МОИ АЛЛЮЗИИ (18+)

Просыпаюсь в небольшой комнатке со странными стенами, выходит так, что лежу у основания треугольника покатой крыши; в странном помещении светло, много дерева и плетёной мебели, всё аутентичное и даже представляется старым, но это только кажется — мебель и детали интерьера из нашей эпохи. Милое маленькое местечко с замашкой на эко стиль. 

Стаскиваю с себя одежду. Она не вся на мне: нет куртки, кофты, носки и обувь тоже куда-то подевались. Сижу в постели. Сначала тишина меня напрягает, а потом и вовсе пугает. Помню, как приехали сюда ночью, как, ни сказав ни слова, завалилась спасть. И только.

Тру переносицу: уверена, от роскоши вчерашнего макияжа на моём лице к этому моменту уже ничего не осталось. Встаю, перед глазами плывут разноцветные круги, а общая картина заметно тускнеет, опираюсь рукой на странную деревянную стену. Мозгу сложно осознать и привыкнуть к этому градусу. Прохожу через дверной проём в небольшую комнату студийного плана, где рядом располагаются кухонная и гостиная зоны. 

На деревянной столешнице стоят два бумажных пакета, из которых виднеются фрукты и овощи. Рядом стоит стеклянная бутылка с апельсиновым соком. Выглядываю через панорамное остекление треугольной стены на дворик возле реки — никого. Иду к противоположной треугольной стене, отпираю входную дверь и наблюдаю пустую подъездную дорожку. 

Слёзы наворачиваются со скоростью света. Всхлипываю и заливаюсь солёными реками. Он привёз меня сюда перевести дух, доставил продукты и оставил тут совсем одну. Если честно, сама не понимаю, почему реву гигантскими слезами, которые с гулом падают на деревянный пол у моих ног. Реву и не могу остановиться. Злюсь на Остина за то, что он увидел предел моей слабости, мою обнажённую донельзя беспомощность. Да, это глупо, но я злюсь на него. И ненавижу за то, что он сейчас не здесь! Страшно признаться самой себе, но он нужен мне, как воздух, и я не могу задержать дыхание, не могу не дышать.

Представляю, как накинулась бы на него с объятьями и извинениями, будь он тут сейчас. Единственное, чего хочу — прижаться к нему, но единственное, что могу — это реветь и мочить ни в чём неповинный пол.

Бреду обратно к кровати, икая и задыхаясь от истерики, зашториваю резким рывком поганое жизнерадостное солнце и валюсь в кровать. Утыкаюсь в подушку носом и принимаюсь дубасить слабым кулаком мягкий матрац. Схожу с ума. Реву и ненавижу себя. Это мой первый нервный срыв или что со мной происходит? У меня нет объяснений.

Только чуть успокаиваюсь, как раздаётся гул мотора и шелест автомобильных колёс по щебню. Пугаюсь. Надеюсь. Замираю.

Слышу звук открывшейся и закрывшейся входной двери, шуршащий звук пластикового пакета, поставленного на твёрдую поверхность. Вижу в тени силуэт и начинаю реветь с ещё большей силой чем прежде. Услышав меня, Бог заглядывает в комнату.

— Ну нет. Не-не, — тихо рычит, увидев мои рыдания, быстро разворачивается полный решимости сбежать куда подальше, но, сделав только один шаг, тут же тормозит, оборачивается и, стиснув челюсти, идёт ко мне. 

А я реву, захлёбываюсь воздухом, не могу ничего сказать и никак не могу остановить рыдания. Остин садится на кровать у изголовья и, крепло обхватив мои предплечья руками, подтаскивает меня к себе.

— Иди ко мне, — произносит требовательным шёпотом и укладывает мою голову к себе на грудь. — Бэмб. Не держи ситуацию. Не сдерживай себя. Поплачь. Отпусти, выдохни. Сегодня ты мой Reborn Lights - Motion. Давай в такт, детка. Я рядом. Я здесь. 

Утыкаюсь носом ему в солнечное сплетение, продолжаю заходиться в истерике, совершенно теряю управление над собой. Тёплые ладони поглаживают моё плечо и спину, проходятся по волосам. И это продолжается до тех пор, пока я не отключаюсь, совершенно обессилев.

Просыпаюсь от того, что дёрнулась во сне без сновидений. Когда вырываюсь из мрака и открываю глаза, за окном светит тусклое оранжевое солнце, только начавшее клониться к закату, его тёплые ненавязчивые лучи ложатся мне на лицо и на грудь парня. Не хочу, чтобы он знал о моём пробуждении, хочется лежать на его груди целую вечность, согреваться его теплом, вдыхать его, вбирать в каждую вакуоль своего лёгкого, сжимать покрепче и ничего не говорить. Но он замечает, чувствую, как наклоняется его голова, а рука, державшая телефон с очередными таблицами на экране, щёлкает блокировкой и опускается на кровать.

— Как ты? — тихо и спокойно спрашивает глубокий голос. Не смотрю на парня.

— Для начал понять бы, где я? Потом уже как я.

— В лесном домике у реки. И меня утешает тот факт, что ты не пытаешься уточнить с кем ты. — Слышу лёгкий стёб. — Так как себя чувствуешь?

— Подобно Фениксу, вот только сгораю от стыда. 

В ответ Остин посмеивается, и моя голова легонько скачет на крепкой груди в такт его снисходительности. Приподнимаю голову и встречаю добрые, тёплые глаза. Его лицо спокойно, брови игриво ползут вверх, намекая на бесчисленное количество новых шуточек и ироничных подколов, заготовленных специально для меня по горячим следам произошедшей истории. 

— Моим родителям должно быть стыдно за меня, да? — бормочу, поставив подбородок ему ниже солнечного сплетения, и укладываю руки ему на рёбра.

— Нет. Им должно быть волнительно за тебя. Или так же тревожно, как и мне. Я порылся в твоём расписании и, знаешь, меня поражает, что ты вообще справлялась с таким диким графиком и не свалилась раньше. Ты положила свой сервер, Ди. Так нельзя.

Мне очень-очень нравится вибрация в его грудной клетке в те моменты, когда он говорит размеренным, тихим голосом, играет шутливой тональностью и тёплыми переливами бархатистого тембра. Сразу становится так мирно, уютно, спокойно. Вот и сейчас тоже. Этот голос рождает уверенность в том, что всё обязательно будет хорошо. Да. Всё наладится.

Пока Остин заваривает зелёный чай и поучает меня, как надо жить и грамотно выстраивать расписание, наблюдаю за ним и замечаю в его лице и движениях хорошо скрываемую усталость, он не спокоен и умиротворён, как мне казалось ранее, нет, он тоже измотан и крайне утомлён морально, просто ему удаётся справляться с этим куда лучше, чем мне.

Человек в "маске" то и дело отвлекается на гудящий телефон, а я каждый раз заливаюсь пунцом от неловкости и понимания того, что отрываю его от бесчисленного количества действительно важных дел, о которых он коротко и без подробностей сообщил мне ещё по прилёту.

— Когда проснулась тут и не нашла тебя, стало не по себе, поэтому я окончательно сорвалась. Но сейчас мне намного лучше, не прямо баланс, конечно, но равновесие потихоньку возвращается. Так что торчать тут со мной не обязательно. К тому же, тебе, очевидно, нужно ехать. — Киваю головой на телефон, напоминающий своим постоянным жужжанием перевёрнутого брюшком к верху огромного квадратного шмеля. 

Остин бросает на меня взгляд и ничего на это не отвечает, тыкает пальцем в сенсор, набирает в лёгкие побольше воздуха и долго выдыхает.

Пока раскладываю продукты и нарезаю лёгкий салат, Остин перемещается на террасу, плотно закрывает за собой стеклянную дверь и в течение часа ходит туда сюда по деревянному настилу, ругаясь с кем-то по телефону. Мне ничего не слышно, но по движению его рук, по тому как он держит сигарету и тому, как проступают вены на его красивых предплечьях, прихожу к выводу, что дела его не очень-то ладятся. Ругаю себя благим матом за то, что ещё и сама в придачу лезу ему на шею со своими проблемами. Мне больно наблюдать за ним. Он — сильная зрелая личность: всегда и всё держит под контролем, всегда владеет ситуацией, грамотно расставляет приоритеты, его дела без остановок идут в гору, и Остин всегда выглядит невероятно энергичным и уверенным, представляется бесконечно сильным и всемогущим, вот только проблема в том, что это только кажется. Нет, он действительно такой — беспредельно успешный и стойкий, но стоит приглядеться, хорошенько, очень-очень внимательно приглядеться к нему, и тогда можно заметить, что он уставший и напряжённый.

Вернувшись обратно в дом, подходит к столу и опирается на него рукой.

— Как прошли переговоры?

— Так, словно прошли по мне.

— Поделишься? — Подхожу на безопасное расстояние и протягиваю парящую кружку с порцией чая. Принимая её одной рукой, второй он блокирует телефон, убирает его в карман, поднимает, наконец, голову, вижу его лицо с притворной улыбкой: "О чём ты говоришь, сумасшедшая женщина?!". 

Понимаю, что парень скрывается от меня за маской "всё под контролем", при чём скрывается так умело, что почти верю, что ляпнула глупость.

— У меня есть полтора часа, тащи свой лэптоп из спальни, займёмся твоим расписанием. 

Исполняю без пререканий, размышляя о том, как мой ноутбук вообще здесь оказался? Что-то не припомню, чтобы поднималась к себе вчера, поэтому вывод напрашивается только один — горилла опять хозяйничал в моих апартаментах без меня.

Наблюдаю за парнем и покорно выслушиваю, каждую фразу, которая в пух и прах разносит моё расписание, затем вникаю в каждое слово его лекции о тайм менеджменте.

— Чёрт, ты только посмотри на это! Серьёзно? — Указывает на двух тренеров находящихся в разных сторонах города. — У тебя же нет вертолёта, Ди. Не удивительно, что ты носишься, как угорелая, и при этом ни хрена не успеваешь. — Качает головой и перетаскивает графы таблицы в заготовленные им новые окна.

 — Не я придумала это расписание.

— Это утешает, — язвит и продолжает копаться в таблице. Оба слышим вибрирующий телефон, и оба делаем вид, что не замечаем судорог несчастного гаджета. — Твою мать, ну это как вообще?! — причитает, выделяя в расписании красным цветом верховую езду. — Переставим на четверг, так тебе сподручнее, и заодно будем пересекаться с тобой в манеже.

— Просто переставим и всё? А как же..? Нужно же всё согласовать с коучами и... и... — У меня начинается приступ паники. Остин покачивает головой, выгибает поучающую бровь, достаёт телефон из кармана, набирает какой-то текст и явно делает рассылку, сверяясь с номерами указанными под фамилиями коучей.

— Они зарабатывают на тебе деньги, так что ты можешь диктовать свои условия. Если они откажутся от твоих условий, значит, — откажутся и от твоих денег, но это не значит, что не найдутся те, кто будет готов заработать на тебе и следовательно... — Понятную мысль про принятые условия он ленится озвучивать. — Готово. — Убирает телефон. Ещё пару минут возится с моим расписанием и, довольный собой, разворачивает ко мне ноутбук с оформленной таблицей. — Ты опять моя должница. — Подмигивает, но (как по мне) слишком коротко.

— Чтобы расплатиться с тобой, придётся продать обе почки и сердце.

— Готов поторговаться за твою душу. — Остин не похож на Дьявола, он скорее требовательный и деспотичный Бог, которому от меня на самом деле ничего не нужно, ведь у него и без меня всего имеется в достатке.

— А тебя ничуть не портит синдром Бога — вся эта твоя смесь эгоизма, тщеславия и независимости.

— Раскрою тебе маленький секрет: в большей мере Божествам присущ панический страх одиночества. Поэтому, собственно, и был воздвигнут Олимп. Знай, я (как и прочие Боги) зависим, на самом деле мы до одури жаждем одобрения со стороны, для нас это вроде показателя, что мы хоть кому-то интересны.

— Скромность — тоже явно не про тебя. — Хохочем над тем, что своё божественное начало он не стал отрицать.

Он рассказывает мне о том, как теперь можно быстро перебираться из точки в точку, потому что все пункты расписания увязаны в некое подобия цепи, уложенной кругом, последовательные звенья отныне ведут меня по кругу. Теперь у меня 8 часов на сон, а в отдельных графах даже появляются окошки для приёма пищи и окна под названием "личное время".

— Но тут утром и вечером нет окон для приготовления еды.

— Мой пещерный человечек, привыкай к тому, что самостоятельное приготовление еды — это развлечение. Можешь готовить в своё личное время, тебе решать, каким образом его тратить. Только постарайся расставлять приоритеты правильно.

— Так как же быть с едой?

— Поступать так же, как я. — За этим заявлением скрывается намёк на бесящие меня пластиковые контейнеры.

— Неееееет.

— Дааааааа. — Щелкает языком и подмигивает. Я повержена его обаянием.

Остин помогает составить мне меню со ссылкой на спорт, который теперь присутствует в моей жизни. Кривлюсь, но понимаю, что спорить глупо и бесполезно. Из любопытства прошу показать мне его расписание, и мои глаза лезут на лоб, выкатываясь из орбит. Понимаю, как же я была слепа. Мне казалось, что Остин такой, какой он есть, получился просто так, на самом же деле, только сейчас ко мне приходит полное осознание того, что его расписание в миллион раз сложнее, насыщеннее и переменчивее моего. Моё крошечное расписание по сравнению с его графиком дел — смехотворно. 

Мне даже и в голову не приходило, как много Остину нужно успевать делать, чтобы быть таким привлекательным, здоровым, успешным и богатым. Как умело он варьирует между неотложными делами, временными задачами, обязательствами и неожиданно сваливающимися на него проблемами вроде меня. Поражает ещё и факт того, как всё это ему удаётся действительно выполнять и совмещать.

— А говорят, чтобы попасть в ад, нужно умереть. И давно ты варишься в этом котле? — Его забавляет моё издевательство.

— С 10.

— С 10?! — Бедняга, у него не было детства, но это сполна объясняет его статус и успех. Большой трудяга.

— Не всё так плохо. К тому же, человек быстро ко всему привыкает.

— Или умирает. Всё что не убивает нас... 

Сделал себя супер-сильным. Именно так. Мало быть талантливым. Мои вены заполняет гордость за этого амбициозного и волевого человека. Его творческие достижения, капитал, эрудиция и физическая привлекательность дались ему не по щелчку пальцев. Да, гены и талант многому поспособствовали, но не более. Себя он сделал сам, долгим упорным и совсем нелёгким трудом. Не могу не восхищаться его глазами, в которых всегда блестит азарт, выдающий его безумный потенциал и готовность к полной самоотдаче... Вот почему для него не существует запретов, и за ним не числится ни одна непокорённая вершина.

— Теперь, после всего того, что ты сделал с моим расписанием и питанием, тебе следует заняться и своим графиком, внести коррективы. Отныне вставай на час раньше и планируй свой день так, чтобы находилось время для выслушивания моего нытья. — Смеётся.

Только мне удаётся разрядить обстановку, как его опять отвлекает телефонный звонок, и стеклянная дверь снова захлопывается на полчаса. Изучаю своё новое расписание. Мне даже нравится — выглядит солидно. Признаюсь себе, что если бы не содействие Остина, моя кукуха действительно поехала бы в ближайшее время. В России у меня было примерно такое же расписание как сейчас, при чём получалось обходиться без таблиц, более того, удавалось с лёгкостью справлялась с внушительным списком каждодневных дел, поскольку в своей области я - истинный профи. В России я казалась себе такой сильной, независимой и успешной, в Америке же, в новых условиях, обнаруживаю в себе слабость. Это удручает.

По возвращении в дом титан садится на подлокотник дивана и продолжает издеваться над не замолкающим телефоном-шмелём. Подхожу к нему с непреодолимым желанием коснуться.

— Эй. Ты как? — Задаю ему его же вопрос.

— Я по уши в долгах. Прямо сейчас, Ди, я понимаю, как много времени задолжал самому себе. Но чёрт, мне нечем отдавать. — Это как? У парня явно мозг перегрелся. Трогаю его лоб тыльной стороной ладони. И мой циник нехотя усмехается моему издевательству.

— Перегрелся?

— У меня сейчас чудовищная каша в башке.

— Кашу в голове иногда нужно перемешивать, чтобы не пригорала. А вообще, кажется, тебе нужен отдых.

— Вот именно. Тебе кажется. — Опять выдаёт усмешку, и я почти верю. Почти.

 Стою перед ним, смотрю в него и вижу всю правду. Вижу насквозь. Ему от меня больше не скрыться, моё эмоциональное и физическое обрушение открыло мне глаза и теперь позволяет смотреть на Остина абсолютно иначе, он для меня теперь становится совершенно прозрачным и уже не представляется супер-героем из комикса, он – сверхчеловек, бесспорно, но всё же человек, уставший человек из плоти и крови. И я его вижу, сквозь слова и притворство.

—  Не надо.

— Что "не надо"?

— Тебе не нужно стараться быть сильнее, чем ты есть на самом деле, во всяком случае, со мной. Ты можешь признаться, что дела могли бы идти лучше, тебя всё достало, и при этом тебе не всё удаётся и что тебе тоже свойственна фрустрация. 

Смотрит на меня, пронзая остротой стальных глаз, сверкает ими, словно лезвиями, хмурит брови, и складка появляется на его лбу. Судя по напряжённым желвакам, мне наконец-то удалось найти его слабость, больное место, и, готовый к нападению, которое, как известно, является лучшей защитой, Остин бросает на меня взгляд, бликующий тёмной сталью кинжала. 

Мой внутренний счётчик Гейгера начинает зашкаливать и фонить из-за парня. Клянусь, я готова к пощёчине, понимаю, что сильно задела его, выбила из равновесия и тем самым взбесила. Сжимаюсь в ожидании боли. Но, к моему удивлению, Остин вдруг ослабляет желваки, смягчает взгляд, протягивает руки, обхватывает меня за бёдра повыше колен, и привлекает к себе, принуждая приблизиться к нему, и как только делаю два робких неуверенных шажка, его лоб тяжестью ложится мне на живот. Горячие ладони спускаются ниже по моим ногам и останавливаются на подколенных ямках. Остин выдыхает, упираясь головой в мой живот, его тёплое дыхание щекочет мне пупок через тонкую ткань футболки. Вот это да! Я в шоке, приятном, дестабилизирующем шоке. Вот она — обнажающаяся слабость сильного мужчины. Он склоняет голову ко мне, когда весь мир, пускай и не без сопротивления, а всё же готов склониться перед ним.

Кладу руки ему на голову, зарываюсь пальцами в волосы и прохожусь мягкими массирующими движениями по затылку, шее и области за ушами. Моё сердце сжимается от боли за него, а душа распахивается необъятным желанием подарить Остину всю нежность мира и свою защиту. Но я мало что могу, я слабее него и защитник из меня крайне сомнительный, советчик и вовсе никакой. Поэтому делаю то малое и немногое, на что способна, — поглаживаю его голову, массирую плечи, делаю ещё один маленький шажочек к нему навстречу.

— Ты своими нежными руками ломаешь меня. — Выдыхает и больше не пытается скрыть усталости, того, как неимоверно измотан, и насколько ему всё осточертело. Он не сломлен. Надломлен. Надломлен, но блистателен, как и прежде. Стою перед ним, а он лежит лбом на моём животе, так проводим ещё несколько минут. Я никуда не тороплюсь, и готова быть с ним ровно столько, сколько будет им дозволено. — Рядом с тобой мне нравится быть собой. — Мурчит, не торопясь поднимать тяжёлую голову, на которую явно много чего свалилось. — Мне нужно принять решение.

— Надеюсь, тебя утешат слова Солоника, утверждающего, что нет неправильных решений...

— А есть только последствия. Знаю.

— Единственное, к чему следует быть готовым морально, так это к тому, что жизнь не всегда идёт так, как мы планируем. Точнее почти всегда идёт не так.

— А это кто из великих сказал?

— Вроде как — я. 

Слышу фырк и знаю, улыбка мелькает на его губах в этот момент. Когда парень отклоняется и садится ровно, заглядываю в его лицо и с радостью не нахожу маски. Остин не скрывает своей грусти, но при этом остаётся спокойным. Держит равновесие. Снова звонит телефон, и бросив короткое "Я", он выслушивает собеседника. 

Иду на кухню разбирать второй пакет, который появился на кухне позже двух бумажных, заглядываю внутрь него и обнаруживаю: огромные маршмеллоу, шоколад, какао, корицу и кокосовое молоко. Вот чем он занимался, отложив все дела в сторону — заботился о моей нелюбви к лактозе, в то время как мне казалось, будто бы он покинул меня. Выходит, даже если физически он не рядом, то мысленно всё же со мной. Приятно.

— Почему так смотришь? — спрашивает, подходя к стойке.

— Мне очень неловко за доставленные тебе неудобства и хлопоты.

— Пустяки. — Знаю, что нет. — Я выбил у Рея два дня для тебя. Отдыхай, набирайся сил. Осознай для себя новые ритуалы, смирись. — На последнем слове раздаётся тихий смешок. — Связь тут ловит паршиво, но есть кабельное. — Прощается. Ему пора ехать, отвлекаться от моей жизни в возвращаться к своей.

— Разберусь. Спасибо, что привёз меня сюда. Классное местечко.

— Я никогда не против подыскать для тебя прибежище. Но Бэмб, тебе важно найти убежище в самой себе. Ты же способна к созиданию, вот и организуй в собственной душе полнейшее спокойствие, только учти, я о том спокойствии, которое представляет собой ни что иное, как чёткий порядок в мыслях и делах. — Подмигивает по-доброму. — Теперь у тебя расписание. Оно поможет. И я тоже всегда рад тебе помочь.

Мне не хочется с ним прощаться и расставаться хотя бы на миг. Меня холодом окутывает печаль, на сердце тяжестью ложится грусть.

— Если хочешь, могу остаться. — Конечно хочу!!! Мечтаю об этом до сжатых кулаков и трясущихся коленок, но это уже было бы сверхнаглостью просить его о таком. Я и так без сил, а эта мечта изнуряет меня ещё сильнее, не хочется, чтобы ему стало понятно, насколько я слабая размазня. Нужно проявить характер и показать свою самостоятельность.

— Нет-нет. Поезжай. Тебя ждут дела, к тому же, я не готова делиться маршмэллоу. — Трясу пачкой, Остин грустно усмехается, кивает и идёт за курткой. Вот и всё.

Когда, кивнув мне на прощание, он прокручивает на пальце ключи от машины и закрывает за собой входную дверь, внутри меня что-то щёлкает в унисон дверному замку. Щёлкает больно. Отдаётся треском в мозгу. И всё вокруг становится мёртвым, безобразным в своей пустоте, оглядываю комнату, впиваюсь глазами в вечерний лес за панорамным окном и понимаю, что без этого человека я тут попросту умру. И не то чтобы я хотела жить и цеплялась за возможность выжить, но остаться без него, мне сейчас совершенно немыслимо и невыносимо, во мне срабатывает неподвластный и эгоистичный инстинкт самосохранения. 

Быстрым рывком открываю дверь. Он уже садится в машину, выскакиваю на деревянный настил босыми ногами: холодно и мокро. Поскальзываюсь, но удерживаю равновесие. Сохраняю физическое равновесие, что касается морального — там сплошное неконтролируемое падение.

— Остин! — Замедляется, не успев сесть в машину, кладёт руку на крышу авто и смотрит на меня. — Это неправда!

— Что неправда?

— Я не не готова делиться с тобой маршмэллоу. — Красавчик постукивает пальцами по крыше Boss и продолжает смотреть на меня, переваривая произнесённый мною бред. Он единственный, кто среди хаоса сказанных мною слов, может понять мои чувства и прочувствовать мою боль, а всё же решаю внести ясность. — Останься. 

От него не следует никакого ответа, он лишь захлопывает дверь машины, зажимает кнопку на ключе, блокируя центральный замок, и поднимается на настил крыльца. Вот так вот просто!? Пялюсь на него, словно ко мне идёт не человек, а Господь, дайте мне пару псалмов — спою. 

У него на лице играет лёгкая добрая улыбка, от которой моментально таю и расслабляюсь, холод одиночества, как и морозность сковывающего страха, сменяются апрельской весной в душе. Остается только надеяться, что моя просьба и его готовность задержаться здесь со мной, не принесут ему неприятностей и не добавят хлопот.

— Тебе со мной тоже не нужно пытаться быть сильнее, чем ты есть самом деле. Меня вдохновляют твои слабости, и этому нет никакой альтернативы. И запомни наконец, ты — та единственная, которая может задержать меня. — Такие крайности чертовски нравятся моему эгоистичному сердечку. — С тебя твой фирменный какао! — Щёлкает меня по кончику носа.

— Я только что передумала. — Это та самая шутка, в которой только шутка и ничего другого кроме шутки.

— С двойной порцией корицы, — заявляет игриво и проходит в дом, топаю босыми ногами за ним следом, оставляя мокрые следы на паркете. Ощущаю счастье.

Допускаю, что Остин остаётся, поскольку сам для себя признаёт факт своей усталости и мирится с желанием отдохнуть и перезагрузиться в тишине загорода. Тешу себя надеждой, что он остаётся здесь ещё и из-за меня. Из желания помочь, поддержать, поиздеваться или пообщаться, может быть даже считает меня жалкой — мне совершенно наплевать. Он тут, а остальное для меня не имеет никакого значения.

— Хочу извиниться за свою слабость и рыдания, которые намочили твою футболку.

— Хватит извинятся. Передо мной тем более. Лучше благодари: "Спасибо, за твою мокрую футболку, Остин".

— Спасибо.

— Так-то. И ты плакала не из-за слабости, а потому что была сильной слишком долго, Ди. — Знаю, он не выносит слёз и презирает слабаков, но решаю не продолжать полемику, киваю и прохожу на кухню, где он уже машет мне пачкой корицы. Мы оба не хотим тормозиться на пережитках прошлого, просто делаем выводы, понимаем каждый себя, понимаем друг друга и стараемся жить дальше.

— Ты выключил телефон?

— Угу. Ты действуешь на меня, словно некая духовная полиция.

Мы классно проводим время, Остин возится с дровами и костровой чашей, зависаю на пару минут, наблюдая, как ловко он орудует топором и готовит щепу, заявив, что жидкие смеси розжига для слабаков. Ему требуется всего пять минут, и в очаге играют языки пламени. Не признавая современный электрический гриль, Остин приспосабливает решётку и готовит мясо на углях в стороне от яркого языкастого огня, над которым я жарю маршмэллоу. Куски большие, благодаря моему умению они румянятся аппетитной равномерной корочкой, но этот зефир особенно вкусен сегодня лишь потому, что мы делим его пополам; едим с одной шпажки, и в этом нахожу уютное единение с самым дорогим и любимым для меня человеком, который не придаёт этому процессу никакого особенного значения, просто откусывает горячую тягучую массу вслед за мной и продолжает следить за мясом, а я слежу за ним. И пускай он не находит в этом совместном пиршестве сладкоежек ничего романтичного или хотя бы малость значительного, я счастлива уже от того, что он не брезгует меня, к тому же, у меня есть чудесная возможность откусить зефир в том месте, где секунду назад были его пухлые розовые губы, и лишь благодаря этим губам маршмэллоу сегодня особенно сладок.

Так классно сидеть в тихий вечер на открытой бревенчатой террасе, укутавшись в плед, изредка отмахиваться от последних в этом сезоне москитов, смотреть на фонарики, пить какао, вдыхать запах дыма и аромат ночного мокрого леса, согреваться не столько пламенем костра, сколько теплотой душевной беседы. Остин отключил телефон, отвлёкся от проблем и превратился в доброго весельчака, который не упускает возможности поиздеваться над моей неуклюжестью, доверчивостью и наивностью.

Мы слушаем музыку, едим мясо с овощами и болтаем, болтаем, болтаем. Медитируем в обществе друг друга, наслаждаемся фоновой тишиной и прохладой вечера.

—  Уже за полночь, спать хочешь? — Изучает моё лицо. — Какая песня? — Хохочу в ответ. Никак не привыкну к тому, как он понимает меня без слов, по улыбке. По одной только улыбке понимает меня!

— Sleep Like A Baby Tonight. — Фыркает в ответ. — Знаешь, сон мешает. Днём в диалогах люди лишь прогуливаются, а вот после полуночи происходят невероятные путешествия. И несмотря на мою сонливость, очень хочу сейчас отправится с тобой в странствие.

— С тобой я готов к любому турне.

Сегодня Остин остаётся без гитары и клавиш, но это нисколько не мешает нам обсуждать разные музыкальные произведения, касающиеся темы сновидений, и особенно занимательной становится беседа о песне Until It Sleeps нашей обоюдно любимой группы Metallica. Музыкант раскладывает для меня по полочкам структуру мелодии, я же вспоминаю о Босхе, чей триптих в своё время вдохновил Бейера на создание клипа.

Говорим о картинах, художниках. С Остином можно вести беседу бесконечно, и дело не в том, что мне не переставая хочется слушать его бархатный голос, вникать в интересные факты, о которых он говорит так слажено и красноречиво, дело в том, что с ним хочется говорить, потому как этот человек умеет не только слушать, но и слышать. Мне забавно спорить с ним, и радоваться тому, что он признаёт ошибочность моего мнения, но одобряет мою упертость и готовность биться до последнего. С ним — этим гением и эрудитом, — мне очень и очень классно, весело, интересно, хоть и чувствую себя порой (почти всегда) бесконечно тупой. Но он нисколько не считает меня ущербной, и это очень утешает и вселяет надежду. Так как с ним, я никогда и ни с кем не говорила, и точно знаю, что не поговорю.

Когда на свежем воздухе находиться становится слишком холодно и мои плечи окончательно замерзают, мы замолкаем и перемещаемся к уютному дивану. Плюхаюсь по центру, собеседник, не забывая с чего начались наши дебаты, врубает фильм «Убить Боно» и, как только заканчивает с настройками телевизора, приближается к дивану, подсаживается ко мне рядом и делает это так естественно, так логично, и так запросто кладёт мне руку на плечи, обнимает и согревает. Для него это просто, банально и незаметно, для меня же существенно, восторженно, помпезно. Укладываю голову ему на ключицу и касаюсь лбом его шеи. Кайф. Уют. Тепло. Ординарная Любовь (Ordinary Love - Extraordinary Mix). И пускай я не из тех, с кем ему бы хотелось заняться сексом, пускай у него нет ко мне физического влечения, но платоника, вот что действительно значимо в нашем мире. И у нас с ним платоническое сладострастное прелюбодеяние, каких не видывал свет.

— Ты так и не рассказала. — Вырубает телевизор с титрами и тихим спокойным голосом тревожит ласково обнимающую нас тишину. — Как дела с родителями? Бизнесом?

Он поднял непосильно тяжёлую тему для меня.

— С родителями всё в порядке. Очень скучаю. Им там сейчас не легко без меня. Хоть и работаю удалённо, и стараюсь всячески увести их от бизнес схем, всё же часть обязанностей ложится на их плечи, и, если честно, из-за этого меня то и дело пожёвывает жуткое чувство вины. Эгоистично было улететь в Америку, но куда более эгоистичным было задержаться тут. — Вздыхаю. Этот парень нарушил все мои планы. Перевернул всё верх-дном, и теперь в моей жизни и душе — хаос.

— Что в бизнесе даётся труднее всего? Ты давно в деле?

— Я в бизнесе с тех пор, как научилась понимать сложноподчинённые предложения, и мне труднее всего быть по принуждению тем, кем не являюсь по сути. — Серебристые глаза смотрят на меня с вопросом. — Как бы объяснить? Есть сильные девушки — карьеристки, от рождения волевые личности, умеющие руководить и стремящиеся к лидерству. Но я не такая, во мне нет твёрдости и должного упорства. Я скорее — домохозяйка. — Прифыркивает, как бы не соглашаясь. — Правда-правда! Мне нравится быть дома. Ненавижу уборку, особенно протирать пыль, но в остальном... Именно в домашней обстановке чувствую себя полноценной и на своём месте. Предложи мне на выбор фартук или деловой костюм с иголочки, клянусь, я бы без раздумий бросилась обсыпаться мукой и обнимать кастрюли. Но, жизнь, увы, не предоставила мне выбора, она как-то даже шанса не оставила. — Поджимаю губы. — Так что труднее всего день за днём перекраивать себя в бизнес леди и жить годы напролёт, засыпать и просыпаться с мыслью, что если ты не встанешь с кровати, это обречёт твоих родных на жалкое существование. — Далее иронизирую. — Сааааамую малость тяготит мысль о том, что единственный кормилец в семье — это ты. Не то чтобы напрягает... Но всё же.

— Чего же ты боишься больше всего? Я уже давно понял, что не смерти в том или ином роде.

— Ох, смерть порой, как горящая тур путёвка — заманчиво, но нет визы. — Забавляюсь, а собеседник мрачнеет, быстро умолкаю и ненадолго задумываюсь. — Заболеть. Самое страшное для меня — стать недееспособной. Речь не о простудных недугах, они меня не пугают, тем более удаётся переносить их на ногах, кстати, замечено, когда работаю, быстрее все недомогания проходят. — Остин сверлит меня взглядом, показывая своё неодобрение. — Ну вот что ты так смотришь, я на больничном уже лет десять не была, и ничего — нормально. — Молчит, ведь с недавних пор знает, какое значение для меня имеет слово. — Я волевая. — Подмигиваю и улыбаюсь, хочу вывести разговор на положительную ноту, чтобы ему и в голову не пришло, будто бы жалуюсь. 

Обманываю саму себя: его не провести, он давно заглянул в мои глаза и разгадал давно, что никакая я не сильная, а весь мой образ успешной самодостаточной девы — всего лишь создаваемая мною иллюзия, ловкий трюк, обман.

— Мне жаль, что рядом с тобой оказались слабые мужчины, твой отец уже стар, его не берусь осуждать, но твой брат и муж... — Не договаривает грубых слов. Оба молчим. — Ты достойна восхищения. Ты и то, как ты заботишься обо всей семье. Но чёрт. Ладно твой отец — старик, а брат — больной человек. Но твой муж? Почему ты раз за разом выбираешь его, если рядом с ним, у тебя не получается быть девушкой, самой собой? Ухаживать, оказывать внимание, иметь постоянный доход, быть готовым содержать семью — это же базовый набор мужчины. Почему ты готова быть с тем, кто не готов быть мужчиной?

— Прекрати. Ты его совсем не знаешь.

— Вот опять...

— Нет. Не опять. — Его слова несколько задевают. — Хочешь знать, почему я с ним? Всё очень просто, я выбираю его, потому что он выбирает меня. Каждый день из года в год выбирать одного человека, это знаешь ли... Тебе — приверженцу однодневных связей, — не понять этого. Мы много пережили с ним, многое преодолели вместе. У нас нет общих интересов, зато есть общие ценности и цели, и мы оба способны поддерживать устойчивую близость. За других говорить не стану, но для меня это — самые необходимые условия, а все эти первоначальные эротические порывы, несмотря на их бесспорное очарование, увы, не могут преобразиться в глубокую преданность, способную пережить время. Он верен мне, верен нашему с ним плану на жизнь. И да, он мало что может мне дать, порой он ленив, почти всегда требует внимания к себе, как ребёнок, и при этом частенько излишне требователен ко мне, да, это так. И да, он не делает каких-то поступков, о которых пишут в книгах или поют в песнях, да! Но я буду с ним, поскольку с ним есть шансы, с ним пускай и трудно, а всё же склеивается. К тому же, с ним бывает хорошо. — Умалчиваю о том, что при всём при этом он абсолютно здоров, хорош собой, не пьёт и воспитан в полноценной семье, а эти четыре фактора одновременно довольно редко встречаются в русском мужчине.

— "Бывает". — Ехидничает. — Ты достойна большего. — Бесит, хотя и не упрекает меня ни в чём. Но хуже всего то, что даже не в глубине души, а совсем на её поверхности, я солидарна с ним. Да, мне бы хотелось большего, и где-то на подкорке мной даже допускается мысль, что я действительно этого "большего" достойна.

— Хорошо, допустим, достойна. И что? Кто-то принесёт мне всё на блюдечке?

— Не кто-то. Это мужчина обязан принести, он должен быть кормильцем и защитником семьи. Сильным плечом. Не ты, Ди, не ты! Вспомни Ницше: "Только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине — женщину". 

Какие слова» "обязан", "должен". У меня нет желания спорить с тем, кто вот так запросто цитирует Фридриха, и к тому же явно не феминист.

— Ну что же. Где-то в этом мире, у кого-то именно так и происходит. Мужчина выполняет мужские обязательства, реализовывает свой потенциал, а женщина свой. Увы, у меня не получилось. Признаю. — Поднимаю руки в верх "сдаюсь".

— Ты сама не позволяешь этому получиться. Сама же всё усложняешь.

— Как тебя понимать?

— Очень просто. Сколько бы тебе другие не предлагали помощь, ты каждый раз отказываешься и всё делаешь сама. При этом другим сама помощь оказываешь охотно и взваливаешь на себя помимо своих проблем ещё и чужие. Ты избрала такой тип поведения. Мужской тип поведения. Это твой осознанный выбор - делать всё самой. 

Малость вскипаю.

— Ты судишь меня по нескольким неделям нашего знакомства, но ты ведь ничего не знаешь обо мне и моей жизни. Я избрала такой тип поведения? Серьёзно!? Выбрала? — Стараюсь говорит как можно спокойнее, но всё же охлаждаю тембр голоса, отсаживаюсь от Остина на расстояние вытянутой руки и занимаю оборонительную позу — скрещиваю руки на груди. — Тебе не приходило в голову, что у меня не было никакого выбора? М? Дом находился под залогом. Отец вышел на пенсию и больше не мог работать, не потому что не хотел, его просто не брали никуда, поскольку он — пенсионер, мать — тоже пенсионерка, да ещё и гипертоник к тому же, а брат — алкоголик, который не мог продержаться на работе дольше недели, постоянно уходил в запои и проигрывал в автоматы те немногие сбережения, которые оставались в семье. Несколько месяцев мы питались кашами на воде! Но суть происходящего я осознала, только когда не оказалось денег матери на лекарства! Да, в тот вечер стало очевидно, что мне не на кого надеяться, ведь почему-то никто не приходил и не приносил мне ничего на блюдечке, более того, в тот вечер я поняла, что больше не могу полагаться на мать и отца, тем более не могу уповать на брата. Утром следующего дня я продала единственную любимую вещь — мой велосипед, который помогал мне скрываться от всех и всего, в том числе укатывать от реальной жизни. Продала! Купила лекарства и продукты. Так что да — ты прав, это было осознанно. Было трудно и очень-очень страшно. Я была наивной школьницей, и мир казался мне добрым, до тех пор, пока, как мантра, не начали звучать слова "вы нам не подходите". Знаешь, в те трудные времена мне никто ничего не дал. Никто не пришёл и не сказал: "ты достойна большего"! Однако были люди, которые с уверенностью в лице говорили: "ты недостойная" и намеревались отобрать то немногое, что оставалось. Так что нет. Мой тип поведения не был выбором. Поскольку не было никакого выбора! Не было никакой жизни, потому что нужно было выживать. Скорее всего тебе не понят моей мысли. — В глазах у меня уже давно стоят слёзы, но мне удаётся держать их. — Мы родились в разных странах, в разных семьях с разным достатком, и у нас с тобой совершенно разные старшие братья и отцы. И судьбы у нас с тобой диаметрально противоположные. Не прошу, чтобы ты меня понимал, но, пожалуйста, не говори мне о том, что всё усложняется мною! Не я такая, такова моя жизнь, и мне приходится её проживать! Возможно, я бы действовала иначе при сложившихся обстоятельствах, будь одна, но у меня обязательства перед родителями, которым тоже было суждено родиться нищими в нищей стране, воспетой в песнях Талькова. Не делай скоропостижных выводов о моём стиле быть в моём мире, где рай богатых построен на аде бедных!

Остин ничего не говорит, только смотрит на меня, смотрит с пониманием. И я всей душой проникаюсь к нему и в миг прощаю ему его заблуждения, хотя стоило бы злиться на него. Его молчание красноречивее многих слов. Мы мало знаем друг о друге, сегодня и он, и я открылись друг-другу с новых сторон. Это трудно, больно и неприятно. Обнажать душу всегда непросто и неловко. А всё же... Чем дольше мы знакомы и чем больше узнаём тяжёлых подробностей, тем легче нам обоим становится.

— Ты права, мне трудно понять тебя, и мне не пережить твой опыт, но я чувствую. Я чувствую тебя. Иди ко мне. — Привлекает меня в свои совершенно особенные объятья, сдаюсь без сопротивления. Чмокает меня в макушку. — Прости, не хотел обидеть. Размышлял слишком узко о спрятанной у тебя внутри маленькой девочке. Оказывается, она не прячется, а притаилась в засаде с гранатой и готова выдернуть чеку, и не подпускает к себе никого по вполне резонным причинам. Думал, меня подпустит. Вот же болван наивный, да? Не швыряй в меня лимонкой, пожалуйся, мне хватило предупредительных выстрелов. 

Как ни странно, Остин не вызывает во мне привычной оборонительной рефлексии, не могу злиться на него, не могу ему противостоять. Зато с лёгкостью таю в его руках. Вот и сейчас, он отбрасывает всякую деловитость, лишает себя и меня чувства такта, рушит границы дозволенного, поступается принципами. 

Удивительный человек, приведший меня к нарумяненному рассветными лучами небу и научивший меня любить когда-то ненавистный мною дождь, человек играющий на струнах моей души и клавишах сердца. Бунтарь, скрывающий в себе романтика. Человек, чьи глаза горят озорством, а порой и детской радостью. Упоительное сочетание мечтательной грусти, беззаботной иронии и позитивного настроя. Совершенный человек. 

Он мой личный сорт морфина. Да, не героина, а именно морфина. Стоит ему только взять меня за руку, и не болит, вообще ничего не болит, только сердце взрывается восторгом подобно динамиту. А стоит остаться без него, мою душу разрывает от боли, и я так сильно жажду его, что даже тело начинает болеть при мысли о нём.

— Ты оказываешь на меня опиоидное действие. Думаю, как бы избежать патологического влечения.

— Не имею ничего против. Более того, с радостью готов быть твоим прямым поставщиком.

— Только не предлагай мне сегодня оптовую продажу, мои моральные принципы слишком расшатаны для отказа. — Посмеивается.

Мягкий свет раннего утра тяжелит и без того сонные веки, засыпаю, почему-то напевая себе Cold – Aqualung, Lucy Schwartz.