особенно впечатляю улицы Sous-le-Cap и Cul-de-Sac, долго любуюсь и восхищаюсь красотой отеля Château Frontenac, затем спускаемся по самой старой лестнице Escalier Casse-Cou к улице Petit-Champlain, которая неспроста является одной из самых фотографируемых улиц, перекусываем в одном из милейших ресторанчиков. Далее перемещаемся в переулок du Trésor, который представляется мне чем-то вроде художественной галереи под открытым небом. Проходим от Нижнего города к Верхнему, и всё это время меня не покидает чувство, будто бы я попала в другую эпоху.

— Ты был прав, когда говорил, что мне понравится. Канада действительно мне подходит больше, чем Штаты. Мне тут значительно уютнее и спокойнее. Как же здесь красиво.

— Да, ты явно вливаешься. И знаешь, мне чертовски нравится, что ты здесь. Это твоё место. Зимой тут тоже есть на что посмотреть, чего только карнавал и ночной парад стоят. Тебя можно не спрашивать о лыжах и сноуборде, да? — Молчу, и он едва дёргает уголком рта, ловлю возникшую у него ямочку на щеке. — Ясно. С тобой это непросто, ты тот ещё — тяжёлый случай, но я научу. А летом обязательно свожу тебя к Монморанси. — Монмо что? Наверное, что-то с пузырьками.

— Не выйдет, — сообщаю с грустью. — Ещё не успеет выпасть первый снег, а я уже вернусь в Россию. — Экскурсовод  мрачнеет.

— Почему не остаться?

— Съёмки со мной почти закончены, выпуск книги анонсирован на начало декабря, по дальнейшим вопросам мы с Сарой договорились общаться по почте. Плюс ко всему, заканчивается виза.

— Не стану комментировать твои бредовые доводы. И вообще я никогда не возражаю людям. Всё равно всё будет так, как я молчу. — Он смотрит на меня своим самым уверенным взглядом, равным по силе только его не менее известному соблазнительному взгляду! 

— Очень смешная шутка. Мне нужен сборник твоих шуток. — Раздражаюсь.

— Так ведь не шутка.

Отмалчиваюсь. Мне больно думать о возвращении в Россию. Очень больно. Пора заканчивать осмотр достопримечательностей. Мне вообще пора заканчивать...

Строение резиденции Эймсов издали привлекает огнями. Внутри божественно пахнет пирогами. Мисс Эймс встречает холодноватой любезностью, ставшей для меня уже привычной. За ужином в большей мере обращаюсь к Роуз, рассказываю с оживлением о видах, которые посчастливилось лицезреть, и о потрясающих птицах, о каламофилии умалчиваю, и Остина моя попытка казаться нормальной дико смешит, у него даже румянятся щёки. Он то и дело отпускает в мой адрес недвусмысленные обличающие шуточки и сверкает серебром озорных глаз.

Как ни странно, ужин получается довольно уютным и спокойным. Стараюсь не замечать тех взглядов, которые Мисс Эймс бросает то на меня, то на сына, а в моменты, когда эти двое устраивают зрительные перестрелки между собой, наклоняюсь ближе к тарелке и поедаю деликатесы. С тоской в душе вспоминаю маму и её вкуснейшие пироги. Я скучаю. Чем дальше от дома, тем всё сильнее скучаю. Казалось бы, всего каких-то семь сотен километров плюсом к исходному расстоянию, а моя тоска по родителям усиливается тысячекратно. Зато теперь я точно знаю, что степень грусти измеряется ещё и в милях.

— Хотите посмотреть фотографии? — Вдруг прилетает неожиданное предложение от хозяйки дома.

— Конечно! — Произношу одновременно с "нет!" насупившегося Остина.

Мисс Эймс и Роза игнорируют ворчуна и с удовольствием показывают альбом со старыми фотографиями, многие из которых носят провокационный или компрометирующий характер. Смеюсь от души.

— Некоторые фото потерялись. — Указывает Роза на пустые места. Переглядываемся с букой, мы оба знаем, что фотографии не потеряны.

Умиляюсь, при виде маленького Остина в костюме гризли. Такого в сети не откопаешь, это уж точно! Остин бурчит и закатывает глаза.

— А это он измазался в тине и пришёл пугать меня, крича, что он — озёрное чудовище, — хохочет тётушка, заменившая ему мать.

— Мне тут всего 6, — оправдывается безуспешно. Похлопываю его по плечу. Издеваюсь как только могу.

К концу альбома мои мышцы живота побаливают от смеха. Остин был невообразимым милашкой, он и сейчас таким бывает, в нём просыпается ребячество и детская шаловливость, но пробуждается редко, и чаще всего, в реалиях современного мира, все его самые умилительные черты из детства с храпом спят в нём.

— Есть ещё один альбом... — Остин перебивает Роуз, вскакивает с дивана и усаживает женщину обратно на подушку.

— Не-не-не. — Обожаю, как он это произносит, повышая тональность голоса. — Нам завтра нужно рано встать, Ди устала! — Врёт не краснея и тянет меня за руку. — Ей пора спать. — Все прекрасно понимают, что он пытается избежать очередного позора, смеёмся. Решаю подсобить его нелепой попытке.

— Он прав, пора ложиться. Благодарю за вечер открытий. Я теперь не смогу без улыбки смотреть на Остина.

— Ой, да перестань. — Фыркает и потихоньку подталкивает меня в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Вечер унижения и моей голой детской задницы, спасибо Роуз.

— Всем доброй ночи.

Шучу на счёт его милой попки, он не реагирует. Поднимаюсь на второй этаж и вхожу в комнату, не переставая улыбаться. Под струями горячей воды с трудом представляю, как из светловолосого худенького мальчишки с брекетами и веснушками, мог вырасти такой невероятный красавец. Вспоминается история про гадкого утёнка. Жалко, работает не со всеми, я вот так и осталась уткой. Сушу голову, разглядываю себя в зеркало. Запрыгиваю в кровать, беру книгу и понимаю, что как и в прошлые недели не смогу сосредоточиться на написанном. Книга замерла для меня на месте. Впервые реальность куда занятнее суррогата жизни, отражённой в буквах на бумаге.

Стук в дверь и снова надеюсь.

— Ты забыла перья. — Он в куртке, и от него пахнет сигаретами. Протягивает коробку, принимаю её, не выползая из под одеяла. — Чего ты так улыбаешься? Да, в детстве у меня был очень милый зад.

— И не только зад. Как грустно, что теперь ты такой бука.

— Бука?

— Да, на аналоговых фото в альбоме ты везде смеёшься. А если посмотреть на твои цифровые фото в гугле, на них ты всегда без улыбки и слишком суровый. Ворчун.

— Обстоятельства.

Поворачивается, с целью уйти, но мне не хочется, чтобы он уходил.

— Спасибо за этот день. И за рассказанную правду. Мне всё тебе нравится. Весь ты. 

— Спасибо за то, что не швырнула в меня камнем. Я тебе их для этого давал.

— Правда? — В качестве реакции двигает плечом.

— Чудных снов, Ди. 

Он уходит, гашу свет и ещё около часа думаю о том, какой он. Какой он на самом деле. И каково это быть с ним, даже по ошибке. Я порочна. Брось в меня камень, тот кто без греха.