МОИ АЛЛЮЗИИ (18+)

Утром спускаюсь по лестнице, слышу шум и голоса:

— Ты же знаешь, так нельзя! — проговаривает Мисс Эймс хлопающему входной дверью Остину. Мгновение и обращается ко мне. — Не стоит ходить за ним.

На минуту повинуюсь её приказу, но потом буквально вырываюсь из диктаторского гипноза и, напялив кеды с болтающимися шнурками, бегу.

— Остин. Эй.. Погоди! — На улице очень сыро и холодно. Я выскочила без куртки и стараюсь согреться, обнимая саму себя, Остина это беспокоит, вижу по его взгляду. —Ты куда?

— Мне нужно уехать. Иди скорее внутрь.

— А как же планы? — Мне были обещаны горы.

— Не судьба нам. — Отвечает как будто бы не про горы. Да что происходит? —Возвращайся в дом. 

Исчезает в машине и со свистом колёс скрывается за поворотом. 

Стою ещё пару секунд в надежде на его возвращение, но слышу только звук удаляющейся машины. Топаю обратно. Рози бросает на меня осторожный взгляд, а Мисс Эймс сидит за столом и совершенно спокойно попивает кофе.

— Что произошло?

— Попыталась в очередной раз донести до сына, что он поступает неправильно. Он и сам это понимает. Но произнесённую матерью правду вынести порой нелегко.

Решаю не лезть со своей информацией в чужую семью и не даю никаких комментариев. Робко усаживаюсь за стол и нехотя принимаю от Рози кофе. Еда не лезет в горло.

Остин не из тех, кто нарушает договорённости, в этом плане он очень скрупулёзен, но сейчас уверенность в том, что горы мне не повидать, утверждается во мне, утяжеляя диафрагму. Что же могло так на него повлиять?

В продолжении завтрака большей частью молчим. Сижу с мыслью о побеге.

— Спасибо. Очень вкусно. — Рози снисходительно улыбается и смотрит на мою пустую чистую тарелку. Я так ничего и не съела. Откланиваюсь, чуть ли не делая "па", поднимаюсь наверх по лестнице и оказываюсь в комнате под сводчатой крышей.

— Куда же ты сорвался? И что именно я рассчитываю здесь найти?

Никаких подсказок. Брожу по комнате, как он любит — в роли лани, а не как мартышка. Безрезультатно и утомительно. Когда решаюсь спускаться к себе, вдруг натыкаюсь на фотографию на одной из полок шкафа, странно, что она не в коробке подобно остальным. На фото — компания парней, Остин тут ещё подросток, над его головой в кадре виднеется старая вывеска с медведем. Какой-то бар. Гуглю в телефоне название. Да, действительно, неподалёку в городке, название которого читаю с трудом, есть такой бар. Даже если не найду его там, то как минимум прогуляюсь. Оставаться в этом доме мне невыносимо, к тому же не хочется просиживать последний день в четырёх стенах. Сегодня Канада, завтра Штаты...

— Дарья, Вы куда в такую погоду? — От этого имени, да ещё и произнесённого её голосом, меня передёргивает.

— Остина ждать бессмысленно. Так что проедусь в город. Куплю пару сувениров на память. Прогуляюсь по улочкам. Жаль упускать это день. Скорее всего, мой последний день в Канаде.

— Вызову вам такси. — Она намерена меня поскорее спровадить, и я этому очень даже рада.

На карте городок казался близким, по факту же дорога до него заняла почти час. Когда в пункте прибытия не наблюдаю никакой похожей вывески, но вижу нашу арендованную в аэропорту машину, понимаю, что приехала удачно, даже если и не по адресу. Отдаю таксисту почти всю канадскую наличность (не ожидала, что тарифы будут так кусаться). Прохожу по улице, подмечаю здание с фото. Вывеска без медведя, но название сходится... 

Смекаю, что бар и пустой желудок — плохое сочетание, плюс разъярённый Остин в качестве бонуса, в итоге получается совсем падовая ситуация. Поэтому захожу в небольшое кафе напротив, чтобы перекусить. Оглядываю меню... Мне (как ни крути) полипропилена с клиновыми листочками не хватает...

— Здравствуете. Говорите по-английски? — обращаюсь к милой девушке за стойкой.

— Добрый день, — говорит с акцентом. — Что хотите заказать? 

— Кофе и бургер. Но мне немного не хватает валюты. Американские доллары принимаете?

— Бумагу не принимаем. Сейчас приготовим ваш заказ, поешьте, недостающую сумму занесёте позднее. Напротив есть бар, там вам могут обменять деньги по хорошему курсу. — Жизнь меня научила в такую чушь не верить, но я киваю.

— Класс! Договорились. Вы меня очень выручаете, буквально — спасаете... Спасибо. — Девушка мило улыбается. 

Жую живо, чтобы успеть на гильотину в лице блондина!

Стою у входа в бар. Мнусь. И всё же решаюсь и вхожу.

Внутри довольно много разновозрастных людей, учитывая, что на дворе совсем не вечер — толкучка кажется неоправданной. Меня посещает чувство непрошенного гостя, явившегося на закрытую вечеринку, достигшей степени аншлага. После холода улицы, пространство бара кажется неприятным и душным, хотя местечко вполне себе.

Улавливаю Остина с полушага, он сидит на импровизируемой небольшой деревянной сцене и ведёт диалог с полным мужчиной, рядом с ними тусуется ещё и третей джентльмен под градусом и вещает что-то пьяным голосом в микрофон, трудно разобрать этот странный английско-французский. Мой человек-проклятье в момент замечает меня; прохожу в сторону и вижу в его руках акустическую гитару, сейчас он невероятно напоминает мне Курта Кобейна на одном из культовых концертов в MTV Unplugged в 1993. 

Сбрасываю куртку на стул у барной стойки, ловлю косые взгляды "ты кто такая". Чувствую себя не просто лишней, чувствую себя чужой, но на весёленький мотив из разряда People Are Strange - The Doors. Я не в своей тарелке, но едва ли меня тут станут есть с потрохами. Стараюсь улыбаться и забираюсь на стул. Отвлекаюсь от полос на стойке и опять встречаюсь глазами с Остином. Он хмурит брови, и я почти готова схватить куртку и бежать со всех ног, уже скатываюсь вниз со стула, как вдруг слышу его голос в микрофоне. Сначала он болтает на своём обворожительном французском, но затем любезно переходит на английский.

— Знаете, в бар зашла одна девушка. Я зову её чудачкой. — Публика забавляется. — Она меня жутко бесит. — Народ хохочет, заливаюсь краской и прикидываю, как бы сигануть в окно и скрыться!

— И чем она тебя бесит? — Кричит какой-то мужик из толпы.

— Она — тихоня. — Парни понимающе улюлюкают. А мне благодаря этой фразе становится ясно, что кое-кто успел напиться, и теперь в нём булькает не только гнев, но и градусы. — Но! Но поёт она шикарно, хоть и с дурацким акцентом. — Многие начинают смотреть на меня. — Да-да. Она самая! — Показывает в мою сторону пальцем, и теперь на меня сморят абсолютно все присутствующие. Бросаю гневный взгляд на зачинщика. — Ого, тихоня злится. Но, бить при свидетелях она меня не станет. Так что воспользуюсь удачным случаем и, усугубляя ситуацию (потом ведь она меня точно отколошматит), я всё же приглашу её спеть на сцене. Я настолько смел, что сам собою горд! — Меня подхватывает паника и гамбургер просится наружу. — Кстати, знакомьтесь. Это Ди. Иди ко мне.

Кто-то кричит мне привет, другие свистят, кто-то тычет пальцем и шушукается. Бонусом мне летит пара фраз на французском. От всего этого я в панике!

— Идёшь? — Смотрит, выжидая.

— Нет.

— Давай, красотка. Просим! Бегом на сцену! — Раздаётся со всех сторон. Народ выглядит добродушным, а я чувствую себя ребёнком, которого взрослые заставляют читать стих перед дедом морозом, в которого давно не верю, а в данный момент ещё и узнаю в нём ненавистного соседа, да ещё и стих не выучен. Гадство! Пока мнусь и улыбчиво отнекиваюсь, встаю со стула в готовности сбежать, Остин тем временем отставляет гитару в сторонку и спрыгивает со сцены.

— Я не... — Не успеваю договорить, как оказываюсь у него на плече и вижу перед собой людей, которые смеются и подзадоривают парня. Тот ставит меня на сцену и запрыгивает следом. Странно, но от него не пахнет алкоголем. — Ненавижу тебя!

— Я тоже, — буркает вместо привычного "неправда". Злится на меня? За что? Или он имел ввиду, что тоже ненавидит себя?

На сцену выходит толстяк и начинает опять что-то бормотать, показывая на меня, но я ни слова не понимаю.

— Как ты тут вообще оказалась? — Блондин никак не ожидал моего появления тут.

— Не на метле, уж поверь.

— Чего нужно?

— В данный момент? Свалить куда подальше. Если в чуть дальней перспективе — канадских денег.

— Что?

— Тут такое дело, я кое-кому задолжала. — Усмехается.

— Ты вляпываешься в переделки с невероятным рвением и постоянством. Ладно. В очередной раз спасу твой прекрасный зад. Спой песню, и я тебе заплачу. 

— All I wanna do is... And a... And take your money. — Весьма близко к оригиналу напеваю ему Paper Planes – M.I.A.

— Я серьёзно. — Негодует. Подходит к микрофону. — Строго не судите, под голую акустику будет не сочно. — Все смеются, поскольку знают правду.

Это дико стыдно стоять перед совершенно незнакомой пьяной толпой, и то, что сейчас Остин рядом, в большей мере бесит, а не успокаивает. Хорошо известная мелодия звучит непривычно. Нехотя приближаюсь к микрофону. Начинаю петь. Народ ведёт себя прилично, ловлю себя на том, что почти не косячу с нотами и тональностью. И тут слышу, как Остин присоединяется и поет вместе со мной припев. И я млею от его голоса. Откровение! Фейерверк эмоций!

Когда заканчиваем, толпа хлопает, свистит с одобрением и что-то там кричит местное аборигеновское.

— Спасибо, ребят. Небольшой перерыв. Луис... — Виновник шума передаёт гитару толстяку, берёт меня за ладонь, сплетая наши пальцы, помогает спрыгнуть с задней стороны сцены и уводит меня через чёрный вход на улицу. Он не отпускает моей руки, пока мы пробираемся по узкому коридорчику. Понимаю, что неудержимо хочу с ним обниматься и целоваться в этой своеобразной атмосфере неоднозначного происшествия. Его пальцы между моих — чистый секс. Я вся горю и трепещу внутри, а он, как ни в чём не бывало, стоит нам только оказаться в холодной сырости улицы, оставляет мою руку и закуривает сигарету.

— Ты на меня плохо влияешь, — заявляет вдруг.

— Что с тобой? Ты чего такой?

— Ой, а ты не понимаешь?

— Не понимаю. — Внимательно смотрит на меня совершенно трезвым взглядом, закуривает, думает, выдыхает.

— Правда не понимаешь? — Вижу нервное движение его кадыка.

— Клянусь. Может объяснишь!? — Отрицательно качает головой. Не понятно, пьян он или трезв. 

— Ладно. Пойдём, тебя ждёт твой гонорар. Отличное, кстати, вышло выступление.

— Ты вывел меня сюда, чтобы что-то важное сказать. — С ним творится неладное! Чего он тушуется?!

— Точно. Но момент был благополучно упущен. Идём.

Выдыхаю с разочарованием и прохожу первая в дверь, буквально через пару шагов Остин останавливает меня в тёмном коридоре, потянув за локоть.

— Погоди. — В темноте его почти не видно. — Круто, что ты меня нашла. Признаюсь, в глубине души именно на это я и надеялся. Я сегодня — жуткая задница, как ты любишь говорить. Но ты останешься? Если не из-за меня, то хотя бы... Ну, не знаю... Будет много хорошей музыки. — Молчу. — Не исчезай, ладно? Мне хочется поиграть на акустике и в хлам нажраться.

— Ммммм... Звучит заманчиво. Сарказм! Но так и быть. Останусь. Нужно же кому-то дотащить тебя домой.

— Вообще-то я тяжёлый, едва ли ты справишься... — Не вижу, но слышу по его высоким ноткам, что он валяет дурака. — Знаю, ты не любишь пьяных. Но мне это нужно сегодня. — Опять серьёзный тон.

— Жизненно необходимо?

— Нет. Просто очень нужно. Жизненно необходимо, чтобы ты осталась. — Тональность серьёзнее некуда.

— Ладно. Договорились. Ну так где мои деньги, чувак? 

Хмыкает, а я мысленно пинаю себя за то, что ввязываюсь в историю, которая мне скорее всего не понравится.

Как ни странно, я ошибаюсь. Остин много пьёт и так же много играет. Играет на акустической гитаре просто прекрасно. В этом явно особенном для него месте он раскрывается на полную, в компании нескольких мужчин делает восхитительные каверы на культовые композиции. Ему вновь удаётся меня поразить. Не замечаю, как летит время, но когда бросаю изрядно захмелевший взгляд на часы над стойкой, вижу 11 час. 

Сижу у бара, накручиваю прядь волос на палец и не совсем понимаю, зачем было просить меня остаться, он даже не смотрит в мою сторону, то и дело общается с мужиками или настраивает гитару. Уйду, он и не заметит. Парень занят своим делом, и мне пора бы заняться своим, хотя едва ли кафе ещё открыто. Замечаю ручку на стойке.

— Можно салфетку? — Бармен передает мне салфетку, на которой я пишу: "Спасибо, что спасли гостью из НЙ". Девушка поймёт. Набрасываю куртку и выхожу на улицу. Ни души, поэтому дышу от души свежим воздухом. В кафе напротив погашен свет. Заворачиваю часть "гонорара" в салфетку и просовываю под дверь, заходит туго.

— Ди? — Слышу окрик и узнаю голос. Остин выскочил из бара, озирается по сторонам и останавливается с выражением обеспокоенности на лице. Он нервно дышит, и вокруг него, облачённого во всё чёрное, пляшет белый пар. Я сижу на корточках в темноте закрытого кафе и понимаю, ему меня не видно.

— Остин? — Поднимаюсь в полный рост. Он ерошит волосы и быстро идёт мне навстречу. Следом за ним на улицу выходят ещё несколько обеспокоенных мужчин.

— Что случилось? На половине песни сбежал! — Почти в голос спрашивают бородачи.

— Сейчас вернусь. — Бросает им и с силой сжимает меня в объятьях. — Думал, ты бросила меня. — Он столько выпил на моих глазах, но опять не кажется пьяным. 

Люди в спокойствии уходят обратно в бар, и мы остаёмся одни на безлюдной улице в свете пары фонарей. А всё же резво он среагировал на моё исчезновение, даже как-то слишком быстро, при условии, что в мою сторону вообще не смотрел.

— Я положила салфетку под дверь.

— Этой репликой ты мне мало что объяснила. Но да ладно, главное — ты здесь. — Хмыкает. — Давай вернёмся внутрь. — Кладёт мне руку на плечи как обычно, но вот только сама рука тяжёлая не как обычно.

В баре все затихают и пялятся на нас, как только мы входим.

— Всё нормально? — спрашивает толстяк в микрофон.

— Да. Она просто положила салфетку по дверь. — Шутливо отмахивается Остин, и все начинают посмеиваться. Подводит меня к бару, помогает снять куртку и усесться.

— Долго ещё собираешься пить?

— Не парься. Сегодня не тот день, когда я окончательно сопьюсь. Прежде нужно получить общепринятый статус "гений". Это, вроде как, должно будет оправдать меня.

— Ты не из тех, кто ищет оправданий. Тем более у общественности. — В ответ лишь хмыкает коварно.

— Морально готовься, я скоро. — С этими словами идёт к сцене и берётся за гитару. Слышу его голос в микрофоне:

— Сейчас будет максимально лиричная песенка. Кое-кому понравится. — И он обращается к песне Not Strong Enough исполненной Apocalyptica feat. Brent Smith. Остин не просто искуснейшим образом передаёт мелодию на струнах, он начинает перепевать текст своим потрясающим бархатным низким с сексуальной хрипотцой голосом, и я ему всё прощаю, прощаю даже то, чего он ещё не успел натворить. Внутри у меня от сердца идёт дрожь и волной прокатывается по всему телу, подкашивая ноги.

Виртуоз заканчивает, и все без исключения аплодируют, некоторые гости бара посматривают на меня. И мне одновременно и неловко, и дико лестно. Пока купаюсь в неоднозначной славе, возмутитель спокойствия и неприкрытый талант успевает пошептаться о чём-то с ребятами, спрыгивает со сцены так, словно не пил вовсе, и идёт ко мне.

— Дай целую. — Берёт виски у бармена. — Всё ты. — Показывает мне бутылку.

— Я тебя не заставляю пить.

— Да, но ты меня отрезвляешь. — Делает глоток и морщится, протягивает бутылку мне, я её конечно же отклоняю. Но он настаивает, и так три раза, пока я не отпиваю с горла. Довольный своим диктаторством, пьянчуга светится, буквально, как сверхновая, и тащит меня в центр танцпола. 

Тишина в зале подсказывает мне, что сейчас мы будем танцевать под красивую лиричную мелодию, и это о ней он договаривался с парнями. Но нет. Начинается какое-то гитарное безумие. Пьяные гитаристы играют жутко не в такт, шумная толпа начинает прыгать, и только к середине песни, понимаю, что это звучит одна из моих любимых жизнеутверждающих The Cure - Friday a am in love. Не то алкоголь, не то улыбка Остина меня пьянит, и я дурачусь вместе с ним. И это так забавно, и так странно, и так классно. Я счастлива, мы танцуем до тех пор, пока у меня не начинает колоть в боку, потом беру барный стул на абордаж. На часах 3 ночи, а народ даже не планирует расходиться.

— Хватай куртку.

— Чего? — Остин берёт меня за руку, снова переплетая пальцы. Охаю вслух, едва успеваю подцепить пальцем куртку, как мы уже бежим по тёмному коридору, спотыкаясь через кого-то.

Кричу русское "ой", Остин пародирует! Гогочем! 

Только на улице вижу, что он тоже с курткой и набрасывает её на себя, спешу одеться, чувствуя ужасный холод сырой ночи.

— Побежали. 

Хныкаю при мысли о беге, бок всё ещё колет после диких плясок, и вообще усталость — моё второе имя сейчас, но всё же бегу, еле переставляя свинцом налитые ноги. И чёрт, снова не понимаю как, но в миг оказываюсь у него на плече, успеваю только как-то нелепо крякнуть, силач хохочет, шлёпает меня по заднице и бежит со мной вприпрыжку, понятия не имею, куда он несётся, и откуда в нём столько силы, но мне весело! Спустя пару улиц он ставит меня у стены какого-то здания и опирается рукой на её шершавую кирпичную поверхность.

— Главное — не дай мне упасть.

— Разве сейчас тот самый случай? Ты же убеждён, что раз уж суждено упасть, то нужно падать с такой высоты, чтобы твоё падение обязательно раздавило кого-нибудь из врагов.

— Не-не. В прямом смысле. Этот твой... Фирменный "шмяк".

- Ааааа. Ой!

И снова пародия. Мне очень нравятся мои русские словечки в его произношении. В добавок ко всему, обаяшка несколько раз кивает и улыбается так, что у меня сводит мышцы в животе, и я готова кричать от экстаза.

— Пойдём, ты уже почти спасена.

— Спасена? От кого?

— От меня, глупая. — Не понимаю, что бормочет дальше.

Его черты выражают блюз или босса-нову, когда он пьян, и если бы я в него не влюбилась — это была бы непростительная ошибка!

Пьяница выводит меня на хорошо освещённую безлюдную улицу, вижу парковку и две машины такси.

— Нам воооот туда. — Показывает пальцем в сторону, и в этот момент чувствую, как его ведёт в противоположную сторону. Валится в кусты. А ведь ещё минуту назад казался мне совершенно трезвым! Лезу за ним в поросль, надеясь, что обошлось без ушибов. Выпивоха валяется в листве и гогочет. — Ты меня уронила!

Смеюсь и с трудом вытягиваю его за руки. Он встаёт на ноги как-то нехотя, шатается и снова едва не валится в кусты.

— Стоять, боец. — Хватаю его и держу. Но уже через секунду понимаю, что падаю вместе с ним. Мы оба, словно неуклюжие панды, рушимся в кусты, под ним хрустят ветки, над ним похрустываю костями я.

— Классно да? — выдаёт дуралей, пока лежу на нём. Наши лица в паре сантиметров друг от друга. Я так сильно смеюсь, что не нахожу в себе сил встать. Это самый смешной алкоголик в моей жизни. И чего мне так весело?

Собравшись с мыслями и силами, всё же умудряюсь встать и даже вытягиваю его. Нам обоим жаль помятые кусты, они нас не забудут как минимум до весны. Остин кладёт руки на мои плечи и, глубоко глядя мне в глаза, туманным серым взглядом заявляет:

— Всё моё несчастье из-за тебя!

— Ну конеееечно. Опять и снова я, — тяну с сарказмом, заныриваю к нему под руку и веду его в сторону такси. 

Кажется, нас заметили, поскольку машина загорается огнями и тихонько подкатывает к нам. Сначала звучит французский, но мои наполненные непониманием глаза, заставляют таксиста перейти на не очень чистый английский.

— Помощь нужна, ребята?

— Это всё она виновата, — заявляет ябеда на высоких игривых нотах.

— Давайте его сзади устроим... — Пока таксист прикидывает как бы уместить высоченного пьяного парня на заднем сиденье небольшой машинки, тот, как ни странно, сам вполне себе ловко укладывается. Я сажусь спереди и вижу радость шофёра относительно моей хоть и сомнительной, но трезвости. Пассажир на заднем сиденье шарит в кармане и протягивает мне карту.

— По тройному тарифу.

— Куда ехать? — Ещё больше оживляется мужичок.

Остин что-то бормочет на французском, я ни черта не понимаю, а таксист кивает и надавливает на педаль газа. 

Пока едем, слушаю музыку и сопение Остина. Таксист совсем не русский, поэтому всю дорогу молчит. Через час выдыхаю с облегчением, потому что мы всё же приезжаем по нужному адресу. Сумма получается немалая, но я оплачиваю картой, и таксист максимально доволен.

— Так, парень, давай-ка тебя выгрузим. — Выпивоха снова справляется самостоятельно, но понимаю, что ему не совладать с гравитацией.

По лестнице поднимаемся, спотыкаясь; в доме тишина, от чего наши барахтанья и топот кажутся ещё более звучными. Мы чудом достигаем второго этажа, и ко мне приходит осознание, что на по узким ступеням в свою комнату Остин не сможет самостоятельно подняться, а мне попросту не протиснуться по лестничному маршу вместе с ним. Веду несчастного в свою спальню и, уронив его на кровать, запираю дверь.

С трудом стаскиваю в него кеды, куртку и худи, оставляя в футболке. Он не в отключке, просто дурачится, совсем мне не помогая. Заваливаюсь на него, спотыкаясь через его же ноги, и кайфую от того, какое у него крепкое тело. Очень надеюсь, что он ничего не вспомнит, и от того даю себе волю потрогать его подольше и везде. Выгребаю всякий нужный хлам из его карманов. Подготавливаю ко сну. Набрасываю на него плед, потому что засунуть громадину под одеяло представляется совершенно невозможным. Смотрю на мощное тело беспомощного человека, смеюсь и размышляю, где мне теперь спать. Не знаю ничего о соседних комнатах. При этом сама себе признаюсь, что не хочу спать где-то ещё. И пускай от него несёт спиртным, и он вообще ничего не соображает, хочется быть с ним.

— Ди!

— Тихо ты.

— Ди?!

— Что? — негодую шёпотом. А он такой умилительный. И красивый. Он даже пьяный очень красивый. Только смотрит иначе. Непривычно.

— Мне так с тобой хорошо, — слишком громко говорит, прикрываю ему рот, переживая за нашу конфиденциальность и спокойствие дома, не успеваю насладиться этими словами.

— Тихо. Не шуми.

— Я это запомню.

— Что именно?

— Что ты меня уронила.

— Не уронила, а превратила в панду.

Спустя минуту он засыпает, так и не добравшись до центра кровати. Снимаю линзы, провожу некоторые процедуры в ванной комнате и прихожу к нему в постель, устраиваюсь на подушке поудобнее. Ставлю будильник на телефоне. Остин поворачивается на бок и ложится головой мне на бедро, обхватывая мои ноги рукой. Млею. Это так.. Так.. что не описать. 

Провожу рукой по его волосам, нежно играю золотистыми прядями. Пропускаю сквозь пальцы, перекладываю, чуть ерошу и снова поглаживаю. Когда дотрагиваюсь уха, осознаю, что опять слишком увлекаюсь, но я над собой невластная. Продолжаю касаться его кожи на шее, ласкаю бархатистую мочку милого уха.

Оба вскакиваем, когда начинает орать мой будильник, остаюсь в кровати, а Остин, хоть и суматошно, но проворно спрыгивает с неё и, пошатываясь, встаёт у стены. Волосы торчком, смотрит одним глазом, мычит. Похмелье. Его ведёт с торону, и он ударяется ногой об ножку кресла.

— Ай, моя нога! Ай, палец, — Подумав. — ай, моя жизнь!

— Так что по итогу пострадало сильнее всего? — Смеюсь, а он не отвечает и театрально дуется.

Пока несчастный потирает лицо и смотрит в окно, пытаясь вспомнить кто он, где и когда, я захожусь смехом.

— Всё хорошо? — Спрашивает с излишней серьёзностью.

— Со мной да, а как с тобой, не знаю.

Похмельный не улыбается, а я смеюсь в голос, не в силах больше сдерживать себя. Понимаю, что у него дичайший отходняк и вертолёты, но не могу сочувствать, потому что он такой смешной.

— Ты меня уронила. — Умудряется улыбнуться и нахмурится одновременно. — И назвала пандой! — Потирает плечо, которое вчера вероятно травмировал во время одного из падений.

Продолжаю дико ржать. Он пытается меня игнорировать, словно маньяк, ещё не решивший, как поступить со случайным свидетелем своих безобразий. Открывает дверь и чуть не врезается в мать. Та стоит, открыв рот, а сын проходит мимо и влетает плечом в стену, пошатнувшись.

— Утро, — бормочет и теряется из вида.

Мис Эймс оглядывает комнату, видит его куртку и кофту на кресле рядом с кроватью, его кеды, его вещи на тумбочке. Видит, что я одета, и, вроде как, успокаивается.

— Он перебрал вчера, и мне не удалось затащить его наверх.

— Вел себя пристойно?

— Абсолютно.

Мой ответ едва ли удовлетворил её, сейчас она поднимется к нему и устроит разбор полётов. Но не хочу влезать в это.

Пара минут, и стук в дверь.

— Входи, ну или вползай. — Медленно входит, опирается о косяк двери. Ему крайне погано. — Выглядишь помятым.

— Ну а кто меня по кустам валял вчера? — Начинаю смеяться от того, как он дуется. Я вчера тоже перебрала, но сегодня чувствую себя на удивление живой. Проспиртованный зомби бросает на меня странный очень глубоки взгляд.

— Не могу найти карту и ключи от тачки.

— Всё здесь. — Роюсь в кармане куртки и протягиваю ему кусок пластика. — Ключи на тумбочке.

— Умереть готов, но всё было не зря! Нужно будет как-нибудь повторить. М? Ничего не отвечай, я поехал за машиной. — Забирает вещи, и с хитрой довольной улыбкой покидает комнату.

Неспеша принимаю душ и привожу себя в порядок. Собираю сумку и оглядываюсь в попытке ничего не забыть. 

За завтраком похмельный пьёт воду и ничего не ест, ему фигово, но я ничем не могу помочь, и единственное, что остаётся — это бросать на него сочувствующие взгляды. Рози приносит ему какой-то желтоватый напито и таблетку.

— Спасибо.

Когда прощаемся, Мисс Эймс как-то слишком долго и тихо говорит что-то своему сыну. Мне ни слова не разобрать, но он слова матери выслушивает терпеливо. Рози обнимает меня на прощание, её глаза заполняются слезами, когда она подходит обнять парня, который на её фоне кажется ещё более высоким. Мисс Эймс легко пожимает мне руку со словами:

— Была рада знакомству.

Ещё несколько фраз любезности, и я выдыхаю с облегчением, усаживаясь в кресле авто.

Летим по лесным дорогам, от скорости вжимаясь в сиденья.

— Я планировал иначе провести вчерашний день, хотел столько всего тебе показать.

— Оооо, поверь, я на столькое насмотрелась. — Принимает моё доброе издевательство и потирает плечо.

В зале ожидания довольно много народа, но нам удаётся найти полупустой ряд кресел и усесться у большого окна. Аккуратно кладу гитару рядом. Остин смотрит в окно и массирует шею, то в право, то в лево наклоняя голову.

— Могу помочь?

— Только ты и можешь. 

Скидывает куртку на кресло, плюхается на пол передо мной, спиной ко мне. Его плечи оказываются между моих колен, и от того, как растягиваются штанины моих джинс, понимаю, насколько широкая у него спина. С силой катаю его мышцы прямо через ткань футболки. Он кладёт мою руку себе на шею, подсказывая область, требующую особого внимания. Поправляю его волосы и вижу бегающие у него мурашки. Пальцы жутко болят, но я не останавливаюсь, поскольку понимаю, что ему хорошо.

— Ты лучший человек на свете.

— Цени, пока жива. Расскажи, что за история с твоим плечом?

— Банальная до ужаса. Реалии суровы и беспощадны — я не идеален. Родился с крючкообразным акромионом и по итогу имею импиджмент синдром плечевого сустава. Чтобы клише было идеальным, скажу вдобавок, что в детстве из-за этого меня безжалостно тиранили на спортивных секциях. 

— Возможно, ты не самый идеальный человек в мире, но это ведь смотря, в чьём мире. Как бы там не было, массажем мне тебя не спасти, да? — Отрицательно качает головой.

— В этом плане в твоих силах только облегчить мои страдания.

— Главное — их не продлить.

В самолёте откидываюсь в кресле и, не смотря на подкрадывающуюся сонливость, работаю над описанием гор, которые увидела издалека, но впечатлений более чем достаточно для вдохновлённого описания красоты и величия камня. Остин аккуратно вынимает из моего уха наушник, тем самым отвлекая от блокнота.

— Как успехи?

— Сказочно. История разворачивается пристойно — к автору задом, к читателю передом. — Остин уже не просто привык к моим фразочкам, а, кажется, стал от них зависимым.

— Заходим на посадку, Бэмб.

Стюардесса щебечет что-то, по всей видимости, просит пристегнуть ремни и привести столики в вертикальное положение.

— Так быстро?

— Да. Этот мир чертовски мал. А в пробках сейчас поймём, насколько он ещё и тесен.

Действительно, мир тесен до онемения пятой точки. Счастлива выбраться из машины и оказаться дома. У него дома.

— Закажем китайской еды?

— Классная идея. — При всём желании, сил на готовку мне не найти.

Сначала едим, потом следует игра на клавишах. Пока он исполняет на рояле мои любимые песни, вспоминаю, как он смотрится с гитарой в руках, и никак не могу выбрать, что же прекраснее на свете: Остин с клавишами или Остин со струнами.

— Не обижаешься за то, что я испортил поездку?

— Честно говоря, я бы расстроилась, если бы повидала Bow Summit, но не увидела такого смешного тебя. Так что... Всё прошло в лучшем виде.

— Да уж. Насмотрелась ты. А в Баф-парк ещё сгоняем обязательно.

Его уверенность воодушевляет, но в голове прикидываю те считанные дни, которые остались в моём распоряжении.

— О чём думаешь? О последних эпизодах?

— О том, что всё подходит к концу. Поездка. Съёмки. Монтаж. Озвучка. На днях приступаем к финишному этапу. — Во всяком случае со мной, дальше процессы в моём участии не нуждаются. — Даже не верится.

— Мы достигли самого красивого момента из книги. Должно получится эмоционально и зрелищно.

Он оставляет рояль и идёт ко мне на диван, подставляю под голову локоть и сажусь полубоком, не сбрасывая ноги на пол. Парень падает на диван, и его голова ловко ложится на моё бедро. Ерошу ему волосы.

— Можешь как вчера?

— О чём речь?

— Ты мне ухо и шею так прикольно поглаживала.

— Так ты не спал... — Всё, что я желала оставить за кадром его памяти, оказалось взятым ею в фокус. Блин!

Пока ласкаю его шею и поглаживаю ухо, себя ругаю за свою беспечность и неосмотрительность.

— Мне нравится трогать твои уши.

— А мне нравится, как ты трогаешь мои уши. Идеально касаешься их. Здорово, что мы нашли друг друга.

— Пожалуй.

— Почему так много сомнения в голосе?

— Ты позволял кому-нибудь, кроме меня, трогать твои уши?

— Нет.

— Тогда мы не можем быть уверенными наверняка.

Замолкаем.

С утра пораньше даже кофе не способен вернуть меня к жизни. Пока прибываю в коматозном состоянии, бодрый жизнерадостный спортсмен, разгорячённый утренней пробежкой, преподносит мне забавнейший букет с пандой и не перестаёт хохмить.

— Знаешь лучшее утреннее средство для счастья?

— Контрольный в голову?

— Секс.

— К чему мне сейчас эта информация? — Дуюсь. Мне же явно ничего не светит.

— Так. К осмыслению. — Глядя на меня, пошляк молча делает какой-то неутешительный вывод и продолжает. — Поехали поедим... Сегодня к ножам тебя лучше не подпускать.

В одной из его любимых кафешек выбираю максимально шоколадное пирожное; соучастник следит за БЖУ и углеводной форточкой, поэтому заказывает себе правильный завтрак, становимся за небольшой круглый столик. Остин смотрит на меня, склоняя голову на бок, и старается не улыбнуться, выходит паршиво. Загадочный. Чертовски романтичный. Взгляд с поволокой...

— Что? — спрашиваю с полным ртом и продолжаю жевать.

— Всё как в кино...

— В смысле?

— Он ведёт её в кафе, они отлично проводят время, а потом у неё остаётся крем над губой и... — Восторженно напрягаюсь и почти готова его поце... Нельзя!!! Надо это пресечь!

— И что потом? — Таращусь на него и вытираю губу тыльной стороной ладони, поправ все нормы этикета.

— Всё зависит от сценария. В нашем случае, потом они едут работать. — С этими словами он кивает в сторону выхода, намекая, что нам пора. 

Рабочий график хоть и был давно запланирован, застаёт меня врасплох и приносит сюрпризы.

— Пока всё идёт отлично. Снимаем ещё два эпизода и летим в Вашингтон.

— В Вашингтон? Когда? — В этот самый момент моего замешательства в студию заходит своей потрясной походкой актёр главной роли. Замечаю его ещё издалека, не своим плохим зрением, а каким-то внутренним взглядом. Я всегда чувствую и предрекаю его появление. Судорожно отвлекаюсь на Рея, которому Остин бросает кивок, прислушиваясь к нашему разговору.

— Завтра. Мы о Вашингтоне, —  поясняет Рейнольд, глядя на Остина. Тот реагирует спокойно, а у меня паника, я проглядела сроки... Почему время столько скоротечно, когда не надо? Не поспеваю!

— Ты спланировал свой график?

— Естественно.

Я в замешательстве. У меня столько дел. Стройка... Там же царит тот исключительный хаос, в котором способна существовать только я. А бар? Боже!

— Сегодня ты потребуешься мне на озвучке эпизода, и нужно утрясти пару вопросов, пойдём, — кидает Рей актёру, оба уходят. Остин напоследок бросает на меня странный вопросительный взгляд через плечо, от чего мои внутренности сжимаются. Бегу за телефоном.

— Хлои, привет. Я очень извиняюсь, что не сообщила раньше, совсем из головы вылетело, мне нужно будет улететь...

— Деточка, Ост предупредил меня ещё неделю назад. Работай спокойно, не о чём не переживай.

— Несмотря на мою незаменимость, ты нашла мне замену на завтрашний вечер? — Тётка хохочет.

— Не без труда. 

Выдыхаю с облегчением.

Он опять меня спас. У него всегда всё чётко и под контролем: акции, контракты, съёмки, стройка, и в добавок ко всему он успевает решать мои проблемы и предугадывает мои промахи. Как же мне с ним повезло.

Ещё одним сюрпризом для меня становится готовность (вдруг нагрянувшей) Нэтали заснять на плёнку съемочную вакханалию и процесс озвучки книги.

— Ты же не увлекаешься портретной съёмкой. — Держу стремянку, на которую с большой камерой взобрался маленький Вжик, с целью созерцать с высоты выгодные точки для съёмки.

— Именно так и есть.

— Сказывается чьё-то пагубное влияние?

— Ага. Все эти тибетские штучки. Оказывается, нужно смотреть и видеть то, что скрывается от глаз, замыленных обыденностью. Ну и вот! Моя обыденность — это пейзажи. Вот и приходится переводить фокус зрения на вас — людишек.

— Ай да мы, кожаные мешки с костями! — Гогочем.

— О, а вот и самый ненавистный из всех мешков. Здрасте, — бросает она нехотя Остину, он в ответ ведёт бровью.

— Чем выше лепрекон забрался, тем лучше видно, что по сути своей он — всего лишь карлик. — Ну как можно его не любить? Лапочка!

День проходит на автомате. Много снимаем: одни сцены выходят с первого дубля, другие удаются только с десятого. Как ни странно, чем дольше нахожусь в окружении камер и людей, тем увереннее и комфортнее себя чувствую. Но особый тон съёмочному процессу, конечно же, задаёт актёр главной роли. Печалюсь лишь об одном — о том, что мне так мало отведено времени рядом с ним. Знала бы, что всё будет складываться именно так, перекроила бы историю, но в имеющейся действительности наши герои редко пересекаются, от чего и мы с ним на площадке чаще всего не в одном кадре.

В промежутках съёмочного процесса преимущественно генерирую дизайн-идеи для бара, работаю над текстом, готовлю презентацию презентации книги, помогаю Нэтали с подготовкой фото для печати и выставки, удалённо поднимаю российский бизнес и умудряюсь оставаться хорошей дочерью даже на расстоянии.

В конце дня Остин вызывается меня подвести.

— Меня воодушевляет твой творческий оптимизм. А сама ты просто поражаешь силой своей энергетики.

— Хочешь, поборемся? — Остин неохотной улыбкой отвечает на мою шутку. Неужели допускает с опаской, что я победю? Побежу? Одолею его в этом ментальном противостоянии? Мне вот верится с трудом.

Тормозим у моих всё ещё подозрительных апартаментов.

— Думала заказать пиццу. Присоединишься к моему потребительству?

— Не. У меня более динамичные планы. — Сердце пронзает холодным лезвием клинка, когда парень смотрит на часы. Зависает неловкое молчание.

— Ладно. Спасибо, что подвёз. Хорошего вечера.

— Увидимся. 

Всегда так больно, когда он отдаляется, ещё и весьма не двусмысленно давая понять, каким образом отдаляется. Снова и снова убеждаю себя: "ты просто его друг и коллега по цеху. У него совершенно другая жизнь и вкус на женщин. Остынь". 

Мнусь пару секунд в нерешительности, на долю секунды кажется, что он чего-то ждёт от меня или хочет что-то ещё сказать, но ничего не происходит и, махнув рукой на прощание, стараюсь как можно скорее удалиться, не оглядываясь. 

Пиццу не заказываю, потому что и не планировала на самом деле. Настроение, подобно чёрной смоле, отравляет ядом меня, а я травлю всё пространство пока собираю вещи для поездки. Под Oh Wonder — I Like It When You Love Me падаю в кровать, закрываю глаза и тут же открываю их, а за окном (удивительное дело) уже светит солнце.

На улице меня вместо вороного ожидает жёлтое такси. Интересно... Раньше меня одолевал ступор, когда в поле зрения попадал примечательный Форд, теперь же стопорюсь из-за его отсутствия. Ну и дела.

Загружаю небольшую сумку с вещами, направляюсь в аэропорт. Вашингтон ждёт.

В зоне посадки наблюдаю всех кроме единственно важного и нужного мне человека.

— Рей, разве Остин не летит с нами?

— Нет. Присоединится к команде чуть позже. Он вчера улетел ночным рейсом в Бостон. Улаживает какие-то там дела.

Опять ругаю себя за свои похабные мысли в отношении парня, который просто-напросто занят делом, а не чьим-то телом. Какая же я гнусная!

Долго летим, затем долго едем по лесистой местности и приезжаем в место, напоминающее туристическую базу отдыха среди лесного массива, обширная ухоженная территория, завораживающие виды. Не уверена, что снимать будем тут, но подозреваю, процесс буде происходить где-то поблизости.

Нас селят в огромном доме, на первом этаже которого располагается большая гостевая, совмещённая с игровой и общей кухней, а на втором этаже ютится множество небольших спален. Выбираю себе одну из самых дальних по коридору комнат: бревенчатые стены, двуспальная кровать с высоким матрацем, деревянный комод,  небольшой стул. Не очень-то уютно. 

Неспешно раскладываю вещи, принимаю душ, долго решаюсь позвонить, но не звоню, ставлю режим "в самолёте" и сама, словно на автопилоте, иду осмотреться.

Большинство собрались в общей комнате за баром и бильярдным столом, играют в то, что в моей стране принято называть "американский бильярд". Некоторые уже успели знатно расслабиться и захмелеть, чувствую себя странно: все эти люди мне знакомы, точнее знакомы их лица, знаю имена, как каждый из них участвует в процессе съёмок, какую выполняет работу, но не знаю их. И вместо того, чтобы наводить мосты, просачиваюсь в коридор, беру теплое пальто и проскальзываю на улицу в попытке остаться незамеченной, иду по извилистым дорожкам подальше от шума и света окон дома. 

Дышу холодным воздухом, пускаю пар и понимаю, что мне плохо. Плохо от того, что между нами расстояние, плохо, потому что ему опять нет до меня дела, но ещё хуже от недопониманий, то и дело возникающих между нами. Между нами происходит много всего, но то, чего мне действительно хочется, не случится никогда. Он меня поглощает, но при этом для него это — всего лишь очередное баловство, а для меня... Самоубийство. Мне не выдержать, не вынести. Хочется, чтобы всё у нас ним было, как в сопливом кино или сказочке: жили долго и счастливо, но это не про Остина, он ведь не сказочный персонаж. Он настоящий. А отчаянно сходить по нему с ума — явно не лучший выход.

Спускаюсь к озеру и смотрю на гладь воды. Словно зеркало. Тёмное ледяное зеркало. Слушаю шум ветра в облетевших кронах деревьев. Замечаю скамейку, устраиваюсь поудобнее и сижу до тех пор, пока совсем не становится темно. Немного пугаюсь, когда из темноты небольшой рощи выходит фигура в чёрном, на долю секунды сердце восторженно ёкает надеждой, почему-то мне вдруг показалось, что он рядом, но мгновение, и сердце холодеет, это всего лишь Нэтали. В руках она тащит что-то длинное и тонкое по очертаниям, тяжёлое по виду, и мне кажется, что сегодня она прибывает в роли маньяка, а мне суждено стать её жертвой. В мои планы не входит сопротивляться.

— Чего грустишь тут в одиночестве? — Облокачивает штатив о скамью.

— Вовсе не грущу, просто улыбаюсь уголками губ вниз. И я не одна, со мной этот чарующий пейзаж. Ты только глянь.

— Да. Балдею. Тут крайне живописно. — Плюхается рядом со мной на скамейку.

— Теперь ясно, куда ты исчезла. — Указываю на аппаратуру. — Успела забить всю плёнку?

— А разве можно как-то иначе? Почему ты не в доме, там тусовка в самом разгаре. — Обе оглядываемся на коттедж, залитый светом и утопающий в гулких басах громко-играющей музыки.

— Из меня наружу рвутся демоны, отчаянно пытаюсь не дать им спуску, выходит паршиво, так что стараюсь избегать свидетелей.

— Всё из-за блондинчика?

— Нет. Всё из-за меня. — Даю понять, что обсуждать тему у меня нет никакого желания.

— Значит так! Я уже давно хотела поговорить с тобой об этом и сейчас выложу то, что тебе, скорее всего, будет не очень приятно услышать! Ди, держись от него подальше! Ты крепкий орешек, но проблема в том, что он тот ещё хренов щелкунчик! Понимаешь? Многих треснул и трахнул!

— Меня ему не треснуть и не... — скашливаю последнее слово, так и не произнеся его.

— А я вот думаю, вы двое совершенно по-разному смотрите на эту пикантную ситуацию с твоим орехом. — Добра ко мне и чертовски не права. За первое я её бесконечно люблю, за последнее бесконечно ненавижу. Вот такое лицемерие моего внутреннего я.  У нас с ним действительно разные жизни, особенно половые.  — До тебя не доходит, что однажды его тупые первобытные игры и провокации не позволят тебе остаться ему просто другом? — Знала бы она, кто из нас двоих заигрался в игру, которая точно ничем хорошим не закончится.

— Гарантирую, мы с ним ведём себя, как адекватные разумные люди, а не как неандертальцы. — Хмурю брови и воздействую на девушку своим укорительным взглядом. Ну почему она твёрдо решила ненавидеть плейбоя, а в придачу ещё и отстаивать моё психическое здоровье и сомнительное целомудрие? От чего так сильна её уверенность в том, что единственное, на что способны хитросплетения интеллекта и тестостерона повесы, так это на совращение меня?

— Понятно, что ни фига не понятно. Холодно. Пойду в дом. Не тусуйся тут больше получаса. Так и заболеть можно. — Знала бы она, что я уже сижу здесь часа три. — И держи его на расстоянии! — С этими словами она наконец-то меня покидает. 

Сижу ещё около сорока минут в ожидании не весть чего, но в итоге сдаю сомнительный рубеж, и хотя внутри меня разрастается тьма под мотив Radiohead - Decks Dark, гоню от себя тягостные мысли, насколько это вообще возможно в период великой депрессии. 

Чем дольше прибываю в у озера, тем лучше вспоминаю себя и убеждаюсь в генетической природе своего одиночества.

Судя по часам, на улице уже должно бы светать, на деле же, из-за главенствующей предзимней ночи, по-прежнему темно, однако эта темень ничто по сравнению с непроглядным мраком в моей душе. Шагаю вдоль озера, различая оттенки шороха замёрзших листьев, хрустящих инеем. Мне пора бы научиться любить эти звуки своих уходящих шагов, которые уводят меня от того, что мне не предназначено, но вместо этого, чтобы их не слышать, врубаю Ashley Shadow - Tonight и веду себя в точности как в чёрно-белом клипе. Психопатично.

До бешенства и вскипающей крови хочется позвонить ему, но я запрещаю себе это делать. Запрещаю думать о нём и заставляю себя воспринимать его не более чем, как неожиданный счастливый подарок судьбы. Как появился, ровно так же и исчезнет. Подавляю мысль, что наше случайное знакомство может привести нас обоих к чему-то большему, не говоря уже о действительно большом. Мне слишком хорошо известно, что всякая надуманная любовь стремится к вечности, и в этом её извечная мука. Хочется поорать, моя растерзанная гормонами психика сейчас на пределе, балансирую на границе с безумством, кажется будто бы Остин сейчас здесь. Буквально чувствую его нутром, страдающим от одиночества. Быстро разворачиваюсь, чтобы бежать к дому и пытаться задушить саму себя подушкой.

Он. Я ощущала верно.

Вырубаю наушники.

— Ищу тебя уже час. Заблудилась в темноте леса? — С его появлением во мне начинает ощущаться мотив Sheryl Crow - I Shall Believe.

— Хуже, потерялась в потёмках души. — Достаточно одного его пронзительного взгляда, чтобы мурашки стыда начали царапать мою кожу.

Огонь клокочет между рёбер и настойчиво просится наружу, из груди через гортань вырывается неподвластный контролю всхлип, становится очень больно в зоне трохеи, и скупая вскипевшая в моём внутреннем адовом пекле слеза сбегает из заточения глаза и обжигает мою холодную щеку. Поспешно вытираю её рукавом, но дьявол во плоти всё услышал и всё увидел. Ничего не говоря, делает три шага, подходит ко мне почти вплотную, тяжело выдыхает, распахивает руки и приглашает меня в свои объятия.

Сглатываю комок слизи, вытираю нос, стою неподвижно, удерживая из последних сил две дамбы, которые вот-вот прорвут. Отворачиваюсь к озеру, матерю себя всеми русскими матами, какие ещё помню. Остин становится рядом. Отираю рукавом мелкие протечки дамб. Командую своему внутреннему штрафбату держаться до последнего! Не избежав огромных потерь, всё же удаётся совладать с врагом в лице самой себя.

— Ты не боишься темноты.

— Не боюсь, но в темноте мне иногда плохо видно. Плохо видно, каким будет "завтра", и наступит ли оно вообще.

Держусь обособленно и не смотрю на того, кто нарушил мой покой, облизываю солёные губы. И пока припоминаю законы военного времени, Остин берёт меня за рукав, привлекает к себе, и я сдаю боевой фронт, холодным мокрым носом сдаюсь в оккупацию его воротника и предаюсь дезертирующим из меня хриплым рыданиям. 

Он такой... Мой...

Плачу в его объятиях о моей невозможности быть с ним. Никогда ещё ни с кем не чувствовала себя настолько невыносимо слабой и не позволяла себе подобных истерик. Порой мне кажется, что раньше в моих слёзных железах попросту не было слёз, но после встречи с ним, они мало того, что переродились, так ещё и решили наверстать всё упущенное за многие годы.

Расклеиваюсь всё сильнее, не могу контролировать свою истерику, которая рвётся из меня и выматывает так, что слабеют ноги. Остин прижимается щекой к моей макушке и молча терпит мои рыдания, хрипло икаю, хватаю воздух ртом. Ощущаю, как ужасно ходят его желваки, и истерика тут же заканчивается, потому что начинается паника. Оккупант выпрямляется, чувствую холод на макушке, из-за того, что он убрал с неё свою щёку.

— Кто обидел? Кого проучить? — спрашивает мрачным голосом.

— Жизнь. Но, я — опытный аутсайдер. — Всхлипываю.

— Что ж, могу и ей надрать задницу. — Давлю улыбку. — Серьёзно, Ди! Кто? — Голос звучит жёстко.

— Никто. Просто я — размазня бесхребетная. — Вытираю мокрое лицо. Внимательно смотрит на меня. Его чёрные глаза забираются прямо в душу, становится страшно. Парень выглядит злым и очень напряжённым.

— Ты уверена?

— Да, на все 100% уверена, что я — жуткая размазня. Самая размазанная размазня из всех размазней... — Бросает на меня осуждающий взгляд, но выдыхает с облегчением, и его челюсти расслабляются.

— Что случилось?

— У меня настал период великой депрессии.

— Всё прям как в исторических хрониках? — Киваю. — Хреново. — Не упускает возможности меня постебать.

— Чего тут происходит? — Слышу голос Нэтали за его спиной. Остин чуть оборачивается, а я спешу спрятать от неё своё заплаканное лицо.

— Просто она дико скучала за мной. Пусть порыдает от счастья моего появления ещё пару минут, и мы присоединимся к компании. — Мне страшно становится от того, с какой лёгкостью из его уст прозвучала правда, которую я никогда бы не озвучила. Он шутит или он и правда догадался? 

Меня обдаёт сначала жаром, а потом холодом. В ужасе слышу удаляющиеся шаги Нэт. Тактичность не её конёк совершенно, но в присутствии Остина даже она становится послушной девочкой.

Стоим молча, не выпуская друг друга из объятий. 

— Ты по-прежнему меня пугаешь, духовный искатель. Вечно обращаешься к своей внутренности с её мистическим привкусом. — Вздыхает. — Все искатели гоняются за какой-нибудь формой самоусовершенствования и обращаются наружу, прибегая к разным практикам. Но ты рискнула оказаться на верном пути, поэтому ты всегда внутри. Вот только углубилась настолько, что застряла. По личному опыту скажу — выбраться из этой западни поможет только тотальное саморазрушение. Решайся.

— Учитель, я по тебе скучала. — Не договариваю... Многое не договариваю. Слишком...

— Знаю. — Тихо отвечает он.

— А ты? — Что я творю?!

— Нет. По себе не скучал. За долгие годы я себе порядком надоел. — Усмехаюсь.

— Остин?

—  М?

Мне столько всего хочется ему сказать. Главное — "Я тебя люблю". Но...

— Спасибо. 

— Мне точно не нужно никому надрать задницу?

— Только если мне.

— Могу устроить. — Подмигивает, и я наконец успокаиваюсь. И хотя в душе моей навечно обосновалась тяжесть бремени невзаимного чувства, против которого я совершенно бессильна, по телу приятным сюрпризом разливается волнами неожиданное тепло легкости. Благодаря знакомству с этим сверхчеловеком, мною было произведено столько открытий в своём собственном теле, столько нового было не только обнаружено, но и создано благодаря ему и нашей с ним встрече. И это всё до сих пор удивляет и пугает меня.

Вздыхаю и отстраняюсь. Чувствую, как распухли мои глаза, нос и губы. 

— Лучше бы мне попытаться заснуть, пойду к себе в комнату. — Кивает.

— Я тебя провожу.

Когда проходим через холл, Остин отгораживает меня своей широкой спиной от взглядов любопытных людей, и размеры моей благодарности ему за этот рыцарский жест неизмеримы. 

Ребята дружной компанией зовут нас присоединиться к тусовке и поучаствовать в так называемом "веселье", мой герой за пару фраз спасает меня и от этой участи. Доводит до комнаты и помогает закрыться от всего мира.

Утираю пару запоздалых горячих слезинок, одеваю тёплую пижаму, достаю лист бумаги, подкладываю под него книгу, укутываюсь в плед и даю полную волю мыслям. Рисую кричащие лица: одно перетекает своим ужасом и всепоглощающей тоской в другое лицо. Сначала слушаю Everything In Its Right Place и Exit Music, но вскоре становится так тяжко, что даже музыку слушать не хочется, поэтому прислушиваюсь к звукам карандаша, оставляющего на бумаге темные штрихи. И так проходит вечность.

Стук в дверь.

 — Так и знал, что не спишь. — Этот голос оживляет меня.

— Зло никогда не дремлет? — Его уже давно не удивляет мой гусеничный облик, а сейчас его не пугает даже мой кокон из одеяла, который, к слову, не предвещает мне никаких положительных метаморфоз!

— У меня тут... — Достаёт из карманов худи две маленькие стеклянные бутылочки с тёмной жидкостью. — Договаривались же повторить.

— Очень милые.

— Потому и взял. Ты приучила. — Садится на край кровати. Ловко срывает пробки и протягивает одну из бутылочек мне. Когда он запрокидывает голову, наслаждаюсь видом его кадыка и чёткой линией нижней челюсти. Делает глоток и чуть морщится после. — Мне уйти? — спрашивает вдруг, и на этот вопрос я тут же отрицательно качаю головой. — Из-за трудных дней так не плачут, Ди. Почему не рассказываешь? — Не хочу врать, поэтому лишь пожимаю плечами и прикладываюсь к бутылке. Гадость.

— Что это?

— Ром. Так что случилось, пират?

— Моё судно никак не пристанет в берегу рациональности, словом, ничего кроме бреда моей воспалённой фантазии не случилось. 

Глаза с титановым проблеском твёрдости смотрят на меня, давая понять, что мне не отделаться. Но больше ничего внятного не удаётся придумать, роняю взгляд на бутылку, отставляю её на тумбу. Тягостно молчу.

— Заплывай-ка в мою гавань. Попытаюсь уберечь тебя от шторма. 

Устраивается на кровати и приглашает к себе "под крылышко". В своём стремлении к нему, я как всегда излишне неуклюжа, выбираюсь из под одеяла и укрощаю подушки. Остин заботливо, но не без усмешки поправляет мои взлохмаченные "битвой" волосы, когда кладу голову ему на грудь. Шнурки его худи давят мне щёку, но не хочу шевелиться, попросту боюсь спугнуть этот нежный и тёплый момент. Его рука ложится мне на плечо.

— В этой пижаме ты похожа на маршмеллоу. Надо следить, чтобы какой-нибудь кретин не сунул тебя в костёр. — Поглубже вдыхаю его аромат. 

— Мне нравилось быть похожей на пирата...

— Тогда рассказывай мне про свой корабль-призрак.

— Нет. Не могу.

— Почему?

— Сейчас не в состоянии. — Его грудь поднимается от тяжелого вздоха. Буквально чувствую, как из меня рвутся слова, держусь из последних сил, чтобы не выпустить их звуком.

Дальше говорит только он, рассказывает мне о своих прежних визитах в Вашингтон. Оказывается, тут у его отца один из офисов, от чего, собственно, Остин часто посещал этот город и знает его как свои пять пальцев. Предлагает показать мне всё самое интересное и даже прикидывает, где бы мы могли добыть парочку перьев, чтобы моя жизнь стала чуточку лучше. Люблю его за каждое слово, сегодня он даёт себе волю и говорит много, так что я очень-очень его люблю.

— Тебе пора спать. Завтра рано вставать, очередной съёмочный день, как ни как. — Мне не хочется, чтобы он уходил, но просить его остаться было бы странно. И вообще это плохая идея, если даже не сказать — чудовищная, ведь, чем лучше мне сейчас, тем хуже мне будет потом.

— Ещё раз спасибо тебе за возможность не только высказаться, но и помолчать.

Он ничего не отвечает, вздыхает, чмокает меня в щечку, и мы оба почему-то одинаково удивляемся этому жесту. Остину ничего не остаётся, кроме как встать с кровати, ухватить бутылку и, подмигнув мне, выйти за дверь.

Через несколько часов не просыпаюсь, а просто встаю с опухшими глазами и тяжёлой головой. Подниматься в 6 — для меня это кризис, даже при условии, что глаза так и не сомкнула. 

Холодная вода не особенно помогает справится с припухлостью, которая становится ещё одним поводом поругать себя за свою размазанность и несдержанность. Веду себя, как девчонка, и за это себя ненавижу. Никакой я не пират... Я — панда... Синяки под глазами..

Вздрагиваю от тихого стука в дверь, быстрее натягиваю на себя огромный свитер, в котором тут же теряюсь.

— Можешь не просыпаться, но, пожалуйста, пой. — Сначала ко мне в комнату проникает запах кофе, а следом за ним и сам Остин с двумя большими чашками. В такую рань слово "доброе" он старается не произносить при мне.

— Выглядишь паршиво. — Отпиваю кофе. Судя по виду, он спать не ложился тоже.

— Поверь, рядом с тобой мой отстойный вид никто даже не заметит. Мне совершенно не о чем беспокоиться. — Негодник умеет смешить меня даже правдой.

В неведомых мне предместьях Вашингтона царит дикий холод. Земля скована морозом, вода льдом, а уснувшая растительность укрыта инеем и лёгким снежком. Мы вынуждены сниматься в довольно тонкой одежде и меня это тревожит, Остину по сценарию и вовсе предстоит бродить по воде. Надеюсь, всё отснимут с первого дубля.

— Ди, в следующий раз не пиши такие жестокости. Читается это всё на одном дыхании и в голове рисуется и выглядит невероятно круто, но ф*к. Воплощая твой замысел в реальность, сдохнуть можно. 

— Осознаю. Каюсь. — Сижу виновато на стуле и жду своей ровно такой же леденящей участи.

Нэтали снимает процесс, и её явно забавляют наши красные носы и синие губы. Она меняет позиции и перемещается в своей ярко-жёлтой куртке по площадке, словно солнечный зайчик.

Меня снимают у воды. Холод пронизывает до костей, и не смотря на то, что чудеснейшим образом справляюсь со сценой с пятого дубля, всё же успеваю отморозить себе всё на свете. Однако не спешу идти греться, наблюдаю за процессом съёмки Остина с тремя волками. Три огромных косматых красавца заворожены парнем, околдованы, выглядят пугающими, но при этом не проявляют агрессии. Их сегодняшний властелин смело подносит к ним руки, и три чёрных носа начинают обнюхивать его в ожидании команд. По сюжету это моя героиня должна ловко управляться с ними, но в реальности, я побаиваюсь этих громадин, в отличие от смельчака. Звери явно ему симпатизируют. Вся четвёрка выглядит сногсшибательно и очень органично. Завораживает.

Нэтали тоже в восторге, ей выпадает шанс сделать потрясающие кадры. Вот только, она при всей своей антипатии, в большей мере снимает парня, а не волков, от чего во мне случается прилив ревности. Нэт никогда не скрывала того, что считает Остина красавчиком, да блин, все считают его красавчиком, это очевидно и неоспоримо. Поспорить может только слепой. Но от этого мне ни капельки не легче.

После требования немедленно освободить площадку, спешу в душ, стучу зубами и не ощущаю конечностей, начинаю мыться прохладной водой, и всему моему телу горячо и больно, настолько я вся замёрзла. Постепенно повышаю градус воды, оттаиваю и чувствую себя комфортно, только когда становлюсь красным раком. 

Валюсь на кровать с идеей короткой передышки и засыпаю практически мгновенно, дёргаю ногой, от чего так же скоропостижно восстаю из толком не спавших. 

Трудный съёмочный день, как и два последующих, проходят в холоде и голоде, чудесными их делает лишь присутствие Остина, который к вечеру третьего дня начинает шмыгать носом. 

— У тебя голос изменился. — Наверняка горло болит, и судя по тому, что он сел на стул, физическое состояние тоже оставляет желать лучшего. Слабость. — Как самочувствие, проверим температуру? — Наклоняюсь, целую его в лов и шокирую парня своим методом проверки. — Ты очень горячий.

— Спасибо, детка!

— Я серьёзно, у тебя не меньше 39.

— Пустяк.

Меня удивляет его подобное отношение к болезни. Близкие мне мужчины: отец, брат, муж, стоило им немного простыть, начинали жаловаться и молить о спасении. Падали на диван с открытой демонстрацией своей беспомощности и прощались с жизнью после каждого чиха. И вот передо мной он — нос потечёт ручьём через пару часов, температура под 40, голос осип, а он сидит и улыбается, словно ничего не происходит.

— Идём. — Тащу его к себе в комнату. — У меня с собой нет ничего сильнодействующего, но...

— Успокойся. — Тормозит. — Оставь ситуацию в покое. И меня тоже. Само пройдёт. — Он украл мои фразы! Именно так я всегда отвечала маме и отправлялась побеждать 12 часовой рабочий день. — Простудился, подумаешь. Судя по легкой симптоматике, это не вирусное, но на всякий случай тебе лучше держаться от меня на расстоянии.

Внимательно смотрю на него. Мне не спокойно, но его уверенность в том, что ничего страшного не происходит, убеждает отстать от него. Продолжаем работать, Остин выкладывается геройски на полную, но по моим наблюдениям, состояние у солдата с каждым часом становится всё более паршивым. Сразу после отмашки об удачном последнем дубле он всё же чихает. Приехали.

Пожелав всем спокойной ночи, парень спешит удалиться. Однако ночь не становится спокойной. Нас с ним разделяет комната, а мне при этом отчётливо слышен его кашель.

Как бы разум не успокаивал меня, настаивая на том, что от простуды Остин уж точно не умрёт, душа сжимается в болезненный комок и давит на трахею с силой, от которой начинает тошнить. Около часа лежу, сражаясь со своим желанием проникнуть к нему в комнату. В итоге проигрываю битву, сую в карман кофты шерстяные носки и срываюсь с места со своим ларем в обнимку. 

Подсвечиваю свой путь телефоном и верю из последних сил, что найду целебный ингредиент в общей кухне. Хвала небу — мёд пылится на полке. Организовываю раствор с настойкой прополиса. Завариваю шиповник, чёрную смородину и прочие травы. В мёд помещаю ложку. Почти всё готово для спасения больного. Нахожу достаточно большую пластиковую миску. Жду свистка чайника. Сую в карман пару пакетиков сухой горчицы. Ларь оставляю на столе, всё остальное кое-как умудряюсь поместить в руках и спешу к парню.

На минуту замираю у его двери и слушаю тишину, почти готова облегчённо выдохнуть с верой в то, что ему всё же удалось уснуть, разворачиваюсь, чтобы уходить, и тут снова слышу кашель. Стучу ногой в дверь, та открывается сразу же. Пот у страдальца проступил на футболке в зоне груди, вид крайне измучанный, понимаю, бедняга не был в кровати: ему настолько плохо, а он и не думал о том, чтобы попытаться уснуть, болезнь не отступает и истязает его, и, принимая все факты во внимание, он всё это время работал со сценарием, а на кровать даже не присел. 

Стоя в двери Остин смотрит на меня своими чарующими глазами с болезненным блеском и держит рот чуть приоткрытым. Нос у него не дышит. Мне чуть смешно от того, что бука никак не поймёт, как реагировать на весь арсенал моей народной медицины, который сейчас ему приходится лицезреть.

Протягиваю ему отвар, но он берёт не кружку, а ухватывается за моё запястье и увлекает меня в комнату, но тут же останавливается.

— Хотя, нет. Могу тебя заразить. — Впервые в жизни мне так больно из-за того, что кто-то страдает. Всё дело в том, что страдает он. Мы оба понимаем, что я не просто могу заразиться, а скорее всего именно так и будет, вот только не в моих силах оставить его сейчас. Тихо прикрываю за собой дверь пяткой, показывая своё непоколебимое намерение остаться с ним здесь и сейчас. 

— Зараза к заразе не липнет. — Эту русскую фразочку в моей корявой англоязычной версии, парню понять не суждено. — Осторожно, горячее. Проверенное средство, чтобы облегчить симптоматику.

— Ну и дела. Русское варево спасает жизнь канадцу. Ты — моя спасительница.

— Надеюсь, что и правда спасёт и не сделает меня мучительницей или душегубом! — Протягиваю прополис. — Это лучше выпить быстро и залпом.

Слежу за каждым его глотком и вижу тщательно скрываемые страдания. И снова шок! Не знаю, как реагировать, ведь он совсем не жалуется, что противно, не просит лишнего внимания, не бухтит... Ведёт себя так, как ни один знакомый мне мужчина. Очень круто себя ведёт!

Сердце сжимается. Готова отдать что угодно, только бы он опять был здоров. Смотрю на нетронутую постель.

— Тебе бы отлежаться. — Указываю в сторону кровати. — До рассвета протянешь, а утром покажем тебя доктору. — Неожиданно услышать такое от самой себя. Старообрядец вдруг куда-то подевался? Ну и дела.

— Мне уже лучше, —  отнекивается, не могу не нахмуриться на его беспечность. Подхожу и повторяю его жест, беру за запястье и тяну к кровати. Он не пытается сопротивляться, усаживается. К отвару предлагаю мёд. Пока он пьёт моё снадобье, устраиваюсь у его ног, располагаю миску, наливаю горячей воды, засыпаю порошок.

— Что ты делаешь?

— Стараюсь устроить так, чтобы ты выжил, проще говоря, пытаюсь продлить твои мучения... Ох уж эта жизнь, — посмеиваюсь. — Стягивай носки и суй ноги в водицу. — Выгибает бровь. — Не вынуждай усугублять твоё недомогание ещё и физической расправой! Давай сюда ноги! — Сдаётся. Через 15 минут, пока он натирает ноги полотенцем, достаю из кармана розовые шерстяные носки.

— Ладно колдовство с травами и порошками. Но это — уже чистой воды издевательство!

— Они волшебные. Надевай! — С напускной суровостью смотрю на него, но уже минуту спустя смеюсь, глазея на громилу в розовых носочках; не прям впору, но налезли. — До утра точно дотянешь. — Укладываю его под одеяло. — Сейчас ещё закапаю тебе нос, и будешь, как огурчик. — Не понимает. Такого оборота речи нет в английском. Нужно использовать кукую-то идиому. — Могу перефразировать, но не стану. Будешь огурчиком! — Спускаюсь за ларем. Возвращаю чайник на место, быстро навожу порядок, закидываю ларь к себе подмышку и бегом несусь к больному. Закапываю нос мученика каплями, о составе которых ему лучше не знать.

— Ты достаточно надо мной поиздевалась. Теперь можно мне умереть? Пожалуйста!!! — Капли ядерные, знаю. Но он опять же не жалуется, а шутит! Как же классно он себя ведёт. Хохочу. — В твоей стране все так лечатся? Если да, тогда у меня вопрос — как ваша нация вообще ещё существует? Не лечение, а истинное убийство. С особой жестокостью!

— Будешь жить, неженка. — Собираюсь оставить его, почти уверенная в том, что теперь он заснёт.

— Мне очень не хочется тебя заразить, прости мне мой эгоизм, но.... — Притягивает меня, и я валюсь на кровать рядом.— Моё предсмертное желание.

У него даже осипший голос звучит красиво, но, признаюсь, что предпочла бы его не слышать. Хмурюсь. Утешаюсь тем, что кашель уже не такой сильный, каким был час назад. Всё же временное облегчение для Остина настало.

Забираюсь к нему под одеяло.

— Иди ко мне, раз ты такая бесстрашная, — проговаривает убийственно вкрадчивым голосом, вытягивает руку, и я, покрытая мурашками с ног до макушки, льну к нему, он увеличивает мою температуру тела до предсмертной. Болею им неизлечимо! 

От его температуры мне становится невыносимо жарко. Моя пижама слишком тёплая для сорокоградусных объятий.

—  Может оботрём тебя уксусом?

— Ты решила меня запугать до такой степени, чтобы я больше никогда не болел или просто родилась ещё одна идея, как меня помучить под нелепым предлогом якобы исцеления?  У меня нет русских корней, учти. Ни в одном из родовых колен. Мне после твоих процедур не выжить чисто из-за истории с генетикой. Валяй свой уксус, только если смерти моей хочешь.

— Ладушки. — С этими словами спрыгиваю с кровати, подхватываю ларь, иду в уборную, и пока смачиваю два полотенца, слышу его реплику:

— Всегда знал, что ты — убийца. — Выхожу к нему в комнату.

— Раздевайся. — Выставляю указательный палец и пресекаю тем самым его пошлые шуточки. — Не-а! Не смей!

Провожу парню курс обтираний. Какое же у него прекрасное тело. Плоть бренна и тленна, но у Остина она совершенна! Температура наконец-то сдаётся и падает, оставляю её в диапазоне 38 градусов, позволяя иммунной системе потрудиться и одолеть недуг.

— Укладывайся обратно под одеяло. Попробуешь уснуть? И выжить. М?

— Без тебя ни единого шанса на успех.

— Вот блин. Всё ещё держится температура? Бредишь, — посмеиваюсь. — Кашель утих. — Прикладываюсь ухом к его грудной клетке в надежде не услышать никаких "плохих" хрипов.

— Если услышишь шумы, знай, это — мой внутренний демон. — Дыхание с присвистом. — Останешься до утра, хотя бы в рамках теории моральной относительности?

— Я останусь, надо только переодеться, ты всё ещё, как печка.

— Надень мою футболку. Там пара чистых на стуле. — Жаль чистых... мне нравятся те, которые он надевал хотя бы раз.

У меня под пижамой нет ни бюстгалтера ни майки. Идти в комнату или уборную лень, болезнь вымотала не только больного. Хватаю футболку, отворачиваюсь к стене и быстро меняю горячий пижамный плюш на прохладный хлопок. Возвращаюсь в постель.

— При таком раскладе мне будет трудно заснуть.

Лежим всего с минуту, но для меня этого достаточно, чтобы понять, на какие страдания обречён мой уже изрядно подпотевший зад, остающийся в плюшевых пижамных штанах. Боги. На мне танго... Но Остин же не станет подглядывать? Начинаю стягивать штаны под одеялом. Больной приподнимается на локтях, и в тусклом свете луны вижу его удивлённое лицо.

— Ты делаешь всё, чтобы не просто не дать мне уснуть, но ещё и разбудить в некотором смысле. — Смеётся хрипловато, когда я, насупившись, откидываю штаны в сторону. Как же с ним хорошо. И жарко. Чертовски жарко во всех смыслах!

Развратник всё же окончательно выбивается из сил и засыпает. Пару раз кладу ему прохладное полотенце на покрытый испариной горячий лоб. Во сне парень то и дело ворочается, кашель периодически тревожить его и без того тяжёлый сон. Через пару часов забвение приходит и ко мне.

Просыпаюсь от того, что мужская рука тяжестью ложится мне на спину и правую оголённую ягодицу, горяча ладонь укладывается на моём бедре. Вспыхиваю за секунду, стараюсь не шевелиться, надеясь насладиться моментом. Остин сонно урчит и переворачивается на бок, прелесть сладострастного момента теряется, поскольку он убирает с меня свою восхитительную горячую руку. 

Я — больная! Озабоченная! Стыдоба!

Решаю посетить уборную. Жуткий холод в пространстве комнаты слишком контрастирует с ташкентом под одеялом, покрываюсь гусиной кожей, как только покидаю кровать. 

Возвращаюсь в спальню, встречаю внимательный взгляд. И чего это он проснулся?

— Ой. — Прыгаю под одеяло в попытке скрыться от него. 

— "Ой"? — прифыркивает, повторяя за мной русское междометие, и кровать от его смеха трясётся. Мне стыдно и неловко, прячусь под одеяло с головой. Чувствую, проказник укладывается на подушке поудобнее.

— Как себя чувствуешь? — Отодвигаю одеяло так, чтобы было видно только мой лоб и глаза.

— Сомнительно. — Хмурится, не смотрит в мою сторону и словно бы намеренно отвлекается на пейзаж за окном.

— Пойду приготовлю тебе отвар. — Начинаю выбираться из под одеяла в попытке дотянуться до пижамных штанов.

— Погоди. — Ловит меня за руку. Опять не понимаю его перемен настроения. Секунду назад он был хмурый и раздражённый, теперь же грустный и нежный. — Давай поваляемся? Я не хочу... — Подбирает слова, — отвар не хочу. — Звучит нелепо. — Просто, давай полежим? 

Укутываюсь в одеяло, как сосиска в тесто. Надёга. 

— С тобой так хорошо спать. Действуешь на меня успокаивающе.

— Услышать такое от парня, который привык не спать с девушками, а заниматься с ними постельной аэробикой ночи на пролёт, знаешь ли, это — как удар под дых.

— Но я же совсем о другом, балда. — Его голос остаётся безоговорочно прекрасным.

— Хватит воровать мои слова! — Толкаю его в бок. Он улыбается так, что заставляет меня смущаться.

Валяемся в кровати, и уже через пару молчаливых мгновений он, к моему удивлению, снова засыпает. Осторожно трогаю его лоб: всё ещё держится небольшая температура. Пока бедняга сопит, выбираюсь из под одеяла и, натянув штаны и кофту, бегу вниз с идеей всё же заварить травы. Такое "снадобье" слабо помогает, но нужно сделать хоть что-то, и это единственное, что я сейчас могу.

Когда возвращаюсь и захожу в комнату, Остин опять не спит, почти успел одеться и стоит, натягивая худи поверх футболки. Злится на меня?

— Только не говори, что собрался на площадку. — Усмехается и молчит. — Тебе нужно отлежаться. У тебя же температура! — Непоседа подходит ко мне и кажется непривычно высоким.

— Это мне? — Берёт кружку из моих рук с благодарностью и без вопросов о том, что это вообще такое, тотальное доверие с его стороны меня подкупает без сдачи.

Сажусь на край кровати и тараторю о том, как важно ему сейчас принять горизонтальное положение, уверяю, что смогу уладить все трудности и вопросы с Рейнольдом, Остин всё это время смотрит на меня с умилением. Бешусь и одновременно упиваюсь его упертостью и пофигизмом. Это сексуально! Продолжаю настаивать на лечении и в самый ответственный момент наставничества вдруг неожиданно для самой себя чихаю. Остин резко мрачнеет.

— Пустяки! — проговариваю настолько быстро, насколько успеваю осознать произошедшее.

— Ни хрена. Я тебя заразил! И ведь знал же, что так будет. — Кашляет. Вскипает. — Долбаный эгоист!

— Мы оба уже давненько подозревали в тебе эгоиста, но разумного. И да, ты явно ещё не в той стадии, чтобы превратиться в истинного гуманиста, странно было бы это отрицать. — Хихикаю, а он бросает на меня недовольный взгляд, хотя злится на себя. Встаю с кровати. — Серьёзно говорю. Нет повода для... — И снова чихаю. Да что за хрень!?

Пока утираю нос тыльной стороной ладони, Остин уверенно подходит ко мне и без промедления целует в лоб. Протяжно. На мгновение замирает, затем отстраняется и смотрит мне в глаза остро и очень глубоко, тону в его чёрных глазах, так расширились его зрачки. Он скользит взглядом по ему носу, затем к моим губам, касается горячей ладонью моей щеки, палец ложится мне под челюсть, и единственное чего мне хочется — это накинуться на парня с поцелуем... И будь, что будет... 

Внутри меня всё в миг наливается вскипевшей кровью и пульсирует с такой невероятной силой, что повтори он этот фокус с поцелуем в лоб, я бы точно кончила со стоном. Остин отступает.

— У тебя температура.

Теперь единственное, чего хочу — так это провалиться под землю. Стараюсь не смотреть на горе-доктора, вот бы сбежать к себе в комнату и убиться подушкой!

Злюсь на себя за свою похоть. Кроме паники в моём распоряжении более ничего не остаётся; из-за неистовых пульсаций между бёдер, я больше не в силах мыслить адекватно. Надо срочно принять душ, при чём настолько холодный, чтобы застучали зубы. 

С усилием возвращаю себе рациональность мышления: у меня явно начинается насморк, а значит ледяной душ, улучшив одно из моих состояний, уж точно усугубит другое. От очередной безысходности плюхаюсь на кровать.

Моя жизнь уже налажена и предопределена, в ней всё понятно, предельно прозрачно. Меня ждёт банальность и стабильность, а то, что бушует во мне всегда, когда он рядом, это всего лишь физиология, гормональный бум, который не может длиться слишком долго. Уж точно не вечно! Надо стараться держаться подальше от парня, не вступать в тесный контакт с ним, всячески избегать, поскольку я слишком вольно и бездумно позволяю себе через чур многое. И хотя Остин дарит мне прекрасные ощущения, которые я, без сомнения, пронесу с собой до гробовой доски, следует всё же признать, что мне не суждено быть с ним на протяжении жизни даже в статусе друга. И вообще, лучше придаваться воспоминаниям о чудесной мечте, нежели погружаться в неминуемую депрессию и грубую реальность, состоящую из пагубных последствий этой секундной вспышки. Лучше просто не гореть.

— Поздравляю, мы с тобой отныне в этой комнате на карантине. Тебе никуда не деться. Весь огонь бешенства Рейнольда беру на себя, — заявляет ничего не заметивший во мне парень и устраивается на кровати рядом. Шмыгаю носом в тотальной неготовности сдержать данное себе обещание держаться от него на расстоянии! Напротив!

Прижимаюсь к нему и с каждым получасом расклеиваюсь всё больше и больше как физически, так и морально. Симптомы моей болезни совсем другие: распухший нос полный воды и любовь без оглядки!

Нэт приносит нам обоим завтрак из всевозможных разноцветных пилюль и порошков, но меня точно не спасти, не излечить, не снять симптоматику страсти!

— Мы оба знали, что так будет. Признаюсь, я не верил, что тебя минует эта участь, но в глубине души надеялся. Мне жаль. И теперь моя очередь. — Забирается ко мне под одеяло и укладывается на подушке. Теперь его очередь быть рядом.

Спустя время просыпаюсь от неприятной влажности у щеки и подбородка и тут же с ужасом обнаруживаю, что чёрный худи залит страданиями слизистой моего носа. Вскакиваю. Остин вопросительно смотрит на меня, ставя на паузу очереное заумное видео. Вытираю мокрую щёку рукой, затем нос, облизываю солёные губы. Нос совсем не дышит.

— Ох... — Со стыдом пялюсь на отчётливое темное пятно на его груди.

— Не парься. — Протягивает мне пачку салфеток и мило улыбается.

— Не могу не париться. Это же вроде как — моё хобби.

— Верно говорят: любое расстройство психики может превратиться в хобби. Только хотя бы пообещай, не делать его своей основной работой. Хочешь чего-нибудь? — "Только тебя" — этого я, естественно, не решаюсь сказать вслух, поэтому просто отрицательно качаю головой и чувствую, как комок слизи давит на пазухи. Тяну салфетку и... торможу. — Что такое?

— Не могу сморкаться при тебе.

Остин выгибает бровь.

— Не можешь? Странный ты человек. Светить красными трусами и торчащими сосками она может, спать на мне, пуская пузыри — никаких проблем, запросто, а вот сморкаться — нет, вы чтоооо? — Он видел! И трусы тоже? Ох, какой стыд. Срамота! Закрываю глаза. Не вижу его лица, но с точностью могу представить его фирменное выражение. Выдыхаю. Открываю глаза и громко прочищаю нос. — Ну вот. Другое дело. 

— Ненавижу тебя!

— А я тебя люблю. — Это всего лишь прикол, но произнесённое им "люблю", пускай даже сказанное в юмористической манере, заставляет моё сердце рваться из груди наружу, ломая рёбра. Ему удаётся с такой легкостью произнести заветную фразу "я тебя люблю", эти слова для него — ничего незначащий пустяк на кончике языка, шутка, а вот мне совсем не до шуток. 

Эти три слова я ему никогда не наберусь смелости сказать, а другим отныне не произнесу, просто не стану им врать. Моё "я тебя люблю" только для него одного, спрятано, впаяно в меня, словно скоба по всему позвоночнику: проникает в кость, навсегда, исполнена в оттенке его тугоплавкого металла глаз, не то танталом, не то вольфрамом, но прямо в костный мозг — не выплавить ни высочайшей температурой, ни самой смертью. Мои чувства к нему в крови всецело, буквально в стволовых клетках.

Протягивает мне таблетку и стакан воды. Понятия не имею, что это за пилюля, но из его рук всякий яд — благодать. Таблеток не признаю, но эту пью, под его чутким надзирательством. 

— Пока ты спала Нэтали принесла чайник с какой-то бурдой.

Проверяю душистое содержимое маленького аккуратного чайничка.

— Тут ромашка и... — Не разберу, нос заложен.

— Можешь не рассказывать, пить это всё равно не входит в мои планы.

— С каких это пор ты против трав?

— Я против малознакомых людей.

— Да неужели? Припоминаю, как ты спустя пару непродолжительных встреч со мной, которые и знакомством-то трудно назвать, с удовольствием и без каких-либо размышлений или возражений пил мой настой из куда более странных составляющих!

— Ты — другое дело. — Разводит руки в стороны.

— Это комплимент?

— Это  — факт.

Он действительно себе на уме и не притрагивается к отвару, в то время как я нахожу его сносным и даже облегчающим мои страдания. Пока размышляла над тем, почему он так невзлюбил Нэт, сама не заметила, как опять начала совершенно бесстыдно рассматривать покашливающее божество. У меня совсем поехала крыша, и рухнул дом! Надо бы мысленно поорать на себя, но вместо этого ловлю мысль: "а почему бы и не поглазеть?".

— Чего так смотришь?

Ухожу от правды, которая никому из нас не нужна.

— Что за противоборство двух сил?

— А-то ты не знаешь? Традиционная и нетрадиционная медицины прибывают в вечном сражении.

— Речь о тебе и Нэтали. У вас всё нормально?

Остин прищуривает глаза и дважды коротко кивает. Но стоило нахмуриться с выражением сомнения, как он дважды покачивает головой отрицательно. Смотрю на него примерно с пол минуты и понимаю, рассказывать он не собирается и сдаваться моему испепеляющему взгляду тоже. В такие моменты не выношу этого противостоящего мне героя с его супер-силой. А ему явно забавно держать меня в неведении. С нескрываемым удовольствием он уходит из комнаты, оставляя меня один на один с интригой. 

Мне заняться нечем, поэтому хватаюсь за сценарий и с ожесточением вчитываюсь в строки. Через пару минут добираюсь до места, где интерпретируется на киношный манер представление главного героя о поцелуе. Представление в книжных строках — это одно. А в киноленте..!

Большое количество дел лишило меня возможность раньше ознакомиться с переделанным сценарием в полном объёме (проще говоря, мне было вообще не до этого), и только теперь понимаю, к чему всё идёт в этом кино-сюжете. Боже! Сердце начинает пульсировать в висках. В фильме не бывает описаний, всё визуализируется для зрителя...

Стоп! Нет! Нет! Нет! Читаю и меня накрывает паника. Втискиваюсь в пуховик, напяливаю кеды без носок и несусь к озеру, где проходят нескончаемые съёмки.

— Рэээй, скажи, как это будет работать!? — Тыкаю в листы с описанием сцены.

— Тут же всё написано!

— То есть мы будем снимать поцелуй?!

— А как ещё показать его представление?! Конечно будем!

Не, не, не. Это уже для меня за гранью. Остин слишком сладостный грех, но прикоснуться к нему языком мне порочности точно не хватит.

— Я отказываюсь!

— У тебя крыша на фоне температуры поехала?!

— Наоборот! Только что приехала. Ищи дублёршу!

— Кого? Ты в своём уме? Это же крупный план! Какая нахрен дублёрша?

— Да плевать какая! Каскадёра позови! Я не буду! Точка!

— Что происходит? 

Слышу голос со спины. Его только тут сейчас не хватало!

— Ещё как будешь!!!

— Нет!!! — Упёрто стою на своём. Правда стою не долго, поскольку срываюсь с места и несусь к себе в комнату прятаться, отращивать бороду и подбирать себе новое имя!

В комнате хожу их угла в угол и безуспешно взываю к остаткам разума и пытаюсь успокоиться. Я грезила о настоящем поцелуе с ним. Искреннем. Нежном. Как у Шекспира: чтобы Остин подарил мне такой поцелуй, рассказывая о котором в аду, я могла бы сказать, что побывала в раю, так в нём и не оказавшись. Я никак не могла мечтать о постановочном поцелуе! Ещё и при куче свидетелей. И сколько дублей будет? Господи боже!!! Обрушиваюсь в кровать и ору в подушку. Чувствую прилив дикого гнева.

Стук в дверь. Мне известно, кто это.

— Не смей входить! — рычу, но ему, конечно же, всё равно, он открывает дверь и, махая белой салфеткой, словно белым флагом, заходит в комнату.

— Ну и чего ты испугалась вдруг?

— Просто с недавних пор я тревожно-избегающий тип.

— Окей. Значит буду спокойно догоняющим. Всегда рад под тебя подстроиться. — Его очаровательная улыбка в данный момент меня бесит! — Я же мужчина твоей мечты.

— Ты негодяй!

— Так совпало.

— Ох, мои чувства к тебе сейчас столь сильны, что не смогу выразить их в словах и просто тебя ударю! — угрожающе шиплю, готовая кинуть в него тем, что под руку попадётся.

— Хорошо хоть не пытаешься объяснить мне свои чувства на пальцах, показывая средний, — смеётся.

Оглядываюсь по сторонам, прикидывая, чем учинить разбой. Кидаю в него подушкой. Ловит её. Нет, подушка не вариант, но ничего получше у меня нет, поэтому запускаю в него ещё одной! Безрезультатно. При этом отмечаю, что моё возмущение сменяется приливом тепла внизу живота, не могу на него злиться. Мне даже смешно от того, как он уворачивается.

— Прошу, не переходи в моральную атаку, в противном случае, ты побудишь меня перейти в атаку физическую. И чего ты так реагируешь? Это же всего лишь поцелуй. — Швыряю в него флакончиком со спреем для носа, попадаю в плечо и делаю злобное лицо, хотя внутри уже совсем не чувствую ярости. А он молчит, выжидая, прибывает в блаженном спокойствии.

— Вот именно! — Что и требовалось доказать: для него это ничего не значит. — Прошу тебя, уйди! — Но он не двигается с места.

Не выдерживаю, вскакиваю с кровати, путаясь в одеяле. Всё получается не так быстро и грациозно, как предполагалось, и нарушитель моего спокойствия заливается смехом.

Подскакиваю к нему и пытаюсь вытолкать из комнаты силой, а он убирает руки за спину и веселится над моими попытками одолеть его. Здоровенный и сильный, я против него, словно хомяк против жеребца. Стукаю его кулаком.

— Серьёзно? — Его брови медленно приподнимаются.

Верзила ловит мои руки, одним толчком бросает меня на кровать и налетает сверху. Одной рукой сжимает мои запястья и поднимает их у меня над головой. Такое мы уже проходили. Он проделывает со мной всё как и в прошлый раз, так же ловко и проворно обретает полную власть надо мной. И я задыхаюсь. Во-первых, от того, что ужасно хочу продолжения, помня каково это. Я жажду осязать Остина всем своим телом, которое отзывается каждой клеточкой на любое едва уловимое его касание.... Опасная близость дурманит меня. Во-вторых, я слишком ослабла за время болезни, а махать кулаками и швырять подушки — весьма утомительно, хоть и весело.

Он пытается заглянуть в глаза. 

Вдруг раздаётся стук, дверь медленно открывается. Паника волной окатывает меня, мы с ним в весьма занимательной позе сейчас.

— Закрой дверь, мы заняты! — рявкает Остин, и дверь тут же захлопывается. Я так и не увидела, кто хотел войти. В любом случае стыдно. — Мне понравилось, но надо успокоиться. — Оба выдыхаем, только он с облегчением, а я с разочарованием, поскольку всё же надеялась на большее. — Почему не хочешь целоваться? — Хмуро спрашивает мастер крышесноса и не спешит отстраниться.

— Давай, прежде чем продолжить разговор, сменим позу?

— Думал миссионерская для тебя самая привычная, но раз ты настаиваешь. — Довольный сам собой, отпускает мои руки и валится рядом на кровать. Поспешно вскакиваю, а он как ни в чём не бывало закидывает руки за голову и разваливается на постели. — Подай-ка подушку. — Швыряю в него сразу двумя. Смеётся. Укладывается с комфортом. — Так в чём проблема?

— В тебе! — выдаю и становлюсь напротив него, скрестив руки на груди.

— Прям настолько тебе неприятен, что готова запороть сцену?

— Да хоть весь фильм! — Радуюсь тому, как уверенно и жёстко прозвучал мой голос. Остин моментально мрачнеет и начинает хмуриться.

— Ты сейчас серьёзно? — говорит как-то слишком тихо, привстаёт на локтях.

— Да! — ору, от чего — сама не знаю. — Не буду я с тобой целоваться! Бери одну из своих контрактных девок, и хоть трахайтесь перед камерой.

Остин вскипает от этой фразы, рывком встаёт с кровати и выходит из комнаты.

— Прекрасно! — Раздаётся уже из коридора.

Буквально через секунду он вламывается обратно в комнату.

— Знаешь! А ведь я... — Не находит слов, опять уходит из комнаты. — Да иди ты!

Была бы у меня эта возможность — ушла бы. Слушаю биение сердца, которое стучит, сбиваясь. Так проходит минут 10, но вдруг раздаётся стук, заглушающий моё сердцебиение. Дверь открывается. Остин спокойный, словно ничего и не было.

— Поговорим нормально?

— Нет!

— Ладно, тогда поговорим не нормально. — Садится на кровать. — Не понимаю, почему я для тебя — проблема? Объясни.

— Не хочу ничего объяснять. Просто не буду этого делать с тобой! И точка.

— То есть с другим ты бы без проблем?

— Дап.

— Врёшь!?

— Утаиваю.

Остин теперь выглядит поникшим.

— Объясни, почему так? 

Не могу сказать правды.

— После того, как ты перецеловал половину Америки, я не хочу целоваться с тобой пусть даже в рамках работы перед камерой. — Вообще-то плевать на все те поцелуи, которые до этого были у него. Ну или почти плевать. В большей степени мне стыдно целоваться с ним: он искушённый по полной программе, мне попросту стыдно за себя. — Все эти пересиливания себя — это так отвратительно. — Нет ничего хуже на свете, чем понимание того, что Остин будет целовать меня по принуждению, а не по собственному желанию. — Больше всего, бесит, что это будет вопиющая фальшь, в которую нужно будет заставить всех поверить. И в этой удручающей истории мне приходится принимать непосредственное участие под наблюдением толпы.

Самое ужасное в этой ситуации — это он! Моя тайная жгучая страсть. Это же Остин. Сам Остин Джейк Эймс! Спланированный пластмассовый поцелуй, вынужденный рабочий момент, уничтожит все мои нежные девичьи грёзы о волшебном мгновении сближения с моим идеалом мужчины. Для моих хрупких сладких мечтаний этот искусственный поцелуй — гранитная стена, о которую расшибусь подобно пташке — насмерть!

— Я тебя понял. Поговорю с Рэем, — спокойно произносит он и, бросая на меня колючий взгляд чёрных глаз, выходит из комнаты.

Чувствую себя растерянной, потерянной, дезориентированной и в добавок ко всему глубоко несчастной. Растерзанной обстоятельствами. 

Остин не виноват в моей влюблённости, собственно, нет его вины и в том, что я вообще всё изначально идеализирую, а потом драматизирую. Он виноват лишь в том, что существует. Но опять же, кто его в этом винит? — Только я!

Рисую. Карандаш упорядочивает мысли. Нужно учиться управлять своими эмоциями. Раньше, до знакомства с ним я была убеждена, что владею этой техникой блестящее. Вообще, до него, в моей жизни многое было совершненно другим. Всё было проще простого. А теперь всё тяжело и трудно, вдобавок ещё и сама усложняю жизнь ему и себе своей истерикой. Он ведь всего лишь хочет выполнить поставленную перед ним задачу. Это просто работа и мне следует начать вести себя как профессионал. Нужно извиниться перед ним, вот только, как попросить прощения за всю себя? Понятия не имею, но стоит как-то попытаться. Мне за себя так стыдно! Так тошно от себя!

Стучу в дверь его комнаты. Тишина. Вдруг слышу шаги в коридоре. Оглядываюсь в испуге.

— Я только...

— Входи. — Отталкивает дверь и пропускает меня первой в свою комнату. Бардак. Не свойственно для него. — Короче говоря, — Устало стягивает с себя худи и кидает его на кровать, сажусь на стул, — я поговорил с Рэем. Он в бешенстве. Хотя, кое о чём получилось договориться. От этого поцелуя нам с тобой, увы, никак не отвертеться. Нужно отснять. Всё что нам остаётся — это постараться минимизировать наши с тобой страдания и покончить с этим с первого дубля. — Тяжело вздыхает. "Страдания" — я действительно услышала это слово? Почему он выбрал именно эту лексему??? — Сожалею, но больше ничего не сделать. — Ещё одно убивающее словечко. — Замена актёров невозможна, фильм уже почти полностью отснят, к тому же предстоит крупный план. Так что... — Запускает руки в карманы джинс, смотрит в пол.

— Не думала, что всё так обернётся, когда писала эту долбаную книгу.

— Ситуация паршивая, а вот книга не долбаная.

Тру глаза руками. Неизбежность сцены ужасает и повергает в депрессию. Если бы я только знала...

— Всё можно пережить. — Бросаю это умозаключение, как спасательный круг, но как не пытаюсь барахтаться в здравом смысле, всё же утопаю в бурлящем океане чувств среди обломков своих надежд.

— Готов поспорить. — Кажется, моя истерия в конец его доконала.

— Прости за мою бурную реакцию. Коллега по площадке из меня так себе.

— Да, ты — тот ещё вулкан. Но извиняться тебе не за что. Мне понятны твои чувства. И твою позицию я уважаю.

— Спасибо тебе. Опять. 

Стоит ли всё же благодарить стечение обстоятельств? Пожалуй. Где-то в глубине прихожу к пониманию, что сама судьба подводит меня к тому, чтобы окончательно разодрать этот замкнутый круг под названием "мечты"! Суровая реальность наконец-то раздавит все мои розовые замки. Мне не суждено примириться с бесцеремонной действительностью, и однажды, мне не станет легче. Но всё к лучшему. Всё к лучшему — убеждаю себя.

Остин, кажется, ждёт, когда же я, наконец, уйду.

— Ладно. Пойду, пожалуй. — Кивает.

В коридоре у своей двери застаю Нэтали.

— Как дела у Щелкунчика? Ой... Выглядишь погано.

— Мы с тобой довольно давно знакомы, ты ещё не привыкла?

— Да уж. Проехали. Хотела пригласить тебя прошвырнуться в город. Составишь компанию?

— Нет. Сослаться бы на бесчисленное количество дел, но.. — Ей не понятно, но предельно ясно.

— Начинается.

— Не начинается, если ты не начинаешь, Нэт, прошу...

— Ладно, я поехала. Даю тебе последнюю секунду на передумать. Нет?

— Нет. 

В ответ она чмокает меня в щёку, хлопает по заднице и уходит, оставляя меня в шоковом состоянии. Сомнения. Сомнения. Полнейшее замешательство.

Проскальзываю за дверь и прячусь под одеяло. Не хочу думать ни о чём. Как будет, так и будет. Застрелиться никогда ведь не поздно!