26 глава. Лебедь
воздух в офисе стоял тяжёлый, спертый от бесконечных сигарет. пепельницы были переполнены окурками. на столах — разбросанные бумаги, недопитый кофе, бутылка водки, к которой за последние пару часов почти никто не притронулся. даже алкоголь сейчас не помогал.
в кабинете стояла тягучая, вязкая тревога. Саша был уже в воздухе. один. летел туда, где его либо выслушают, либо убьют. и никто из оставшихся в Москве не мог повлиять на происходящее.
Космос нервно мерил кабинет шагами. от стены к окну. от окна к столу. и обратно.
Витя сидел на краю стола, локти упёрты в колени, сигарета догорала между пальцев. он курил одну за другой, почти не чувствуя вкуса табака.
Валера развалился в кресле, но напряжение выдавали руки — пальцы беспрерывно отбивали нервный ритм по подлокотнику.
Василиса молчала. только порой шумно вздыхала, что напоминало о совсем недавно минувшей истерике. сейчас же Белова была слишком тихой. слишком собранной. это молчание нравилось всем меньше всего.
— нет, ну не вяжется, — резко выдохнул Космос. — не вяжется.
— что именно? — глухо спросил Валера.
— всё. — Холмогоров раздражённо провёл ладонью по волосам. — передача товара была чистой. маршрут знали только свои. точка проверенная. времени в обрез.
— значит, слили. — сухо сказал Пчёлкин.
— спасибо, капитан очевидность. — огрызнулся Космос. — вопрос кто.
— вариантов до хрена. — Валера пожал плечами. — чурбаны эти могли сами друг друга сдать. могли менты. могли конкуренты.
— нет. — впервые за долгое время подала голос Василиса.
тихо. но так, что все сразу замолчали.
она сидела неподвижно, взгляд устремлён куда-то в одну точку.
— почему нет? — нахмурился Космос.
Василиса не ответила. перед глазами всплывали обрывки. Кащей. Каверин. Бек. третий, без имени. их взгляды. их вопросы. «работать с нами». «выводишь нас на этого чурбана». чурбана. сердце пропустило удар. потом второй. потом забилось быстрее. всё-таки нашли лазейку, черти.
она резко потянулась за пачкой сигарет. пальцы дрогнули. вынула сигарету. вставила между губ. Космос, не говоря ни слова, щёлкнул зажигалкой и поднёс огонь. на секунду её лицо осветилось оранжевым пламенем. и в эту секунду всё встало на свои места. будто кто-то резко дёрнул штору. она увидела картину целиком. Василиса медленно выдохнула дым.
в кабинете стало совсем тихо. даже Космос перестал ходить. она подняла взгляд. холодный. собранный. и от этого взгляда у Вити внутри неприятно сжалось. он уже понял. сейчас она скажет что-то важное. очень важное.
— я знаю, кто. — произнесла Белова.
негромко. но каждое слово прозвучало так отчётливо, словно удар молотка.
Витя прищурился. Валера выпрямился в кресле. Космос медленно поднял голову.
Белова смотрела прямо перед собой. голос её стал ледяным.
— это не случайность. не утечка. не конкуренты.
она перевела взгляд на Пчёлкина. потом на Космоса. потом на Валеру.
— это Кащей.
повисла тишина. несколько секунд никто даже не дышал.
— чего? — первым выдохнул Космос.
— не только он. — продолжила Василиса. — с ним Бек. Каверин. и ещё один... я имени не знаю.
у Валеры глаза сузились.
— ты уверена?
Василиса горько усмехнулась.
— более чем.
она затянулась снова. медленно. чтобы голос не дрогнул.
— они хотели через меня выйти на Фарика. — сказала она. — через меня выйти на Сашу. на всю схему.
теперь дошло и до Космоса. он резко выругался. от души.
— сука...
Пчёлкин молчал. но внутри уже всё закипало. перед глазами всплыла фигура Кащея. его наглая рожа. его руки рядом с Василисой. и теперь — это. он. он полез не просто в дела Белого. он полез через неё.
Витя медленно поднялся. и впервые за весь день его голос прозвучал тихо. холодно. без единой эмоции.
— рассказывай всё.
Василиса посмотрела на него. и в этот момент все поняли. глава только начинается. и теперь у них появился враг(а может появился и не теперь, а намного раньше). конкретный. живой. и очень скоро кто-то за это ответит.
как выяснилось чуть позже, Кащея в Москве не было. причём не просто «не брали трубку» или «куда-то уехал по делам». нет — он будто растворился. ни на одной из привычных точек, ни в ресторанах, ни в клубах, ни в квартирах, где он обычно отсиживался. даже люди, которые всегда знали, где искать Кащея, только разводили руками и нервно отводили глаза. это настораживало.
Бек тоже не горел желанием показываться.
когда же «Бригада» уже всерьёз обсуждала, как пробираться к нему — через кого выходить, кого трясти, кому ломать руки, — в их распоряжении неожиданно появился Каверин. сам. словно специально. словно хотел что-то показать. или предложить. или заманить.
услышав об этом, Василиса медленно поднялась с кресла, сжав в пальцах сигарету так сильно, что табак хрустнул.
— я сама его прибью, — процедила она сквозь зубы. — голыми руками.
в её голосе не было истерики. только ледяная ненависть.
встречу всё равно назначили. но сначала нужно было встретить Белого.
в аэропорту стояла промозглая московская серость. низкое небо, сырой ветер, запах керосина и мокрого асфальта.
все четверо ждали молча. Фил не шутил. Космос даже не курил. Витя стоял чуть впереди, засунув руки в карманы куртки, и молча смотрел перед собой.
Василиса почти не двигалась. она смотрела на выход так, будто боялась моргнуть. боялась, что если отведёт взгляд хотя бы на секунду — Саша снова исчезнет. и вот он появился. усталый. осунувшийся. но живой. слава Богу — живой.
на лице Белова не было ни улыбки, ни привычной уверенности. только тяжёлая усталость и какая-то новая, жёсткая тишина в глазах. он прошёл к своим. первым — к Вите.
— здарова, брат. — сказал Саша, пожимая руку и приобнимая Пчёлкина.
— здравствуй, брат. ну как ты там?
— нормально.
коротко. сухо. но Витя понял. «нормально» у Белого сейчас означало: живой, целый, пока держусь.
следом Космос.
— как погодка? — те же махинации уже с Космосом.
— жарко.
Саша был предельно немногословен и серьёзен. фраза прозвучала почти мрачно. не про климат. про атмосферу. про воздух, пропитанный ненавистью, кровью и местью.
Фил хлопнул его по плечу.
— здорово.
Саша коротко кивнул. и только потом увидел Василису.
она уже не выдержала. сделала шаг. ещё. и буквально влетела в его объятия.
— Сашка, — выдохнула она только теперь, тут же крепко обняв брата.
только сейчас. только ощутив его живое тепло, его руки, его дыхание, Василиса окончательно поверила, что он вернулся. что не остался там. что его не убили. что он дома.
Саша смягчился мгновенно. будто вся жёсткость, вся сталь в нём на секунду растворилась.
— видишь, живой? — Саша смягчился только теперь, взяв её лицо в свои тёплые ладони. — а ты ревела, как маленькая.
у Василисы дрогнули губы. почти улыбка. в глазах ещё стояли те самые слёзы, которыми она захлёбывалась на аэродроме. Белова смотрела на него долго. с жадностью. с облегчением. будто проверяла — настоящий ли. тёплый ли. живой ли. потом приподнялась на носки и поцеловала его в щёку. и сразу собралась. лицо снова стало серьёзным.
— Саш, мы их нашли.
эти слова изменили всё. моментально. словно щёлкнул рубильник. из брата, который только что обнимал младшую сестру, Саша снова стал Белым. тем самым. холодным. собранным. опасным. в глазах что-то резко потемнело.
— поехали. — кивнул Саша.
он провёл ладонью по её волосам в последний раз. почти ласково. почти по-отцовски. и тут же убрал руку. развернулся. в одну секунду лицо стало каменным. челюсть напряглась. шаг — жёсткий. ровный. без колебаний. он пошёл вперёд. за ним — Василиса. чуть левее — Пчёлкин. следом — Фил и Космосом.
всё. разговоры закончились. теперь — расплата.
***
— ...абсолютно левый азиат. ну, работает с Белым, но не при делах... — голос, доносящийся из небольшого серого диктофона, принадлежал Каверину, что сейчас сидел в кабинете, будто у себя дома.
— ну тогда... сведи его с пацанами.
а этот голос Василиса узнала мгновенно. Бек.
Каверин нажал кнопку, и запись оборвалась резким щелчком. в кабинете тут же повисла тяжёлая, вязкая тишина. тишина, от которой становилось не по себе.
Саша стоял у окна, глядя куда-то в серую московскую даль. лицо его оставалось непроницаемым, но Василиса слишком хорошо знала брата, чтобы не видеть — внутри у него сейчас всё работает на пределе.
Валера стоял рядом, хмурый, скрестив руки на груди.
Пчёлкин сидел возле Каверина, лениво перебирая в пальцах золотые карманные часы на длинной цепочке. цепочка тихо позвякивала при каждом движении. после остановки записи Витя взял диктофон в руки и задумчиво покрутил его, будто изучал не сам прибор, а всё то дерьмо, которое тот успел в себя впитать.
Космос сидел рядом с Пчёлкиным, подавшись вперёд.
Василиса же расположилась по другую сторону от Каверина и с самого начала встречи прожигала бывшего мента таким взглядом, что любой другой на его месте давно бы заёрзал.
но не Каверин. тот держался на удивление спокойно. даже слишком спокойно.
Саша тяжело выдохнул.
— а чё ты вдруг решил нам помочь?
Каверин чуть качнул головой, будто заранее готовил этот ответ.
— мм... — выдохнул он. — я, веришь, не знал, что Бек его будет валить.
да кому ты пиздишь.
эта мысль буквально красной строкой горела у Василисы в голове. и на лбу, наверное, тоже. каждый мускул на её лице говорил о недоверии. но она молчала. пока.
— а я с вами ссориться... — Володя медленно покачал головой. — не хочу.
Саша ещё пару секунд стоял у окна, будто мысленно раскладывал ситуацию на составляющие. кто кому врёт. кто кого использует. кто ударит первым.
потом наконец отошёл от окна. неторопливо. спокойно. опасно спокойно.
— извини, мы тебя обыщем. — сказал он, повернувшись ко всем. — а то ты, может быть, нас тоже пишешь, а потом плёночку кому-нибудь передашь.
Саша направился к своему креслу.
Володя лишь усмехнулся.
— разумно.
он поднялся с места и развёл руки в стороны.
Валера тут же подошёл и начал тщательно его обыскивать. карманы пиджака. внутренние карманы. брюки. всё.
— угощайся. — спокойно сказал Каверин, когда Валера вытащил из его кармана пачку Мальборо.
— не курю, — сухо отозвался Филатов.
ничего подозрительного. ни оружия. ни прослушки. ни второго диктофона. ничего. слишком чисто.
Саша сел в кресло и задумчиво потёр подбородок. пару секунд смотрел на Володю. и вдруг сказал:
— ну теперь считай, что мы друзья.
и протянул руку.
Каверин без промедления её пожал.
у Василисы буквально отвисла челюсть. она уставилась на брата так, словно впервые в жизни его видела. это что сейчас было? Сашу в полёте не укачало случайно?! он только что пожал руку человеку, который в своё время едва не сломал ему жизнь. тому самому человеку, который повесил на него убийство. тому самому, кто совсем недавно пытался завербовать её против собственного брата.
когда Валера, Космос и Пчёлкин пошли провожать их новоиспечённого «друга», Василиса сорвалась с места мгновенно. подлетела к брату.
— алё, Сашка, все хорошо? ты в порядке, Саня? скажи мне!
она уже вспыхивала. глаза горели. голос звенел от злости.
— ты кому щас руку пожал? этой твари? Саша, он неделю назад предлагал мне работать против тебя! «бороться с преступностью», понимаешь ли!
она всплеснула руками.
— а ещё несколько лет назад эта мразь на тебя убийство повесила, Белов!
Саша поднял взгляд и резко оборвал её.
— хорош.
одно слово. жёстко. чётко. так, что Василиса моментально осеклась.
— это не про дружбу. это про то, чтобы видеть, куда он тянется. держи врага ближе, ласточка. и не спорь. я знаю, что делаю.
Белова шумно выдохнула. но злость никуда не делась.
— да задавить того врага надо, как муху!
она зло опустилась в кресло. и всё же слова брата зацепили. заставили думать.
— на кой чёрт нам этот слюнявчик нужен?? ты рожу видел его? там от врага одно название! гавно на палке он!
Саша устало усмехнулся краем губ.
— видел, Вась. но про гавно на палке это громко. у него связи, он же бывший мент, не забывай.
он закурил. сделал глубокую затяжку. медленно выпустил дым.
— но если я сейчас в лоб скажу, что он мразь – он уйдёт в тень и начнёт бить исподтишка. а так... пусть думает, что победил. пусть празднует. а мы посмотрим, куда он шагнёт.
Саша слегка прищурился. в глазах появилась та самая холодная беловская расчётливость.
— и потом, я ж не собираюсь ему спину доверять. просто держу его перед глазами, где я могу его контролировать. если он будет прятаться – будет хуже. для всех.
Василиса молчала. думала. в словах брата была железная логика. именно так и работал криминальный мир. не всегда выгодно бить первым. иногда выгоднее дать врагу иллюзию победы. расслабить. усыпить. дождаться ошибки. и ударить так, чтобы тот уже не поднялся.
но и Каверин был слишком скользкий. слишком мутный. слишком хитрый. из тех, кто улыбается, жмёт руку, а через час уже сливает информацию куда надо. максимально опасная порода.
— ладно... — наконец выдохнула она.
прищурилась.
— он хитрый, мы хитрее.
на губах мелькнула жёсткая усмешка. Саша ответил такой же. короткой. почти незаметной. но Василиса поняла — этого ему и надо было. чтобы она поняла. приняла правила игры. остальное его волновало куда меньше.
***
Ушакова, как обычно, выбрала самый неудачный момент.
— Витюш, ну когда свадьбу-то сыграем?
Яна плавно опустилась рядом с ним на диван в гостиной, аккуратно поправляя домашний халатик и накручивая на палец прядь волос. в другой ситуации это могло бы выглядеть даже мило. но только не для Пчёлкина.
он только вернулся после тяжёлого дня. голова гудела от бесконечных разговоров, от денег, от рисков, от чужих проблем. единственное, чего ему сейчас хотелось, — тишины. желательно абсолютной. и тут — она.
первая мысль, вспыхнувшая в голове, была короткой и грубой.
мне похуй.
но вслух Витя, привычно сдержавшись, произнёс ровно:
— когда хочешь.
Яна моментально надула губы.
— ну а ты когда хочешь? ты вообще хочешь хоть что-нибудь?
Витя устало прикрыл глаза.
к Василисе хочу.
мысль обожгла неожиданно резко. настолько, что он почти скривился.
но вслух лишь пожал плечами.
— ну давай в... — он специально задумался подольше. надо было назвать дату как можно дальше. — в июле.
— Витя! я не хочу летом! сколько раз говорить?! жарко же!
он медленно повернул голову.
— ну вот сама тогда решай.
тон его стал заметно холоднее.
Яна будто не заметила.
— а может двенадцатого декабря? у меня родители в этот день поженились...
она улыбнулась.
Витю будто током ударило. двенадцатое декабря. день рождения Василисы. лицо мгновенно стало жёстким.
— нет.
— да, — тут же упрямо ответила Яна. — всё, решено!
— я говорю нет, алё!
теперь он уже откровенно злился.
Ушакова демонстративно поднялась и ушла в спальню, громко хлопнув дверью.
Пчёлкин остался один. и неожиданно мысли зацепились не за свадьбу. за беременность. он нахмурился. что-то было не так. слишком многое.
раньше он не замечал. да и с чего бы? Витя почти не смотрел на Яну. не всматривался. не интересовался. не следил. она просто существовала где-то рядом — фоном, шумом, раздражителем.
он жил как жил. работал. пил. спал с кем попало. возвращался домой. иногда даже не замечал, в чём она одета.
но сейчас, когда раздражение дошло до предела, мозг внезапно начал складывать детали. и детали эти были странными.
во-первых — июль. он предложил июль, и первое, что она сказала: летом жарко. не: я рожу к тому времени и буду не в лучшей форме. не: у нас будет маленький ребёнок. нет. жарко.
Витя медленно выпрямился.
во-вторых — токсикоз. даже Пчёлкин знал про него. Белов все уши прожужжал рассказами про беременную Олю. как её мутило, как она капризничала, как тошнило по утрам, как кружилась голова.
у Яны — ничего. вообще. ни слабости. ни тошноты. ни жалоб. ела нормально — это он видел по исчезающей из холодильника еде. пила нормально. бегала по салонам, ресторанам и магазинам как электровеник.
и последнее. самое очевидное. живот.
Витя резко сел ровнее. если верить её словам... шестой. или даже седьмой месяц. он прищурился. и где? где живот?
и тут мысль ударила чётко и безжалостно.
Витя, дорогой... а тебя случайно тут никто не наебал?
он резко поднялся.
Яна сидела в спальне.
— слышь.
она обернулась.
— какой у тебя срок?
Яна замерла всего на секунду.
но Витя это заметил.
— а... пятый месяц.
она привычным жестом погладила живот. не совершенно плоский, но лишь от того, что Ушакова уже плотно поужинала.
пятый.
Пчёлкин усмехнулся, но усмешка была страшной.
— пятый?
он шагнул ближе.
— а ну-ка давай считать вместе. в мае ты сказала, что на пятой неделе, ага...
он начал загибать пальцы.
— июнь. июль. август. сентябрь. октябрь. ноябрь...
Витя поднял взгляд.
— оп. не сходится, мамаша.
Яна побледнела.
— Витюш, а что ты кричишь? я беременная, всё забываю и путаю!
— конечно-конечно.
он склонил голову набок.
— а живот где, м?
— вообще-то при первой беременности живот не должен быть большим! и вообще у меня телосложение такое!
она врала уже на ходу. сбивчиво. нервно.
— у тебя там мальчик-с-пальчик или чё?
голос Вити стал ледяным.
— а ты в какую поликлинику на учёт встала?
Яна сглотнула.
— а... в семьдесят третью.
— да?
он театрально поднял брови.
на следующий день они стояли напротив здания. закрытого на ремонт ещё в прошлом году.
Витя смотрел на вывеску молча. очень молча. потом медленно повернулся к Яне.
— ты на учёт у маляров-штукатуров вставала, да?
скулы его заходили ходуном.
— я перепутала! я в другой...
во второй больнице на них смотрели уже откровенно как на сумасшедших.
— ну как же так, женщина милая? — театрально вздохнул Пчёлкин. — моя беременная невеста не стоит у вас на учёте?? кошмар.
медсестра лишь недоумённо хлопала глазами.
когда они вышли, Яна уже рыдала.
— Витюша...
— засохни, а.
он даже не повернул головы. внутри у него творилось что-то странное.
с одной стороны — облегчение. огромное. настолько сильное, что хотелось смеяться. наконец-то. наконец-то можно послать её. её семейку. весь этот цирк.
с другой, конечно, ярость. за потраченное время. за нервы. за ложь. и почему-то особенно за нервы Василисы.
он скрипнул зубами.
да при чём тут опять Белова? почему?
ответ был до смешного прост. потому что он не умел о ней не думать. никогда.
вечером Яна молча складывала вещи в чемодан, выдавливая слёзы.
— а свадьба?..
голос её дрожал.
Витя стоял у окна. даже не смотрел на неё.
— забудь, Ушакова. я не любил тебя и не люблю. свадьба – давление твоего крёстного. и твоя «беременность».
Яна вдруг оживилась. глаза вспыхнули почти безумно. точно. дядя Миша.
— я всё крёстному расскажу! он вас мигом прикроет, и Василису твою тоже уберёт! всё равно моим будешь!! навсегда моим! только моим! — она кричала почти истерично.
Витя медленно повернулся. и вдруг усмехнулся. так, что Ушакова даже воодушевилась.
— ты права. будет у тебя свадьба, Яночка.
она победно улыбнулась.
— с психотерапевтом, нахуй.
улыбка исчезла мгновенно.
на удивление, Михаил Петрович встал на сторону Вити. скорее всего потому, что сам оказался обманут. так Пчёлкин снова остался один.
впрочем, по большому счёту ничего не изменилось. он всё так же пропадал в клубах. всё так же пил. всё так же менял женщин, как дорогие пиджаки. всё так же засыпал в душных облаках алкоголя и чужих духов.
но кое-что всё-таки изменилось. в квартире стало больше воздуха. больше пространства. больше тишины. и никто больше не ныл под ухом.
только вот тишина эта почему-то всё равно не приносила покоя. потому что в пустой квартире мысли звучали слишком громко. и почти каждая из них неизменно сводилась к одному имени.
Василиса.
***
дверь открылась внезапно. слишком внезапно. щелчок замка, скрип, тяжёлые шаги. Белова вздрогнула. первой мыслью было привычное, злое: надо было давно поменять замки. сколько раз она собиралась? десятки. сколько раз откладывала? столько же. и вот теперь — поздно.
Василиса медленно поднялась с дивана и пошла в прихожую.
Кащей.
он был пьян. не до бессознательного состояния, нет. не шатался, не заваливался на стены, движения всё ещё оставались достаточно чёткими. но запах алкоголя бил в нос резко, тяжело, густо — дорогой коньяк, сигареты и что-то ещё, терпкое, опасное.
опасность.
именно ею от него сейчас несло сильнее всего.
Василиса молча скрестила руки на груди, наблюдая, как он неспешно стягивает плащ. слишком спокойно. это пугало.
— что, царевнушка... — хрипло протянул он, ухмыляясь.
улыбка была страшной. не весёлой. не привычно-язвительной. хищной.
— заложила меня братцу? — продолжил он, медленно поднимая взгляд. — заложила-а...
он растягивал последние гласные, будто смакуя каждую букву. будто наслаждался самим моментом.
Василиса старалась не показать, как напряглась каждая мышца.
— нечего хороших людей валить.
голос её прозвучал ровно. даже слишком.
Кащей усмехнулся. медленно. холодно. и шагнул ближе.
— а с каких пор у нас чурки – хорошие люди?
ещё шаг.
— и с каких пор ты, царевна, такой охеревшей стала?
теперь он стоял совсем рядом. слишком близко.
прежде чем Белова успела отстраниться, его пальцы резко сомкнулись на её подбородке. не больно. пока. но крепко. очень крепко. так, что она моментально поняла — не вырваться.
он заставил её поднять голову. Василиса встретила его взгляд. и впервые за долгое время по-настоящему испугалась. глаза Кащея были мутными от алкоголя. но за мутной пеленой полыхало другое. животная ярость. тёмная. густая. удушающая.
— работать с серьёзными людьми она отказывается... — тихо чеканил он, глядя прямо ей в глаза. — в лицо плюёт... ногами своими дерётся...
каждое слово било тяжелее предыдущего.
— помнишь, красавишна, я говорил, что воспитывать буду?
он ухмыльнулся. и от этой ухмылки у неё холод пополз по позвоночнику.
— так вот... ты сама напросилась.
он резко сжал её подбородок сильнее. боль прострелила челюсть. в следующую секунду Кащей толкнул её. сильно. рывком разжимая пальцы.
Василиса пошатнулась. едва удержалась на ногах.
— ты охренел, Кащей?!
она нахмурилась, сжимая кулаки. сердце уже колотилось бешено. инстинкты орали одно: опасность. беги. но бежать было некуда. Кащей медленно поднял голову. и Белова увидела — он уже не контролировал себя. совсем.
алкоголь, злость, унижение, ярость — всё смешалось. он не просто злился. он был взбешён тем, что потерял над ней власть. тем, что она посмела ему перечить. посмела отказать. посмела ударить.
его лицо исказилось. и в следующую секунду ладонь обрушилась на её щёку. пощёчина. резкая. тяжёлая. хлёсткая. щёку обожгло так, будто по лицу провели раскалённым металлом. голова дёрнулась в сторону. в ушах зазвенело. на мгновение всё поплыло.
— ты чё?!
Василиса вскинулась. инстинктивно. хотела наброситься. вцепиться. ударить.
но он оказался быстрее. пальцы Кащея резко вцепились в её волосы. больно. так больно, что у неё потемнело в глазах. он дёрнул. сильно. грубо.
— отпусти, урод! — вскрикнула она, обеими руками вцепившись в его запястье. — пусти, сказала!
она била его по руке. царапалась. пыталась вывернуться. бесполезно. он был сильнее. намного.
— я предупреждал.
голос его стал почти змеиным. тихим. от этого только страшнее.
— я тебя, блять, предупреждал.
он натянул её волосы ещё сильнее. боль пронзила кожу головы. из глаз невольно брызнули слёзы. не от слабости. от боли. от унижения. от ужаса.
Василиса задыхалась. страх наконец добрался до неё полностью. настоящий. липкий. животный. потому что она вдруг очень ясно поняла: Кащей больше не играет. он сорвался. и неизвестно, где его остановит эта ярость.
— Кащей... пусти... — голос дрогнул впервые.
он услышал. и только сильнее оскалился. а потом резко отпустил. настолько внезапно, что девичье тело не успело среагировать. Василиса рухнула на пол. больно ударилась боком. ладонями. коленями. воздух выбило из лёгких.
она попыталась подняться. не успела. потому что тень Кащея уже нависла над ней. и в этот момент Белова впервые по-настоящему почувствовала ужас. не тревогу. не напряжение. не страх перед опасным человеком.
ужас. леденящий. от осознания, что сейчас она с ним одна. и помощи ждать неоткуда.
он бил беспорядочно. без системы. без расчёта. без малейшей попытки сдержаться. просто выпускал ярость.
всё, что копилось в нём — злость, уязвлённая гордость, ненависть, желание подчинить - теперь обрушилось на неё. сразу. целиком.
бровь Василисы была рассечена — по виску текло что-то тёплое и липкое. из разбитого носа кровь стекала по губам и подбородку. голова гудела так сильно, будто внутри черепа непрерывно били в колокол.
она уже плохо понимала, куда приходятся удары. по рёбрам. по животу. по ногам. тело отзывалось тупой, рваной болью.
Кащей был не человеком. зверем. настоящим. сорвавшимся с цепи.
Василисе вдруг пришла страшная, почти абсурдная мысль: он сейчас напоминал бешеного пса, которого она слишком долго дразнила палкой через забор. и вот цепь наконец лопнула. и теперь этот зверь рвал всё, до чего мог дотянуться.
Белова уже не кричала. только хрипела. кашляла. каждый вдох давался с трудом. во рту чувствовался вязкий металлический привкус. горло жгло.
— хватит... — прохрипела она едва слышно. её голос звучал сломанно. почти чужим. — хватит...
Кащей резко замер. на секунду. потом грубо схватил её за руку и рывком поднял с пола. мир качнулся. ноги почти не держали. она едва стояла. он дёрнул её ближе. так близко, что она чувствовала тяжёлое горячее дыхание с запахом алкоголя.
— хватит тогда, когда я скажу! — рыкнул он.
голос больше не был человеческим. низкий. хриплый. пропитанный яростью.
Кащей встряхнул её. сильно. так, что голова мотнулась.
— ещё раз ты рот свой поганый откроешь и что-нибудь вякнешь своему братцу...
он приблизил её лицо к своему. практически вплотную. Василиса смотрела на него сквозь мутную пелену. но взгляд её всё ещё не был сломлен. и это бесило его ещё сильнее.
— или будешь мне зубы свои скалить... — процедил он. — или решишь, что можешь идти против меня...
его пальцы больно впились в шею.
— я тебя в порошок сотру, царевна. поняла меня? так сотру, что ни братец твой, ни дружки его собрать тебя не смогут.
он снова встряхнул её.
— поняла?!
Василиса ничего не ответила. только тяжело дышала. глаза горели болью. но внутри всё ещё тлело упрямство. даже сейчас. даже в таком состоянии. и Кащей это увидел. увидел — и окончательно взбесился.
он резко оттолкнул её. нет. просто бросил. как вещь. как тряпичную куклу.
Василиса отлетела назад и ударилась затылком об угол тумбочки. мир вспыхнул белым. боль пронзила мгновенно. резко. оглушающе. на секунду она перестала слышать вообще всё. только звон. глухой. протяжный. что-то тёплое быстро растекалось по волосам на затылке. перед глазами всё поплыло ещё сильнее.
комната качалась. стены будто уходили в стороны.
она даже не поняла, как снова оказалась на полу и почему под головой так тепло и влажно. тело не слушалось. совсем.
— сука...
голос Кащея донёсся будто издалека. сквозь воду.
он пнул её напоследок. с силой. с презрением. сплюнул на пол. и ушёл. громко. с яростным хлопком двери.
тишина наступила мгновенно. оглушительная. страшная.
Василиса лежала, не двигаясь. каждый вдох причинял боль. каждое движение отзывалось тяжёлой ломотой по всему телу. она смотрела куда-то в пустоту. не моргая. не сразу понимая, что всё закончилось. что он ушёл. что сейчас она одна.
и только через несколько бесконечно долгих секунд её начало трясти. мелко. судорожно. не от холода. от шока. от боли. от осознания. он действительно это сделал.
а где-то глубоко внутри, под болью, под страхом, под унижением, медленно поднималось другое чувство. тёмное. холодное. ясное. ненависть.
***
когда Василиса снова открыла глаза, первое, что она поняла — ничего не изменилось. та же прихожая. тот же пол. та же тишина, тяжёлая, вязкая, почти оглушающая. только кровь под головой уже успела засохнуть, превратившись в тёмное липкое пятно, а волосы на затылке слиплись в жёсткий, неприятный ком.
воздух в квартире казался затхлым. пахло железом. кровью. потом. и чужим алкоголем, въевшимся в стены после Кащея.
Василиса долго не двигалась. просто лежала, уставившись в потолок невидящим взглядом. сознание возвращалось медленно, рывками. словно кто-то включал её обратно по частям. сначала слух — где-то за стеной капала вода. потом зрение — мутное, плывущее. потом боль.
боль пришла сразу отовсюду. не точечно. не в одном месте. она была везде. голова гудела так, будто внутри черепа кто-то бил кувалдой по металлу. каждое сердцебиение отдавалось в затылке жгучим пульсом. лицо ломило. щека горела. бровь болезненно пульсировала. нос забит кровью и болью. рёбра ныли так, будто их пересчитали сапогами. живот скручивало тупой, глубокой болью. ноги ломило. руки дрожали.
Василиса медленно вдохнула. и тут же пожалела. грудную клетку пронзило такой болью, что из горла вырвался хриплый, почти жалобный звук.
она закрыла глаза. перед внутренним взглядом тут же вспыхнуло лицо Кащея. мутные глаза. перекошенный рот. хриплый голос.
хватит тогда, когда я скажу.
Василису передёрнуло. не от боли. от страха. страх пришёл позже боли — тихий, ледяной, липкий. осознание того, что он действительно мог её убить. прямо здесь. в этой прихожей. просто забить до смерти. и никто бы не услышал. никто бы не пришёл. мысль ударила сильнее любого кулака. губы дрогнули.
она вдруг почувствовала такую жуткую, всепоглощающую беспомощность, что захотелось просто свернуться обратно на полу и больше не шевелиться. но нельзя. нельзя. надо встать. надо что-то делать.
Белова медленно упёрлась ладонями в пол. руки дрожали так сильно, что едва держали вес тела. она попыталась подняться. мир тут же качнулся. перед глазами потемнело. тошнота подкатила к горлу.
— господи... — выдохнула она.
снова. ещё раз. очень медленно. Василиса всё-таки смогла принять сидячее положение. и сразу схватилась за затылок. пальцы нащупали липкие волосы. мокро. очень мокро. она отняла руку. на пальцах — свежая кровь. много. слишком много.
Белова уставилась на ладонь. секунда. две. три. и только теперь в её холодеющем сознании отчётливо вспыхнула мысль: рана открыта. её, вероятно, надо зашивать. паника подступила мгновенно.
***
трое суток Василиса провела в больнице почти как в тумане — в вязком, тяжёлом, болезненном полусне, где реальность то расплывалась, то возвращалась резкими вспышками боли.
в приёмном покое её сразу отправили на осмотр. сначала — вопросы, на которые она отвечала вяло и с паузами. потом — срочная КТ головы. затем невролог, травматолог, хирург.
КТ, к счастью, показала главное: внутричерепного кровоизлияния не было. ни эпидуральной гематомы, ни субдуральной. переломов костей черепа тоже не обнаружили.
но облегчение было относительным.
у Василисы диагностировали сильное сотрясение головного мозга, множественные ушибы мягких тканей, гематомы по всему телу, ушиб грудной клетки и глубокую рваную рану затылочной области.
затылок пришлось зашивать под местной анестезией — рана оказалась глубокой, рваной, с неровными краями. наложили несколько швов, сверху — стерильную повязку. первые сутки её держали под постоянным наблюдением: проверяли зрачки, давление, реакцию, следили, не появится ли рвота, спутанность сознания или ухудшение неврологического статуса. кололи обезболивающее. противоотёчную терапию. успокоительное. несколько раз за ночь будили, проверяя сознание.
на второй день синяки проступили во всей своей жуткой красе. фиолетовые, тёмно-синие, местами почти чёрные. на рёбрах. на руках. на ногах. на животе.
к третьему дню она выглядела страшно: бледная до прозрачности, с осунувшимся лицом, с залёгшими под глазами тенями, с запёкшейся ссадиной у брови и почти постоянной головной болью. слишком тихая. слишком собранная. слишком сломанная.
в день выписки Борис Моисеевич долго изучал её карту, затем снял очки и устало потёр переносицу.
— побои снимать будете? — спросил Борис Моисеевич.
Василиса сидела на койке, осторожно касаясь пальцами повязки на затылке.
— а? не. никаких побоев... — Белова мотнула головой.
врач поднял на неё взгляд. тяжёлый. понимающий. слишком опытный.
— Василиса, — мужчина глянул строже. — точно?
— точно-точно. я ж говорю, упала...
Борис Моисеевич тяжело выдохнул.
— Василиса, дело ваше, конечно... но вы бы себя поберегли. с аварии меньше года прошло, а тут такое. — он покачал головой. — ещё немного правее и сильнее – и удар пришёлся бы в височно-теменную область. там всё могло закончиться ушибом мозга средней степени или внутричерепной гематомой. а это уже нейрохирургия, реанимация и совсем другой разговор.
Белова молчала. только смотрела в одну точку.
— у вас сильное сотрясение головного мозга, — продолжил доктор уже мягче. — КТ чистое, переломов нет. но рана затылка глубокая, швы снимать через семь-восемь дней. в ближайшие недели возможны выраженные головные боли, тошнота, светобоязнь, головокружения, слабость, раздражительность. при резких движениях боль тоже будет усиливаться.
он поправил очки.
— и да... все ваши гематомы и ушибы будут болеть ещё долго. синяки сойдут, но не сразу.
— да, хорошо... спасибо, Борис Моисеевич... — Василиса кивнула.
голос тихий. ровный. слишком пустой. бледная. отстранённая. напуганная. словно часть её так и осталась лежать на полу той квартиры.
— бросьте, это моя работа. но... всё-таки падение так не выглядит. — врач посмотрел на неё внимательно. — у вас всё хорошо? может, брату вашему позвоним?
и вот тут в её глазах мелькнул настоящий страх.
— нет-нет. — слишком быстро ответила Белова. — я правда упала... у меня полы дома скользкие.
она даже попыталась улыбнуться. жалко. нелепо.
Борис Моисеевич смотрел ещё пару секунд. очевидно — не поверил ни единому слову. но давить не стал.
в этот момент дверь палаты резко распахнулась. на пороге появился Космос. взволнованный. взъерошенный. с явно сорванным дыханием, будто до палаты он не дошёл, а долетел.
— Василиса!
он резко остановился и замер. просто глядя на неё. на её бледное лицо. на синяк у виска. на разбитую бровь. на повязку на голове. на неё всю. у Холмогорова будто выбило воздух из лёгких.
Белова виновато опустила глаза.
— вы можете её забрать. — Борис Моисеевич кивнул вошедшему. — и понаблюдайте за ней хоть недельку. постельный режим, минимум нагрузок. никакого стресса, алкоголя и резких движений.
он вышел, поджав губы.
Космос медленно подошёл ближе. так тихо, что Василиса слышала только собственное сердцебиение.
— ты... — он сглотнул и замолчал. слов не находилось. вообще.
Белова подняла на него глаза. и в этот момент внутри что-то надломилось окончательно. три дня она держалась. три дня молчала. три дня стискивала зубы, не позволяя себе развалиться.
а сейчас... смотря в глаза Космосу — родные, тёплые, встревоженные до боли — ей вдруг стало нестерпимо больно. не физически. гораздо глубже. так больно, что стало трудно дышать.
Космос осторожно, будто боялся причинить лишнюю боль, притянул её к себе. и обнял. аккуратно. бережно. настолько бережно, будто держал в руках что-то хрупкое и едва живое. измождённое тело Василисы тут же вжалось в его крепкую высокую фигуру. и всё. этого оказалось достаточно.
Белова вцепилась пальцами в его рубашку. и сломалась. тихий всхлип. потом ещё один. а потом её затрясло. сильно. неровно. до боли.
Космос только крепче прижал её к себе, одной ладонью удерживая затылок, избегая повязки, другой гладя по спине.
— тихо... тихо, Василёчек... — хрипло проговорил он. — всё. всё. я рядом.
Космос ждал, пока Василиса окончательно успокоится. не торопил. не давил вопросами. просто молча поддерживал под локоть, пока они медленно шли по больничному коридору, затем по лестнице, потом к выходу.
на улице стоял серый, промозглый день. воздух был холодный и влажный, пахло мокрым асфальтом, бензином и чем-то больнично-стерильным, что будто въелось в саму кожу.
каждый шаг отдавался в голове тупой пульсацией. когда они дошли до машины, Холмогоров осторожно открыл перед ней дверь, помог сесть, следя, чтобы она не задела затылок. сам обошёл машину, сел за руль, но заводить двигатель не спешил. только посмотрел на неё.
Василиса сидела, опустив плечи, бледная до болезненной прозрачности. под глазами залегли тени. повязка на затылке скрывалась под волосами, но разбитая бровь, синяк у виска и общая измученность говорили сами за себя.
Космос молча потянулся к бардачку, достал бутылку воды и открутил крышку.
— на... попей... — Холмогоров мягко протянул ей бутылочку.
Белова взяла воду обеими руками. пальцы дрожали почти незаметно. сделала несколько маленьких глотков. горло неприятно саднило.
— спасибо... — тихо выдохнула она. — как ты узнал, где я?..
Космос завёл машину, но вместо ответа несколько секунд молчал, выруливая с парковки. челюсти его были напряжены. слишком напряжены.
— ты три дня на связь не выходишь. в шараге твоей никто ничего не знает, трубки не берёшь, в офис не заезжаешь... — наконец заговорил он. голос был ровным, но под этим спокойствием угадывалось слишком многое. — я домой к тебе приезжал, стучался... там женщина какая-то вышла на шум. ну и... говорит, забирали тебя на скорой.
он замолчал. пальцы сильнее сжали руль.
— это эта мразь, да? — спросил он, чуть помолчав.
Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось. имя даже произносить не хотелось.
— нет. Кос, я упала. честно. — ответила Василиса тихо. — у меня полы в прихожей скользкие...
Космос резко повернул голову. во взгляде было всё: недоверие, злость, ярость.
— Василиса, не ври. — резко ответил Космос. — это Кащей, да!?
Белова смотрела перед собой. на дорогу. на редкие машины. куда угодно, лишь бы не на него.
— Космос, я правда... правда поскользнулась... — упрямо продолжала Василиса.
он коротко усмехнулся. только в этой усмешке не было ничего весёлого. вообще ничего.
— а че плакала тогда сейчас?
вопрос ударил неожиданно точно. Василиса сглотнула. горло сдавило.
— болит... — ответила она.
и не соврала. болело. всё. затылок. рёбра. ноги. живот. но сильнее всего болело внутри. где-то глубоко. там, куда не добираются ни врачи, ни лекарства.
Космос шумно выдохнул. и сразу смягчился. как всегда. как только видел, что ей по-настоящему плохо.
— Василёчек...
одно слово. а в нём — вся его тревога. вся нежность. вся бессильная злость.
— я правду говорю. упала.
голос её даже не дрогнул. но только она знала, каких усилий ей стоило произнести это ровно.
Холмогоров больше ничего не сказал. молчал. тяжело. долго. смотрел только на дорогу.
Василиса смотрела в окно. мимо тянулись дома, остановки, прохожие. обычная Москва. обычная жизнь. и от этого почему-то становилось ещё больнее. как будто мир вообще не заметил, что её чуть не сломали.
когда машина остановилась у её подъезда, в салоне повисла тяжёлая тишина. Космос не глушил двигатель. просто сидел. и думал. о чём именно — Василиса догадывалась.
— я завтра заеду. — сказал Космос наконец.
она медленно повернулась к нему.
— хорошо, спасибо... - кивнула Василиса, посмотрев ему в глаза. — скажи всем, что я заболела. пожалуйста.
Космос сжал скулы. сильно. так, что желваки заходили. он прекрасно понимал. она не хочет, чтобы Саша знал. и лишь догадывался, почему.
— ладно. — кивнул он после паузы.
замолчал. но было видно — внутри у него всё кипит. потом он повернулся к ней полностью. взгляд стал жёстким. предельно серьёзным.
— Василис, ты только скажи... только скажи, я его порву. — добавил он.
не бравада. не громкие слова. Космос говорил спокойно. и именно от этого становилось ясно — он не шутит. совсем.
Василиса посмотрела на него. и вдруг едва заметно усмехнулась. устало. почти без сил. но всё же.
— кого? мой скользкий пол?
попытка пошутить вышла слабой и жалкой. но Космос понял. она снова закрывается. снова не пустит.
— не надо, Кос. всё хорошо. спасибо, что забрал. пока...
она заставила себя улыбнуться. тихо открыла дверь и вышла из машины. дверь закрылась мягким глухим щелчком. Космос не уехал. он сидел и смотрел, как Василиса медленно идёт к подъезду. слишком медленно. слишком осторожно. слишком больно.
и только когда дверь подъезда закрылась за ней, Холмогоров со всей силы ударил ладонью по рулю. один раз. глухо. яростно.
— сука... — процедил он сквозь зубы.
он не поверил ни одному её слову. ни единому.
точно так же, как и Пчёлкин, последующие две недели не верил словам Космоса о том, что Белова просто заболела.
— а вы Василька нашего не знаете? — только фыркал Холмогоров, когда кто-нибудь в очередной раз спрашивал о ней. — ходит в своих юбочках, как на демонстрацию, а потом болеет. — и невозмутимо пожимал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обычном.
на первый взгляд — не придраться. абсолютно. логично. мравдоподобно. даже привычно.
Василиса и правда легко могла подхватить простуду, особенно после всего, через что прошла за последний год. после аварии организм у неё уже не был таким железным, как раньше.
но Витя не верил.
не верил — и от этого внутри только сильнее скребло неприятное, липкое чувство. что-то было не так. он это чуял почти физически. Пчёлкин вообще редко ошибался в таких вещах. он мог не знать деталей, мог не понимать всей картины, но когда дело касалось опасности — внутреннее чутьё никогда его не подводило. а сейчас оно выло сиреной.
особенно после того, как даже Саша собрался к сестре, а Космос встал поперёк.
— Сань, ну чё ты? у тебя ребёнок дома маленький, а ты щас бацилл нахватаешься у Васьки и привезёшь домой. — спокойно говорил Холмогоров. — я вот сам съезжу. давай, чё ей передать?
и снова — формально всё верно. даже слишком верно. Саша нахмурился, но вынужден был согласиться. рисковать Ванечкой он не собирался.
а Витя лишь молча курил в стороне и щурился. слишком гладко. слишком правильно. слишком удобно.
а потом Василиса наконец появилась. и именно тогда Пчёлкин окончательно понял: Космос врёт. потому что Витя слишком хорошо знал Белову.
знал, что она терпеть не может брюки. знал, что штаны для неё — почти оскорбление женственности. что ей подавай юбки, платья, каблуки — даже если весь мир летит к чертям. он знал её гардероб почти наизусть. одни чёрные брюки свободного кроя. старые джинсы, которые она надевала раз в столетие.
и вот сейчас Белова пришла именно в этих чёрных брюках. в просторных. слишком просторных. с блузкой с длинными рукавами. с плотным макияжем — заметно плотнее обычного. и с шёлковым шарфиком на шее. в помещении. в тепле.
Витя смотрел молча. долго. слишком долго.
но Василиса держалась безупречно. словно ничего не случилось. отшутилась по поводу своего «больничного». с ходу начала ругаться из-за наваленных на неё бумаг. отчитала всех за бардак в документах. успела поспорить с Филом. подколола Космоса. даже посмеялась. легко. живо. как всегда. так убедительно, что любой другой поверил бы.
но не Пчёлкин. нет. слишком уж идеальна была эта игра. слишком выверена. Белова будто нарочно делала всё, чтобы никто не увидел правду.
и, конечно, от неё отдельное спасибо Космосу. две недели он отбивался от вопросов с почти геройским упорством. каждый день приезжал к ней. каждый. без пропусков. привозил продукты, лекарства, воду, иногда цветы — и сам же потом ругал себя за эту глупость, потому что понимал: цветы сейчас ей вообще не нужны.
каждый день задавал один и тот же вопрос:
— это он?
и каждый день получал один и тот же ответ. лживый. спокойный. упрямый.
— Кос, я упала.
иногда Холмогоров смотрел на неё тяжёлым взглядом, стискивал челюсть так, что желваки ходили. иногда хотел вытрясти из неё правду. иногда — просто забрать её оттуда, от всего этого мира, от всех этих ублюдков.
но вместо этого молча садился рядом. следил, чтобы она ела. следил, чтобы принимала таблетки. иногда просто сидел напротив и говорил о какой-нибудь ерунде. о работе. о машинах. о старых знакомых. о чём угодно. лишь бы в квартире был чей-то голос. лишь бы она не оставалась одна.
потому что один на один с собой Василисе было хуже всего. особенно по ночам. днём она ещё держалась. днём можно было отвлечься. заставить себя читать. работать с конспектами, которые ей заботливо приносила Наташа Гафарова. смотреть телевизор. думать о чём угодно.
но ночью всё возвращалось. сначала приходила тишина. потом память. а потом начинался кошмар. снова звук открывающейся двери. снова тяжёлые шаги. снова запах алкоголя. снова этот голос. хриплый. пьяный. злой. снова его рука на подбородке. снова пощёчина. снова боль. снова пол. снова удары.
она просыпалась рывком. в холодном поту. с колотящимся сердцем. иногда с криком. иногда в слезах. иногда просто хватая ртом воздух так, будто тонула.
после этого часами сидела на кровати, обхватив колени руками. боялась пошевелиться. боялась закрыть глаза. боялась даже выйти в прихожую.
прихожая теперь стала самым страшным местом в квартире. стоило только посмотреть в сторону двери — и всё внутри ледяной волной сжималось. руки холодели. пульс подскакивал. казалось, ещё секунда — и дверь снова откроется. и он войдёт.
к слову, сам Кащей будто сквозь землю провалился. снова исчез. куда — никто не знал. и слава Богу. потому что теперь Василиса действительно его боялась. по-настоящему. до дрожи. до холодного ужаса внутри.
но ненавидела всё равно сильнее. намного сильнее. именно это чувство не давало ей сломаться окончательно. страх говорил: беги. ненависть говорила: выживи.
и Белова выживала. через силу. сжав зубы. как умела.
а Витя всё это чувствовал. не знал деталей. не видел синяков. не видел швов. но чувствовал. и именно это чувство не давало ему покоя.
он молча наблюдал, как Василиса скрылась за дверью кабинета. потом затушил сигарету. и внутри у него окончательно оформилось одно-единственное понимание.
с Василисой случилось что-то очень плохое. и кто-то за это ответит.
***
Москва менялась на глазах. за какую-то неделю серый, промозглый город словно накрыли новым полотном. ночью выпал первый настоящий снег — густой, тяжёлый, липкий. он облепил крыши домов, ветви деревьев, припаркованные машины, старые дворы и широкие проспекты. к утру дворники уже лениво сгребали белые сугробы к обочинам, дети лепили первых снеговиков, а прохожие ругались на скользкие тротуары, одновременно улыбаясь этой почти забытой зимней красоте.
витрины магазинов одна за другой начинали переодеваться в праздник. за стеклом переливались золотые шары, искусственный снег, гирлянды, мишура, стеклянные ангелы, ватные Деды Морозы. продавщицы развешивали дождик прямо на кассах, а из стареньких динамиков уже негромко играли новогодние песни.
через несколько дней украшать постепенно начали и улицы. над дорогами натягивали светящиеся гирлянды, на площадях собирали металлические каркасы будущих ёлок, рабочие в ватниках ругались, подтаскивая тяжёлые конструкции, а вечерами город постепенно начинал светиться мягким разноцветным светом.
казалось бы — праздник. только у каждого он был свой.
двенадцатое декабря. очередное день рождения Василисы.
никакого праздника она устраивать не собиралась. этот год отбил всякое желание собирать гостей. поэтому всё ограничилось привычной работой, поздравлениями и бесконечными бумагами.
едва Белова переступила порог офиса, как Валера уже возник перед ней с огромным букетом белых хризантем.
— с днюхой, Беленькая! — широко улыбнулся он. — цветы, между прочим, лично выбирал. не продавщица.
— значит, продавщица сегодня без премии останется. — рассмеялась Белова, принимая букет. — спасибо, Валер.
— ты смотри, не старей только.
— поздно. уже двадцать два.
— всё. пенсия.
оба рассмеялись.
через пару минут появился Саша.
— ласточка.
он привычно поцеловал сестру в макушку, крепко обнял и поставил перед ней небольшую коробочку, положив рядом букет.
— Саша! ну я ж просила без подарков..
— не начинай, малявка. потом откроешь.
— спасибо, Сашка. — она улыбнулась, снова обнимая брата.
— главное – себя береги, родная моя.
Космос появился последним. без громких поздравлений. без шуток. просто положил перед ней длинную коробку.
— держи.
внутри лежала дорогая перьевая ручка. тяжёлая. чёрная. с выгравированными инициалами. такая, какой действительно хотелось подписывать серьёзные документы.
— ну... юристочка же. — будто оправдываясь, пожал плечами Холмогоров.
Василиса улыбнулась. тепло. и почему-то немного смущённо.
— спасибо...
— красиво писать будешь.
— почерк от подарка не исправится.
— да и ладно. — он усмехнулся. — у тебя почерк в любом случае красивый, Василёчек.
смотрел всего секунду дольше положенного. совсем немного. ровно настолько, чтобы самому тут же отвернуться и закурить у окна, будто ничего особенного сейчас не произошло. если кто-то и заметил этот короткий взгляд — виду не подал.
а Витя почему-то так и не нашёл в себе силы просто подойти. просто остановиться рядом. просто посмотреть ей в глаза. просто сказать:
— с днём рождения.
без дорогих подарков. без цветов. без лишних слов. без всего того, чем люди обычно пытаются прикрыть собственные чувства.
и Василиса с каким-то почти детским упрямством убеждала себя, что именно этого совсем не ждёт. не ждёт его тихого голоса. не ждёт этой привычной полуулыбки. не ждёт короткого взгляда, который всегда говорил куда больше любых признаний.
она упрямо отмахивалась. отмахивалась от мысли, что ей обидно. отмахивалась от злости на него тоже, если уж совсем честно. потом снова прокручивала всё произошедшее в голове, словно искала в памяти место, где сама могла ошибиться. и всякий раз приходила к одному и тому же. он ей ничего не должен. совершенно ничего. у него теперь другая жизнь. беременная невеста. будущая семья.
и Василиса Белова его никогда не любила. во всяком случае, именно так она говорила окружающим. и именно в это заставляла поверить саму себя.
дверь кабинета неожиданно распахнулась. сначала в проёме появился огромный букет длинностебельных белых калл, переплетённых нежными белыми фрезиями и густой изумрудной зеленью. цветы были собраны дорого, со вкусом — без кричащей роскоши, но так, что сразу становилось ясно: такой букет стоит целое состояние по меркам девяносто третьего года.
а уже потом из-за них показался Пчёлкин. высокий. спокойный. и какой-то непривычно потерянный.
— с днём рождения, Василиса Николаевна.
он посмотрел ей прямо в глаза. и почему-то так и не смог улыбнуться. хотя очень хотел.
Витя вообще чувствовал себя странно. даже не странно — непривычно. будто впервые за много лет оказался совершенно безоружным. на стрелках он не нервничал. перед автоматами не нервничал. спорил с серьёзными людьми, с ними же договаривался, с ментами разговаривал, не меняясь в лице.
а сейчас стоял посреди её кабинета и почему-то ощущал себя пацаном лет шестнадцати. будто боялся сказать лишнее. будто один её взгляд мог выбить почву из-под ног. будто именно рядом с ней вся его привычная бравада куда-то бесследно исчезала. и это одновременно раздражало его самого и почему-то нравилось. потому что рядом с ней всё всегда было настоящим. без игры. без масок.
а вот Василиса не выдержала. улыбка появилась сама собой. совсем маленькая. очень осторожная. но настолько искренняя, что скрыть её уже не получилось.
— спасибо...
она вышла из-за стола и осторожно приняла тяжёлый букет. стебли тут же ощутимо потянули её руки вниз.
— дай сюда.
Витя негромко усмехнулся, легко забрал цветы обратно и поставил их на журнальный столик возле окна.
— но не стоило так тратиться...
она договорить не успела.
— если мы не вместе... — неожиданно спокойно перебил он. — это совсем не значит, что я тебя не люблю.
сказано было без пафоса. без надрыва. без желания произвести впечатление. так просто, что именно поэтому слова прозвучали особенно страшно. и особенно честно.
у Василисы мгновенно перехватило дыхание. так происходило всегда. каждый раз. уже который год. только рядом с ним.
— и это совсем не значит, — продолжил он уже чуть суше, будто сам испугался собственной откровенности, — что я настолько мудак, чтобы не поздравить тебя с твоим днём.
он будто нарочно сделал голос равнодушнее. попытался спрятать за привычной интонацией то, что несколькими секундами раньше случайно выпустил наружу.
несколько мгновений просто смотрел на неё. долго. внимательно. так, словно пытался запомнить. потом уголки его губ всё-таки дрогнули. совсем немного. почти незаметно. он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую бархатную коробочку.
— держи.
Василиса осторожно приняла её, но открыть сразу не смогла. она всё ещё смотрела ему в глаза. в эти невозможные синие глаза, в которых сейчас было столько непривычной мягкости, что становилось почти больно.
лишь спустя несколько секунд ей удалось опустить взгляд. она открыла коробочку. и едва слышно ахнула.
на тёмном бархате лежала тонкая золотая цепочка. почти невесомая. изящная. в центре покачивался небольшой лебедь. его длинная шея была плавно изогнута, крылья — раскрыты, словно птица вот-вот собиралась взлететь. на перьях мягко играли крошечные прозрачные камни, ловившие свет зимнего солнца. украшение выглядело дорого, благородно и удивительно тонко — без показной роскоши, но именно так, как умел выбирать Витя. красиво. очень красиво.
— Витя...
она медленно подняла голову. легонько качнула ею.
— спасибо большое...
— да ну... брось.
теперь он всё-таки улыбнулся. по-настоящему. тепло. без привычной насмешки.
— с днём рождения.
и сделал шаг назад. потом ещё один. не решаясь задержаться ещё хоть на минуту. потому что прекрасно понимал: если останется, то уже не сможет держать себя в руках.
Василиса смотрела только на него. и улыбалась. а её взгляд говорил куда больше любых слов. всегда говорил. и читать его по-настоящему умел только один человек. только Витя.
но вместе с этим светлым, почти счастливым чувством внутри снова поднималась другая тяжесть, жившая в ней уже почти год. необъятная. холодная. не позволяющая рассказать правду. не позволяющая попросить помощи. не позволяющая даже просто признаться ему в том, как страшно ей бывает ночами. она боялась. боялась больше всего именно этого. ято однажды он узнает. и чтобы он снова ничего не понял — хотя Пчёлкин уже давно перестал верить в её равнодушие — она заставила себя вспомнить Яну. беременность. будущую свадьбу. Кащея.
и только тогда тихо произнесла:
— Пчёлкин...
он уже почти открыл дверь. но остановился мгновенно. будто именно этого оклика и ждал. медленно обернулся.
— а?
— спасибо ещё раз...
она выдержала паузу. длинную. тяжёлую. такую, во время которой чуть не сказала совсем другие слова. но всё-таки проглотила их.
— только... лучше бы деньги приберёг.
ещё одна короткая пауза.
— на семью.
голос прозвучал спокойно. даже слишком спокойно. лишь где-то совсем глубоко всё-таки проскользнул едва заметный упрёк. и ревность. горькая. тихая. почти незаметная. но оттого ещё более настоящая.
Витя коротко хмыкнул. словно внутри ничего сейчас не надломилось. словно сердце только что не сжалось так сильно, что стало трудно вдохнуть.
— не переживай.
он кивнул.
— мне на всех хватит.
и спокойно вышел. дверь негромко закрылась. в кабинете стало удивительно тихо. Василиса ещё долго смотрела на неё. потом медленно перевела взгляд на открытую коробочку. провела кончиками пальцев по золотому лебедю.
и невольно вспомнила другую цепочку, подаренную в восемьдесят девятом и до сих пор висящую на её шее. с золотыми крыльями. она была проще. скромнее. не такой дорогой на вид.
но если уж быть совсем честной... и крылья тогда стоили немало. и этот лебедь сейчас — тоже. только дело никогда не было в золоте. и не в цене. ни тогда. ни теперь. просто и крылья, и лебедь были признаниями. теми самыми признаниями, которые они оба годами боялись произнести вслух.
рабочий день закончился быстро. и наконец впервые за долгое время Василиса позволила себе действительно отдохнуть. с Андреем.
за эти месяцы жизнь успела раскидать их по разным городам. ранней весной Маслов перебрался в Ленинград к приёмным родителям. отец быстро пристроил его в хорошую юридическую контору, где молодой специалист неожиданно для самого себя оказался весьма способным. работа затянула. Василису — тоже. созванивались редко. но стоило увидеть друг друга — будто не прошло ни одного дня. наверное, именно так и выглядит настоящая дружба.
когда молчание не разрушает близость. когда расстояние ничего не меняет. когда человеку не нужно объяснять, почему тебя не было рядом.
— ну давай за тебя, Василич! — уже который бокал подряд поднимал Андрей. — чтоб у тебя всё было и тебе за это ничё не было!
они звонко чокнулись.
— ну как там Ленинград? стоит? при таком-то юристе?
— а как же! — довольно расплылся Маслов. — между прочим, я стремительно мчу вверх по карьерной лестнице. я вот думаю... может, ну её, эту гражданку с арбитражем? пойду в прокуратуру. следователем сначала, потом, глядишь, и прокурором дорасту.
— а что? правильно, Андрюх.
она одобрительно кивнула.
— будешь прокурором области самым важным...
помолчала. покрутила ножку бокала.
— я вот не знаю... пока у Сашки работаю. с одной стороны – опасно. грязно. иногда противно. а с другой... я ведь сама туда полезла. никто не заставлял.
она пожала плечами.
— ты хоть нашёл себе кого-нибудь? хотя... в Ленинграде девушки интеллигентные. на такого оболтуса, как ты, не клюнут.
— да-да... интеллигентные...
он фыркнул.
— не-а. понимаешь... нет моей родственной души.
— ой-ой...
Василиса закатила глаза.
— у тебя родственная душа – пиво да алкаш дядя Толя где-нибудь под подъездом.
— ты договоришься сейчас.
он ткнул её пальцем в плечо. Белова только посмеялась.
— у тебя-то что с твоей Санта-Барбарой, Василич?
улыбка медленно погасла.
— ой... — она выдохнула. — слов нет. одни эмоции.
покрутила бокал.
— да и чёрт с ним... давай за нас красивых?
потом был второй бар. третий. какое-то подвальное место с живой музыкой. где-то они танцевали. где-то подпевали совершенно не попадая в ноты. потом спорили с каким-то бородатым мужиком о том, кто сильнее — Высоцкий или Цой. потом Андрей зачем-то пытался познакомить Василису с официантом.
— она юрист! — очень серьёзно сообщил он.
— поздравляю... — растерялся официант.
— нет, ты не понял! очень хороший!
— Андрей...
— молчу.
через десять минут они уже вместе смеялись над собственной глупостью так громко, что охранник попросил их вести себя потише.
а потом алкоголь всё-таки добрался до самых больных воспоминаний.
— а он женится... — язык уже заплетался. — на этой, блять... на этой хуйлуше... на курице этой бухгалтерской...
она нервно рассмеялась. сразу же всхлипнула.
— она ещё и беременна от него...
из бутылки коньяка она сделала слишком большой глоток.
— а с другой стороны...
тихо. совсем тихо.
— правильно, Андрюх... она ему ребёнка точно сбережёт...
голос дрогнул.
— а я...
пауза.
— ни его самого... ни малыша...
Маслов мгновенно протрезвел.
— в смысле?
и тогда она рассказала всё. почти всё. про ребёнка. про потерю. про Витю. про Яну. про бесконечную усталость. про то, как иногда хочется просто выключить голову хотя бы на один день. она говорила долго. сбивалась. ругалась. плакала. потом снова смеялась.
— да похуй! — вдруг зло выдохнула она, утирая мокрые глаза. — да пошло оно всё!
— во! — тут же поддержал Андрей. — именно! пошло!
— мы красивые?
— красивые.
— умные?
— очень.
— значит, переживём.
— сто процентов, Василич. ты ж помнишь? булки сжала и вперёд!
они снова выпили. и снова рассмеялись. не потому что стало хорошо. до "хорошо" было ещё очень далеко. просто рядом оказался человек, рядом с которым становилось легче дышать. без вопросов. без жалости. без необходимости притворяться сильной.
домой они добрались уже глубокой ночью.
а утром. Василиса открыла глаза от тяжёлого стона.
на кухне, обхватив голову обеими руками, сидел Андрей. волосы торчали во все стороны. на лице читалось искреннее человеческое страдание.
— Василич... — простонал он. — убей меня...
она молча посмотрела на него несколько секунд. потом рассмеялась. хотелось бы, конечно, до боли в животе, но получилось до резкой боли в голове и болезненного стона уже от неё.
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️
бля, я скоро головой об стол буду биться из-за этого света☠️☠️