27 глава. Ангел без крыльев
«Боль — это не то, что убивает. Боль — это то, что остаётся.»
Марина Цветаева
план по устранению Бека и его людей вынашивали долго. слишком долго.
каждый шаг просчитывался по нескольку раз, каждая возможная ошибка разбиралась до мелочей. Саша не собирался повторять прежних промахов. после смерти Фархада право на ошибку закончилось окончательно.
во второй половине декабря план наконец привели в исполнение. и сработал он безукоризненно. люди Бека практически за вечер исчезали один за другим, не успевая понять, кто и когда оказался у них за спиной. для кого-то это была очередная криминальная разборка, для "Бригады" — точка в истории, слишком дорого обошедшейся всем.
немалую роль сыграл Каверин. ирония судьбы заключалась именно в этом. человек, которого ненавидели сильнее большинства своих врагов, внезапно оказался полезен. его сведения позволили быстрее выйти на нужных людей, а принесённая запись окончательно расставила фигуры на шахматной доске.
но лично для Василисы это ничего не меняло. она по-прежнему не могла спокойно смотреть на бывшего опера.
каждый раз, когда Каверин появлялся рядом, ей приходилось буквально заставлять себя молчать. в памяти слишком отчётливо всплывали прежние годы, обвинения, допросы, разбитая жизнь брата. иногда ей казалось, что однажды она всё-таки сорвётся. и тогда уже никто её не остановит. и эти несчастные три волосинки на его голове останутся у неё в руках
сам день ничем не отличался от десятков предыдущих. обычный. до смешного обычный.
утром Василиса, как всегда, поставила турку на плиту. пока кофе медленно поднимался густой пенкой, она стояла у окна кухни, наблюдая, как тяжёлый декабрьский снег лениво кружится между серыми домами. закурила. докурила лишь половину сигареты. что-то в последнее время никотин перестал приносить привычное успокоение. вылила остатки кофе в кружку, быстро собралась, накинула длинное чёрное пальто.
у подъезда уже ждал водитель от Кащея. Белова машинально села на заднее сиденье, назвала университет и почти всю дорогу молчала.
***
— Вась, ты вообще спала сегодня? — Наташа недоверчиво посмотрела на неё, пока они выходили из аудитории.
— а что?
— вид такой... будто всю ночь уголовный кодекс переписывала.
Белова тихо усмехнулась.
— если бы уголовный кодекс.
— опять работа?
— ага.
— давай прекращай мне, Белова! совсем себя не бережёшь. — Гафарова мотнула головой, а потом закинула руку на плечо подруги. — слушай, может ко мне на выходных? мне мама наливочку передала..
после университета её уже ждал Космос, который по счастливой случайности именно во время окончания пар оказался в районе ВУЗа.
— ну что, студентка, домой или сразу пахать?
— пахать.
— вот и я так подумал.
он тронул машину. несколько минут ехали молча.
— как голова?
Василиса коротко взглянула на него.
он спрашивал почти каждый день. будто надеялся однажды услышать другой ответ.
— лучше.
в офисе было привычно шумно. Филатов с кем-то ругался по телефону. Пчёлкин лениво листал бумаги, попутно отпуская язвительные замечания. Космос спорил с бухгалтерией.
Саша стоял у окна, курил и молча слушал всех сразу.
— Василиса, — поднял голову Белов. — иди сюда.
она подошла. на стол легла схема поставок.
— вот здесь не нравится.
Белова бегло просмотрела лист.
— потому что здесь дырка.
— где?
она ткнула карандашом.
— вот здесь. если сюда зайдут через посредника, мы потеряем процентов пятнадцать.
— предлагаешь?
Василиса уже брала чистый лист.
— сейчас.
минут через двадцать весь кабинет снова спорил.
— нет, так не пойдёт!
— пойдёт!
— не пойдёт!
— Пчёлкин, ты вообще считать умеешь?
— я считать умею лучше тебя!
— тогда считай молча.
Фил прыснул.
— может вам по пистолету дать? или вон, по сабле? хоть сюжет интереснее будет.
— молчи, — одновременно ответили Витя и Василиса.
все рассмеялись. а Белова всё равно делала по-своему.
к вечеру схема была готова.
— теперь нормально, — коротко сказала она.
— отлично. — кивнул Саша и смягченно посмотрел на сестру.
когда Василиса наконец вышла из офиса, город уже окончательно утонул в декабрьской темноте. снег продолжал идти. фонари окрашивали его в золотистый цвет.
***
каблуки привычно отбивали ритм по гранитным плитам подъезда. лифт. и снова стук каблучков. она достала ключи, подняла взгляд и замерла. дверь квартиры была приоткрыта. совсем немного. на ширину ладони. внутри сразу неприятно похолодело.
— чё за...
Белова осторожно толкнула дверь. не могла же она забыть её закрыть. не могла. да, последние месяцы она действительно жила будто в тумане. но до такой степени? нет.
первое, что ударило в нос, — запах. тяжёлый. горький. до боли знакомый. табак. одеколон. и что-то ещё. алкоголь.
в прихожей стояли чужие ботинки. слишком хорошо знакомые. сердце ухнуло куда-то вниз. она даже не успела снять сапоги. не успела закрыть дверь. не успела вдохнуть.
— ты чего там застыла, царевна? — донёсся из глубины квартиры насмешливый голос. — как неродная прям...
каждое слово будто царапало изнутри. шаги. медленные. уверенные. он даже не спешил. будто заранее знал, что ей некуда деваться.
мысль вспыхнула мгновенно. бежать. сейчас. пока ещё можно.
она резко развернулась и рванула к лестнице. не успела. он догнал её за несколько секунд. жёсткая рука обхватила талию.
— куда рванула-то, ненаглядная моя?
— пусти.
она дёрнулась. безрезультатно. хватка стала только сильнее.
— не-а.
он почти без усилия втолкнул её обратно в квартиру и захлопнул дверь. щёлкнул замок. звук оказался оглушительно громким.
— что, царевнушка... замочки поменяла, а я всё равно зашёл?
он усмехнулся. прижал её к холодной стене. склонился совсем близко.
— глупенькая ты... как котёнок слепой, ей Богу...
его дыхание коснулось её щеки.
Василиса ощутила, как внутри что-то оборвалось. любая другая на её месте, возможно, закричала бы. ударила. укусила. она тоже так сделала бы. раньше. но сейчас тело будто перестало принадлежать ей. не было ни сил, ни воздуха. после того избиения психика словно научилась одному-единственному способу защищаться. не бороться. замирать. мозг отчаянно кричал: беги. толкни его. сделай хоть что-нибудь. но руки не слушались. пальцы не могли даже сжаться в кулак. страх оказался не похож ни на что, пережитое прежде. он был вязким. тягучим. как ледяная вода, медленно заполняющая лёгкие.
перед глазами стоял не мужчина. не человек. и даже не преступник. перед ней был кто-то, кто давно переступил грань между одержимостью и безумием. и именно это пугало сильнее всего. он не пришёл за деньгами. не пришёл за информацией. не пришёл мстить так, как мстят в их мире. он пришёл за ней. и от этого становилось по-настоящему страшно.
— под «Бригаду» твою рыли? — он заглянул ей прямо в глаза, будто смакуя каждую секунду её молчания. — рыли... а кто им помогал? ты... — он нарочно растягивал слова. — а кто рыл? я рыл, царевна...
на его губах появилась довольная улыбка.
— знаешь, зачем? не из-за Белого. не из-за денег даже. деньги я и без них сделал бы. мне нужно было, чтобы они друг друга жрать начали. чтобы каждый вокруг твоего братца начал искать крысу. чтобы сделки срывались, люди отворачивались, а он сам захлёбывался в своих проблемах. чем слабее становилась "Бригада", тем легче было бы забрать всё, что плохо лежит.
он усмехнулся, медленно проведя пальцами по её щеке.
— только потом всё испортила ты.
Василиса непонимающе посмотрела на него.
— ты слишком быстро соображать начала. всё лезла не в своё дело. бумажки свои перекладывала, схемы перестраивала... Белый слушать тебя стал. я понял: пока ты рядом с ними - расшатать их уже не выйдет.
он наклонился совсем близко.
— вот тогда я и перестал. решил, что сначала надо разобраться с тобой. без тебя они опять начнут ошибаться. а ошибки в нашем деле стоят очень дорого, царевна...
Кащей поправил прядь светлых волос у виска.
— а ещё я знал, что ты перед Иванушкой своим не устоишь.. — хмыкнул бандит. — что есть там дурочка в бухгалтерии.. и что ты, царевнушка, после ваших потрахушек офисных выбор сделала правильный для нас с тобой. и вам двоим стало хуже. — губы его скользили по её щеке.
дыхание Беловой сбилось, превратившись в рваные, судорожные глотки воздуха, которые никак не хотели наполнять лёгкие. она уставилась ему в глаза, и в этот момент время будто остановилось, растянувшись в бесконечную, вязкую секунду. в его зрачках, расширенных и тёмных, она увидела всё. не просто гнев и не просто похоть — она увидела саму суть этого человека, прогнившую до основания. это было озарение, подобное вспышке молнии в ночи: она наконец поняла, что Кащей не просто бандит и не просто одержимый ею маньяк. он — бездонная пропасть, в которой нет ни капли света, ни грамма человеческого. каждое его слово, каждый жест были пропитаны гнилью, и эта гниль сейчас просачивалась в неё, отравляя изнутри.
её тело будто налилось свинцом, пальцы онемели, а в голове воцарилась та звенящая, неестественная тишина, которая бывает только перед самой страшной бурей. она не могла пошевелиться. не могла закричать. она была заперта в собственной клетке, где единственным сторожем был её собственный парализующий страх. беспомощность была абсолютной, всеобъемлющей — она чувствовала себя маленькой, раздавленной мошкой, попавшей в паутину к огромному, хищному пауку.
а Кащей, не давая ей опомниться, прильнул к её губам. жадно, резко, напористо — без права отстраниться. его поцелуй был не нежностью, а нападением, в котором смешались животная страсть и холодная, расчётливая жестокость. он вгрызался в неё, как в последний кусок, не оставляя шанса на спасение.
когда бандит на мгновение оторвался, чтобы перевести дыхание, Василиса с трудом выдавила из себя:
— перестань...
голос её был чужим, тонким и сломанным, как стеклянная ваза, упавшая с высоты.
— чего говоришь? — усмехнулся Кащей, проведя шершавым пальцем по её нижней губе. — перестать? почему? — его голос сочился ядом и насмешкой. — потому что ты так хочешь? — он снова оскалился в своей мерзкой ухмылке. — а я и так слишком долго делал по-твоему.
его глаза горели странным, пугающим огнём — в них плескался гнев, замешанный на сумасшедшем, почти болезненном обожании. он смотрел на неё как на свою собственность, как на вещь, которую наконец-то можно взять без спроса.
— и мне, царевна, надоело.
его рука стремительно нырнула под юбку, и от этого движения Василиса будто очнулась от кошмара. она вцепилась в его запястье с такой силой, что побелели костяшки — словно тонула в ледяной воде, а теперь, на последнем выдохе, её наконец достали на поверхность.
— хватит, Кащей. несмешно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно предательски дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.
мужчина ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ни капли юмора.
— а кто смеётся-то? — он перехватил её ладошку и прижал к своей небритой щеке. — я за супружеским долгом пришёл. просто чуть раньше свадьбы, — довольно хмыкнул он, и от этого звука у Василисы по спине пробежал холодок.
— каким ещё долгом? ты обдолбанный, что ли? пусти! — в ней наконец проснулась та самая Василиса, и она стала отчаянно вырываться.
— не пущу, царевна. ой, не пущу! — он резко сжал ладонью её щёки, заставляя смотреть прямо в его безумные глаза. — дрянь ты эдакая, Василиса Прекрасная... — прошипел он, и в голосе его зазвенела сталь. — ты и твои мушкетёры брата моего убили. и ты думаешь, я и это с рук спущу?!
вся его странная, парадоксальная нежность испарилась в один миг, обнажив его звериную суть. взгляд его стал диким, почти нечеловеческим, а голос превратился в глухой, гортанный рык, от которого кровь стыла в жилах.
— ошибаешься, царевна, опять ошибаешься. дурочка ты моя... — снова оскалился он. — ты сдала всех с потрохами, а я, значит, не имею права тебя даже трахнуть?
он прижал её к себе с такой силой, что она оторвалась от пола, и пока Василиса в отчаянии колотила его по плечам, пытаясь освободиться, он уже швырнул её на кровать и навис сверху, придавливая своим массивным телом.
— пусти! пусти, говорю! я не сдавала! я не делала ничего, слышишь!? — Белова изо всех сил толкала его в плечи, но он нависал над ней, как неумолимая скала, – намертво, каменно, не сдвигаясь ни на миллиметр.
— да ты что?! — зашипел Кащей. — а кто всю эту тему нарулил, чтоб Бека уничтожить?! кто догадался?! ты! ты, сучка! — его голос срывался на крик. — ты у нас одна такая хитрозадая да разумная! вся в брата своего! потому за всех и ответишь!
он гадко усмехнулся, отстранился, и в тишине квартиры зловеще загремела бляшка его ремня. этот звук был как приговор.
— остановись! хватит! — Белова отползла на кровати, вжимаясь спиной в холодное изголовье. — перестань, Костя!
он не слышал. или не хотел слышать. его уши были закрыты для её мольбы, а глаза — слепы к её ужасу.
— о, уже Костя? — хмыкнул Кащей, и в голосе его появились маслянистые, почти сладкие нотки. — продолжай, мне нравится. только хватит из себя девочку строить, царевнушка. я в своём деле хорош. понравится тебе. будешь ещё просить, чтобы не останавливался! — он довольно усмехнулся и снова двинулся к ней.
Василиса, движимая животным инстинктом самосохранения, замахнулась ногой, целясь в пах, но промахнулась и с силой ударила его в живот.
— сука! — выругался он, сгибаясь от боли на мгновение. — тебе же хуже, шалава!
он рывком схватил её за лодыжки и грубо потянул на себя, разрывая хрупкую ткань шёлковой блузки. треск разрываемого материала и стук рухнувших на пол сапожек показались ей оглушительными, как звук собственной смерти.
— пусти! ну хватит! Кащей! — вертелась Белова, и горькие, обжигающие слёзы наконец полились из её глаз. — я ничего не делала! не сдавала! это Каверин! слышишь? это мент этот бывший! он диктофон принёс! — она цеплялась за воспоминания, как утопающий за тонкую соломинку, надеясь, что это хоть как-то остановит его. — он всю инфу сливал и помогал! я же ничего не знала про Бека этого! я видела его раз в жизни, Костя!
— да мне уже похуй, знала ты или нет, — прошипел он, придушивая её за горло. его пальцы сжимались на её шее, перекрывая дыхание, и в глазах темнело. — просто заткнись, потаскуха, — прошептал он ей в лицо. — я тебе что говорил? развязаться с Иванушкой. а ты, дрянь, посмела на столе офиса ножки перед ним раздвинуть!?
— это было давно! — почти хрипела она, задыхаясь от его хватки.
— но после Нового Года, овца! — его голос был полон ядовитого триумфа. — скажи спасибо, что я ещё тогда не расправился ни с ним, ни с тобой. и ты моя, запомни! — он тряхнул её за плечи, заставляя смотреть в свои безумные глаза. — вбей в свою тупорылую башку это наконец! и не держи около себя долговязого вашего... Юпитера этого... а то я сам его уберу, поняла!? — рычал он, и каждое его слово было как удар ножом. — в лицо она мне плюнула... ну ничего, сладкая моя, щас я из тебя всю дурь выбью! — снова эта гадкая, тошнотворная улыбка.
— пожалуйста! я прошу тебя, перестань! хватит! не надо! я не хочу! — её голос сорвался на отчаянный, полный животного страха крик.
— зато я хочу, царевна. ой, как хочу. и давно хочу, — прошептал он, и его голос, пропитанный похотью и властью, был хуже любого крика.
его мерзкие руки на её теле. его тошнотворные ухмылки. порванная юбка, разорванные чулочки, трусики, которые он содрал с неё, как ненужную бумажку, — всё это исчезло, оставив после себя только унижение, боль и абсолютную, всепоглощающую пустоту.
— не надо, пожалуйста! — в последний раз крикнула Белова, но было уже чертовски поздно и бессмысленно.
Кащей довольно выдохнул, толкнувшись в ней первый раз. боль была острой, невыносимой, разрывающей её изнутри, словно раскалённый нож, входящий в самое сердце.
— так вот какая ты, царевна... — хмыкнул он, впиваясь губами в её шею, оставляя на ней свои грязные, влажные метки. — хороша... — протянул довольно, и в его голосе звучало торжество хищника, наконец настигшего свою жертву.
он ускорился, и каждое его движение было как удар, как пощёчина, как плевок в самое нутро её души. Василиса кричала, впиваясь ногтями в его плечи, пытаясь хотя бы через боль заставить его остановиться.
— мне больно! хватит, пожалуйста!
но он был глух. Кащей закрыл её рот своей огромной ладонью, и её крики превратились в глухие, истошные мычания. его вторая рука перехватила её запястья и, больно сжав, зафиксировала над головой, пригвождая к подушке.
Белова теперь только мычала — глухо, надрывно, безнадёжно. слёзы обжигали её щёки, стекая по вискам и теряясь в волосах. а внутри, где-то глубоко, там, где хранилась её душа, всё снова трескалось и рушилось, превращаясь в ледяную, бездонную пропасть. боль была не просто физической — она была метафизической, всепроникающей. она разрывала её изнутри на миллионы осколков, и каждый из них был острым, как битое стекло, вонзаясь в самую суть её существа.
он был зверем. зверем — не иначе. сквозь пелену слёз и агонии Василиса вдруг вспомнила его в начале их знакомства: странного бандита-сказочника, который сыпал загадками, был щедрым, опасным, но при этом, казалось, по-своему влюблённым в неё. он казался ей живым воплощением сказочного персонажа Кащея или фатумом, от которого невозможно убежать. но сейчас над ней был не злодей из сказок и не человек. над ней была тварь. страшная, безумная и гнилая до самых костей.
в её глазах, залитых слезами и болью, он предстал во всей своей чудовищной сути: не просто бандит, не просто мужик — он был воплощением абсолютного зла, бесформенной и тёмной сущности, которая пришла не любить, а сломать, растоптать и насладиться её страданиями. его лицо, перекошенное гневом и безумным обожанием, казалось ей маской монстра из самых страшных детских кошмаров. его руки, сжимавшие её бёдра, были как щупальца спрута, опутывающие её всё сильнее. и она не могла дышать. не могла думать. она могла только чувствовать — чувствовать, как он входит в неё, как разрывает её изнутри, как вырывает из неё всё живое, что ещё оставалось.
Белова молилась. она молилась всем богам, которых знала и не знала, всем ангелам и демонам, только бы это закончилось как можно скорее. только бы он исчез, испарился, перестал существовать. она теряла себя. каждое его движение стирало частичку её личности, превращая Василису в пустую, безжизненную оболочку. он ломал её окончательно — не тело, нет, тело было лишь инструментом, — он ломал её душу. он был зверем, не человеком. тварью — не иначе. тем, кто сломал её полностью, без остатка.
и если Василиса когда-то была ангелом — светлым, свободным, способным летать над этой грязью, — то он был тем, кто вырвал ей крылья с корнем. с кровью, с болью, с диким, садистским наслаждением. он не просто сорвал их — он вырвал их из самой плоти, оставив на месте крыльев кровавые, зияющие раны, которые никогда не заживут. она чувствовала, как её душа истекает кровью, как каждая клеточка её тела кричит от боли, но этот крик заперт внутри, потому что он заткнул ей рот и связал руки своей огромной ладонью.
а что такое вообще быть ангелом? ангелом в этом аду, где правят монстры. Василиса всегда считала себя сильной, дерзкой, способной противостоять злу. но сейчас она поняла, насколько была наивна. зло не побеждают силой — зло пожирает тебя, если ты оказываешься слишком близко. Белова оказалась слишком близко. и теперь она горела в его аду, чувствуя, как пламя пожирает её изнутри.
а Кащей чувствовал себя прекрасно. он ничего не замечал вокруг — ни её слёз, ни её мольбы, ни её боли. двигался грубо и быстро, наслаждаясь своей властью, своей силой. его тело билось об её с глухим, влажным звуком, его руки обжигали и казались такими грязными, такими липкими, будто грязь эта впиталась в самые кости. в каждом его движении, в каждом вздохе чувствовалась его гнилая, бездонная сущность. это была не просто страсть и не просто месть — это было торжество монстра, который наконец дорвался до своей жертвы.
он кайфовал. он кайфовал от её слёз, от её криков, зажатых его ладонью, от её полной и абсолютной беспомощности. в этом и раскрывалась вся его гниль — в этой способности получать удовольствие от чужой боли, в этом садистском упоении властью. он был голоден, и он утолял свой голод её страданием. его глаза горели безумным, животным огнём, и он смотрел на неё как на добычу, как на кусок мяса, который можно разорвать и сожрать. именно поэтому он раньше не трогал её всерьёз — он продумал всё наперёд и ждал. ждал, когда она будет сломлена, когда она будет уязвима, когда она будет полностью в его власти. и сейчас этот момент настал.
— моя царевна... — вздыхал он, чувствуя кульминацию, и в голосе его звучала звериная, хищная нежность. — моя сука навечно...
он конвульсивно содрогнулся, в последний раз сжимая её в своих объятьях, и замер. тишина наступила оглушительная, звенящая, полная какого-то неестественного, почти потустороннего спокойствия. Кащей отстранился, и его тело перестало быть её клеткой. он встал с кровати, и в комнате стало холодно, пусто и страшно.
Василиса взвыла. так взвывают раненные зверушки — негромко, надрывно, с какой-то первобытной, животной безнадёжностью. так взвывают умирающие жертвы, которые уже не надеются на спасение. она свернулась калачиком, поджав колени к груди, и прижала кулак к губам, чтобы заглушить этот душераздирающий звук. из носа потекла кровь — тонкая, алая струйка, которая оставляла на подушке красные, как лепестки роз, пятна. давление подскочило, как это часто бывало в последнее время из-за слабых сосудов, которые, опять же, были результатом травм, нанесённых этим чудовищем.
— ой да ладно, — фыркнул Кащей, застёгивая ремень. — чё ты целку строишь из себя? с Иванушкой поди извивалась вся, — его голос был презрительным и равнодушным, будто он только что не сломал её, а выпил чашку чая.
Кащей потянулся к пиджаку, залез в карман, и Василиса услышала, как звякнул металл. он грубо схватил её за руку, разжав её судорожно сжатые пальцы.
— ниче-ниче, — сказал он с той же тошнотворной ухмылкой. — стерпится-слюбится, благоверная моя.
и он надел на её дрожащий, почти безжизненный пальчик кольцо. оно было дорогим и тяжёлым — с каменьями, стоившими, наверное, целого состояния, и из чистого, отполированного золота. но Василиса не чувствовала его красоты. она чувствовала только тяжесть. тяжесть, которая давила на её палец, как кандалы, как цепи, как несмываемое клеймо рабыни.
— а попытаешься снять – гвоздём вколочу, — тут же грубо добавил он. — точно навеки.
и безжалостно шлёпнул её по ягодицам, словно ставил точку в этой сделке. рука Беловой безмятежно рухнула на кровать — безвольная, чужая, не принадлежащая ей. кольцо впилось в её пальчик и сжимало его так, будто это были не драгоценные камни, а гвозди, колючки, шипы, облитые ядом змеи или кислотой. всё сразу.
кольцо село на палец, а почему-то сжимало шею, душило её, как удавка. и тяжесть его была не от камней. нет, далеко не от камней. тяжесть эта была от его власти, от его грязи, от той печати, которую он наложил на её тело и душу.
хлопнула входная дверь. он ушёл. ушёл и забрал с собой последнее живое, что оставалось у Василисы. она лежала неподвижно, глядя в потолок ничего не видящими глазами, и чувствовала, как из неё уходит тепло, как стынет кровь в жилах, как пустеет каждая клеточка её тела.
Белова закрыла глаза. и перед ней сразу же возникло его лицо — перекошенное гневом и безумием, с этим странным, болезненным смешением одержимости и нежности. его глаза, его губы, его руки — всё это прожигало её изнутри, оставляя на душе глубокие, незаживающие шрамы. она открыла глаза, пытаясь прогнать это видение, и на мгновение ей представилось, что она лежит не на своей кровати, а в огромном, тёмном болоте. в пучине страданий, боли и мучений, которая засасывала её с каждым вздохом всё глубже и глубже. в этом болоте не было дна, не было берегов, не было выхода. Василиса тонула в нём, чувствуя, как грязь забивает нос, рот, лёгкие, как она заполняет её изнутри, превращая в такое же тёмное, безжизненное существо.
и теперь карабкаться, цепляться за какие-то соломинки, бултыхаться в этой жиже впервые за долгое время не хотелось. совсем не хотелось. ей хотелось утонуть окончательно. навсегда. навеки. стать мёртвой сукой — но только ничьей. не Кащея, не кого-либо ещё. просто пустотой. просто тишиной.
Василиса лежала неподвижно, и внутри неё всё ломалось. ломалось с противным, хрустящим звуком, как сухие ветки под ногами. ломалось всё: её вера, её надежда, её будущее. она чувствовала, как от неё откалываются кусочки, падают в пустоту и исчезают навсегда. её душа была похожа на зеркало, разбитое вдребезги — осколки разлетелись в разные стороны, и собрать их уже невозможно. вместо отражения в этих осколках она видела только пустоту, только боль, только его лицо.
Белова хотела умереть. это была не просто мысль — это было физическое, осязаемое желание, которое переполняло её, как вода переполняет чашу. она хотела исчезнуть, раствориться, перестать быть. потому что быть — это значит чувствовать эту боль. а Василиса больше не могла чувствовать. она больше не могла быть.
и в этой кромешной темноте, в этом болоте отчаяния, она осталась совсем одна. навечно. ничья. просто Василиса, ангел без крыльев, который упал слишком высоко и разбился о камни.
она смогла заставить себя подняться с кровати только тогда, когда за окном уже давно рассвело. вернее, рассвет давно прошёл. день почти догорел. сумерки медленно, лениво подползали к окнам, окрашивая комнату в холодный сизый цвет, а Белова всё это время лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами. не спала. и не бодрствовала. просто существовала. будто вместе с ночью умерла и какая-то часть её самой.
в ванную Василиса вошла почти механически. повернула кран. из душевой лейки хлынула горячая вода. почти кипяток. такой, что кожа мгновенно покраснела, но Белова даже не дрогнула. наоборот. повернула вентиль ещё сильнее. будто надеялась, что вода сумеет сделать невозможное. смыть. стереть. вернуть всё обратно.
пар густыми клубами заполнял маленькую ванную комнату, оседая на зеркале, на кафеле, на её ресницах. воздух становился тяжёлым, влажным, почти невыносимым для дыхания.
а она всё стояла под этим обжигающим потоком. не двигаясь. пока наконец не потянулась за мочалкой. сначала ладони. она тёрла их долго. до красноты. до саднящей боли. до ощущения, что верхний слой кожи вот-вот останется на грубой ткани. потом запястья. предплечья. плечи. шею. ключицы. живот. ноги. снова руки. снова шею. ещё сильнее. ещё ожесточённее. словно грязь могла въесться в кожу. словно её действительно можно было оттереть.
но сколько бы Василиса ни проводила мочалкой по телу, ощущение не исчезало. наоборот. оно будто становилось только отчётливее. не снаружи. внутри. где-то глубоко, под рёбрами. там, куда не добиралась ни вода, ни мыло, ни собственные отчаянные руки. эта грязь не сидела на коже. она въелась в память. в душу. в дыхание. она была похожа на тёмное пятно, которое расползается по белой ткани всё дальше, сколько ни пытайся его замыть. чем сильнее трёшь — тем шире становится развод.
слёзы текли сами собой. смешивались с горячей водой. она уже не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. только продолжала тереть. до боли. до жжения. до дрожи в руках. пока наконец мочалка не выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком не упала на кафель.
Василиса медленно сползла по стене вниз. обняла колени. уткнулась в них лбом. и заплакала. беззвучно. надрывно. так, словно внутри рвалось что-то огромное. ей казалось, что вместе с этим плачем из неё выходит всё. страх. боль. отчаяние.
но становилось только тяжелее. потому что оставалось самое страшное. она больше не чувствовала себя собой. собственное тело вдруг стало чужим. будто это вовсе не её руки. не её плечи. не её лицо. словно кто-то насильно поселил её сознание в изношенную оболочку, к которой она не имела никакого отношения. хотелось выбраться из самой себя. расстегнуть невидимую молнию. снять эту кожу, как старую одежду. бросить на пол. растоптать. сжечь. и никогда больше не видеть.
когда вода наконец перестала шуметь, Белова медленно подошла к запотевшему зеркалу. провела ладонью по стеклу. из мутной белизны постепенно проступило отражение. и она невольно отшатнулась. на тонких запястьях темнели тяжёлые синяки. на шее алели следы грубых пальцев. под ключицей проступали багровые кровоподтёки. она смотрела на них долго. очень долго. и ей казалось, что видит перед собой совершенно незнакомую девушку. не ту Василису, которая ещё вчера смеялась в офисе. спорила, шутила, строила планы. перед ней стоял кто-то другой. измученный. опустошённый. потухший.
её затрясло. не от холода. от бессилия. от ненависти. такой сильной, что она уже переставала понимать, кому именно эта ненависть предназначалась. себе. ему. всему случившемуся.
рука поднялась сама. кулак со всей силы врезался в зеркало. оглушительный треск. стекло мгновенно пошло паутиной и осыпалось вниз десятками острых осколков. костяшки рассекло. на белую раковину одна за другой упали тяжёлые капли крови. но боли Василиса почти не почувствовала. эта боль была слишком маленькой. слишком человеческой. по сравнению с тем, что творилось внутри.
Белова тяжело опёрлась ладонями о раковину, глядя на своё отражение, теперь раздробленное на десятки неровных стеклянных осколков. в каждом — её лицо. и ни в одном — прежней Василисы.
губы дрогнули. голос сорвался почти на шёпот.
— ненавижу...
одно слово. хриплое. разбитое. и уже невозможно было понять, кому оно принадлежало. ему. себе. или всему миру, который позволил этому случиться. потому что в ту минуту разницы для неё уже почти не существовало.
Василиса медленно осела на холодный кафель, будто ноги вдруг перестали помнить, как держать человеческое тело. подтянула колени к груди, обхватила их дрожащими руками и уткнулась лбом в мокрую кожу. кровь с разбитых костяшек лениво стекала по пальцам, срывалась тяжёлыми каплями на пол, пачкала бледные ноги. несколько алых полос протянулись по золотому кольцу, забившись между крошечными и покрупнее камнями. словно даже кровь теперь принадлежала Кащею. где-то в ступни впились мелкие осколки разбитого зеркала. наверное, было больно. наверное. но эта боль существовала где-то очень далеко. настолько далеко, что Василиса её уже не чувствовала.
она чувствовала только другое. то, что разрывало изнутри. и вдруг всё, что она так отчаянно удерживала в себе последние сутки, сорвалось. Белова заплакала. не тихо. не украдкой. не так, как плачут взрослые люди, стараясь никому не мешать. она рыдала. громко. навзрыд.
грудь болезненно сжималась, воздуха катастрофически не хватало, плечи мелко тряслись, а лицо всё сильнее пряталось между коленями, словно она хотела исчезнуть. раствориться. стать меньше. совсем маленькой. чтобы никто больше не смог до неё дотянуться. чтобы никто никогда больше её не коснулся.
слёзы текли без остановки. она даже не пыталась их вытирать. не было сил. да и зачем? будто вместе с ними наружу вытекало всё то отчаяние, которое уже не помещалось внутри.
— господи... — сорвалось с её губ едва слышно.
и снова всхлип. потом ещё один. и ещё. она не знала, сколько так просидела. минуты. часы. время перестало существовать. осталась только пустота. страшная. огромная. такая, в которой невозможно услышать даже собственное сердце.
и именно тогда, когда внутри, казалось, уже совсем ничего не осталось... сквозь эту бесконечную темноту неожиданно пробилась одна-единственная мысль.
Витя.
не лицо Кащея. не разбитое зеркало. не кровь на руках.
именно Витя.
так ясно. так отчаянно. перед глазами почти сразу всплыла его улыбка. та самая — немного упрямая, чуть виноватая, всегда тёплая. его спокойные глаза. большие ладони. руки, в которых она всегда почему-то чувствовала себя в безопасности. наверное, единственный человек на всём белом свете, рядом с которым ей никогда не приходилось быть настороже. рядом с ним можно было просто выдохнуть. не думать. не бороться. не ждать удара.
она вдруг с такой мучительной ясностью поняла, что сейчас отдала бы всё. абсолютно всё. лишь бы оказаться в его объятиях. не говорить ни слова. не объяснять. не оправдываться. просто прижаться лбом к его груди, вдохнуть знакомый запах табака, морозного воздуха и одеколона, почувствовать, как его ладонь осторожно ложится ей на затылок, а губы бархатно шепчут: «я рядом, золотая моя». и тогда, может быть, на несколько минут стало бы не так страшно.
потому что Витя всегда был её тихой гаванью. тем самым человеком, рядом с которым мир переставал рушиться. её спасательным кругом. её последним убежищем. её домом. и именно поэтому к нему было нельзя. теперь — особенно нельзя.
потому что, если он увидит её сейчас, если посмотрит своими внимательными, невозможными глазами... он всё поймёт. абсолютно всё. и тогда он убьёт Кащея. без раздумий. без шанса остановиться. а следом, возможно, погибнет и сам. эта мысль ударила сильнее любого кулака.
Василиса резко прижала ладони к лицу, пытаясь задушить новый приступ рыданий. и именно в этот момент она окончательно поняла — больше всего на свете ей хотелось к Вите. и именно к нему она теперь не могла прийти, наверное, никогда.
когда рыдания наконец начали стихать, Василиса всё равно не нашла в себе сил подняться. спальня существовала где-то совсем рядом. за стеной. в нескольких шагах. но для неё теперь это была не спальня. это было место, в котором закончилась прежняя жизнь. место, куда она не могла заставить себя даже посмотреть. там осталась кровать. остались разорванные вещи. остался воздух, которым, казалось, невозможно было дышать. нет. туда она больше не войдёт. пока не сможет.
а сможет ли вообще — Белова не знала.
она так и сидела на холодном кафеле ванной комнаты, прислонившись затылком к стене. вода давно остыла, пар исчез, кровь на костяшках подсохла тонкой бурой коркой, а маленькие осколки стекла продолжали впиваться в ступни всякий раз, когда она чуть шевелилась. но боли почти не было. вернее, была. только совсем не там.
время исчезло. оно словно перестало существовать. утро ли сейчас. день. или уже снова ночь. она не знала. да и не хотела знать. всё вокруг потеряло смысл. будто вместе с разбитым зеркалом рассыпалось и само ощущение жизни.
она сидела неподвижно. так неподвижно, словно постепенно сама превращалась в часть этой ванной комнаты. в холодный кафель. в осколки. в тишину.
из этого вязкого оцепенения её выдернул только надрывный звонок телефона. он резал тишину настолько резко, что Василиса невольно вздрогнула всем телом. несколько секунд она просто слушала. потом медленно поднялась. ноги слушались плохо. каждое движение давалось так, будто тело принадлежало кому-то другому. звук доносился из прихожей. из кармана пальто, которое Кащей безжалостно стянул с неё и бросил на пол.
она долго смотрела на телефон, прежде чем ответить. прочистила пересохшее горло. попыталась сделать вдох глубже. и только потом нажала кнопку.
— алло...
— доброе утро! ну чё, крёстная, собираешься там?
голос Космоса прозвучал неожиданно живо. по-домашнему. как всегда — мягче, чем со всеми остальными. словно он заранее улыбался.
Василиса не сразу поняла смысл сказанного.
— куда?..
на том конце наступила короткая пауза.
— ты чего, Василёчек? совсем заработалась? или загуляла? сегодня же крестины. Ваньку крестим. ну и себя заодно.
она медленно повернулась к окну кухни. за стеклом было светло. утро. настоящее утро. получается провела она так почти двое суток. одну ночь. потом целый день. потом ещё одну ночь. время всё это время просто перестало для неё существовать.
— а.. — голос прозвучал глухо. — да...
— я за тобой заеду.
— хорошо.
она закрыла глаза.
— только... не торопись.
Космос будто уловил что-то странное в её интонации. но не стал давить.
— понял. — хмыкнул он.
связь оборвалась.
Василиса ещё долго смотрела на потухший экран телефона. сегодня были крестины маленького Ванечки. эта мысль совсем недавно вызвала бы у неё улыбку. ведь именно её почти единогласно выбрали крёстной. самую надёжную. самую ответственную. самую достойную, как сказал Саша. а крёстным отцом по такому же принципу стал Валера. потому что, по общему мнению, только лучших тёть и дядь повышают до крёстных. а в их случае — ещё и единственных крещёных.
тогда Белова смеялась. теперь ей казалось, что всё это происходит с кем-то другим.
собиралась она почти автоматически. не думая. не рассматривая своё отражение. только выполняя привычные действия одно за другим. открыть шкаф. достать платье. застегнуть молнию. повязать платок. нанести тон. ещё слой. ещё. плотнее. скрыть красноту глаз. скрыть бессонницу. скрыть всё. но никакая косметика не могла убрать то, что поселилось внутри.
она смотрела на своё отражение и думала лишь об одном: если разбитую фарфоровую куклу аккуратно склеить, трещины всё равно останутся. просто издалека их будет хуже видно.
и сегодня ей очень нужно было, чтобы никто не подошёл слишком близко.
— привет.
она первой открыла дверь машины. даже улыбнулась. правда, улыбка получилась слишком аккуратной. будто чужой. потому что Белова раз и навсегда чётко решила, что ни при каких условиях никто не узнает об этом ужасе, который ей пришлось пережить. ни за что.
— привет.
Космос внимательно посмотрел на неё. и сразу понял: что-то не так. не потому что глаза покраснели. не потому что лицо стало бледнее. нет. дело было совсем в другом. Василиса всегда входила в помещение так, словно вместе с ней входила жизнь. сегодня рядом с ней будто шла одна только усталость.
— всё хорошо?
— отлично.
она даже усмехнулась. слишком быстро.
— я сегодня крёстной стану, Кос. прикинь, да?
он продолжал молча смотреть.
— это я... наверное... после наливки. Наташкины родители такую привезли...
она беспечно махнула рукой. перемотанной бинтом рукой с разбитым костяшками.
— вот. нож соскользнул. — тут же сказала Белова.
Космос тихо повторил:
— соскользнул...
сам себе. не веря ни одному слову. но спорить не стал. вместо этого улыбнулся. очень спокойно.
— а платок красивый. тебе идёт.
Василиса машинально коснулась шёлковой ткани.
— спасибо.
она улыбнулась ещё раз. и Космос улыбнулся в ответ. хотя где-то глубоко внутри у него уже появилось тяжёлое, почти физическое ощущение: с ней случилось что-то очень плохое. и самое страшное было даже не это. самое страшное — она снова решила, что должна пережить это одна.
***
храм Воскресения Христова в Сокольниках встретил их величественной тишиной. не той тишиной, что давит на уши, а совсем иной — глубокой, почти живой. такой, в которой каждый невольно начинал говорить вполголоса, а собственные шаги казались слишком громкими.
высокие своды уходили куда-то в бесконечность. золотые купола сияли мягким светом, отражая десятки горящих свечей. от старинных росписей невозможно было отвести взгляд: лики святых будто наблюдали за каждым вошедшим с удивительным спокойствием, в котором не было ни осуждения, ни жалости — только бесконечное понимание.
в воздухе стоял густой аромат ладана и воска. тот самый запах, который невозможно спутать ни с чем другим. запах храма. запах чего-то вечного. запах, напоминающий человеку, насколько он мал перед Богом.
само Таинство проходило неспешно. священник читал молитвы ровным, глубоким голосом. слова древних церковных песнопений медленно поднимались под самый купол, растворяясь где-то высоко-высоко, будто достигая самого неба.
Ванечка, ко всеобщему удивлению, вёл себя спокойно. пока другие малыши капризничали, вертелись или плакали, он только внимательно разглядывал золотые кресты, длинную седую бороду батюшки да пламя свечей, будто пытался понять, куда его сегодня привели взрослые. на руках у Василисы ему было удивительно спокойно. он лишь крепче сжимал крохотными пальчиками её палец и иногда смешно моргал своими большими глазами.
и только когда батюшка осторожно трижды погрузил малыша в прохладную купель, Ванечка звонко расплакался. совсем ненадолго. через несколько минут вновь успокоился, доверчиво прижавшись к плечу своей новоиспечённой крёстной матери. Василиса осторожно покачивала его, почти машинально шепча что-то ласковое.
и всё-таки как же удивительно устроена жизнь. совсем недавно она сама ещё казалась ребёнком. а теперь маленький человек навсегда станет частью её судьбы. теперь за него придётся молиться. переживать. помнить. любить. не потому, что так велит обряд. а потому что именно так и становятся семьёй. по душе.
когда церемония подошла к концу, батюшка поздравил молодых родителей, благословил крёстных.
теперь Ванечка был крещён. как и его отец с матерью. как и Космос. как и Витя. все пятеро в этот день приняли Крещение, словно начиная какую-то новую страницу собственной жизни.
никто тогда ещё не знал, насколько тяжёлой она окажется.
постепенно люди начали расходиться по храму. кто-то прикладывался к иконам. кто-то покупал свечи. кто-то тихо переговаривался между собой.
а Василиса осталась стоять неподвижно. перед огромным распятием. перед старинными образами. перед сотнями дрожащих огоньков.
она долго смотрела на лик Христа. на Его глаза. на терновый венец. на раскинутые в вечной муке руки. вдыхала густой запах ладана. и впервые за последние двое суток почувствовала не покой. нет. слишком глубока была её боль для покоя. она почувствовала возможность эту боль наконец не прятать. хотя бы перед Тем, от Кого невозможно ничего скрыть.
Господи...
мысль родилась сама собой. без слов. без молитвы. без заученных церковных текстов. просто крик души.
за что?
Господи...
за что мне это? чем я заслужила? что сделала такого? почему именно так?
в груди снова болезненно сжалось. казалось, сердце превратилось в тяжёлый камень.
Василиса смотрела на распятие, а огоньки свечей отражались в её влажных глазах.
ей вдруг показалось, что человек приходит к Богу вовсе не тогда, когда счастлив. счастливые редко ищут ответы. они просто живут. а вот когда жизнь ломает человека пополам, когда земля уходит из-под ног, когда кажется, что внутри уже ничего не осталось, кроме пустоты, — тогда взгляд сам поднимается вверх. не потому, что вера становится сильнее. потому что больше не к кому. потому что человеческих сил уже недостаточно. потому что боль оказывается такой огромной, что удержать её внутри одному невозможно.
"если Ты есть..." - почти беззвучно подумала она.
"просто помоги мне пережить это."
не наказать. не отомстить. не вернуть прошлое. только пережить. не сломаться окончательно. потому что самой у неё уже не получалось.
— Василиска... — тихий голос Кати осторожно вывел её из этого оцепенения. Белова медленно повернула голову. — ты чего, родная?
— а?.. — она словно не сразу вспомнила, где находится. потом едва заметно пожала плечами. — да... не знаю...
ещё раз посмотрела на иконы.
— смотрю...
Катя ласково улыбнулась. так улыбаются только крёстные матери. или вторые мамы.
— пойдём лучше свечку за здравие поставим.
она мягко взяла крестницу за ладонь. по странной иронии судьбы Василиса теперь сама стала чьей-то крёстной матерью. но именно сейчас ей самой отчаянно хотелось снова почувствовать себя ребёнком. тем, которого кто-нибудь просто возьмёт за руку. и скажет, что однажды всё обязательно станет легче.
под торжественный, густой перелив церковных колоколов вся компания неспешно вышла на широкое крыльцо храма.
декабрь встретил их колючим морозом. холодный воздух мгновенно защипал щёки, дыхание стало густым белым паром, а под ногами весело заскрипел свежий снег. над золотыми куполами лениво кружились редкие снежинки, солнце отражалось в крестах так ярко, что на мгновение приходилось щуриться.
Василиса, как и все, остановилась на самой верхней ступени. обернулась. долго смотрела на храм, будто стараясь запомнить это странное чувство тишины, которое впервые за последние сутки хоть немного приглушило внутренний крик. потом медленно перекрестилась. тихо. почти незаметно. и только после этого подошла к остальным.
— вот, Ванечка... — с улыбкой произнесла Татьяна Николаевна, ласково поправляя малышу зимний комбинезончик. — теперь полноценный человек у нас.
Оля осторожно покачивала сына на руках, тот сонно хлопал ресницами, совершенно не понимая, сколько внимания сегодня досталось его маленькой персоне.
первым к Василисе подошёл Валера.
— ну что, кума? — расплылся он в своей широкой, доброй улыбке. — поздравляю.
— поздравляю, кум.
она ответила такой же искренней улыбкой. они крепко обнялись, по-дружески коснувшись щеками друг друга.
— теперь официально родственники, получается, — довольно заключил Фил.
— не отвертишься теперь, — тихонько усмехнулась Василиса.
— даже не собирался.
следом к ним подошла Тома.
— поздравляю вас обоих!
— спасибо, Томочка.
снова объятия. снова улыбки. снова это редкое ощущение, будто жизнь хоть ненадолго стала нормальной.
чуть поодаль уже переговаривались Космос с Витей.
— ну чё? — первым произнёс Пчёлкин.
— чё... поздравляю.
Космос крепко пожал ему руку. по-мужски. без лишних слов.
— поздравляю.
несколько секунд оба молчали. потом Витя неожиданно усмехнулся.
— слышь... ты извини, что тогда.
Космос вопросительно поднял брови.
— Таньку у тебя отбил.
Холмогоров только коротко хмыкнул.
— да ладно, это ты меня прости, что я тебе тогда нос сломал.
Витя усмехнулся и уже через секунду они крепко обнялись. по-братски. так, как умеют только люди, пережившие вместе слишком многое.
— ласточка...
Саша мягко притянул сестру к себе.
— поздравляю.
— и тебя. — она поцеловала брата в щёку. совсем легко. — ну как ощущения?
Белый задумался буквально на мгновение. потом посмотрел на храм за спиной.
— благодать... — улыбнулся. — по-другому и не скажешь.
Белова тоже невольно подняла глаза к золотым куполам. наверное, именно так это чувство и называлось. благодать. та самая, что ненадолго накрывает человека, даже если внутри него давно идёт война.
— Олечка, — Василиса уже тянулась к Оле.
потом были мама. Катя. Елизавета Андреевна. объятия. поздравления. улыбки. слова. такие простые. такие нужные.
Космос обернулся к храму и не умело, но старательно перекрестился.
— справа налево, чукча. — шепнул ему Валера.
— это кто тебе такое сказал? — с искренним недоумением спросил Холмогоров, и Василиса тихо прыснула. а Филатов уже отошёл к жене. — ну чё, крёстная? — широко улыбнулся Космос, обращая на неё внимание. — поздравляю, Василёчек.
— поздравляю.
она привычно поцеловала его в щёку, почувствовав и его губы на своей щеке.
— ну как оно?
Космос задумчиво почесал затылок.
— как заново родился...
потом внимательно посмотрел на неё. на тонкий шёлковый платок, аккуратно повязанный поверх светлых волос. совсем невзначай поправил слегка завернувшийся воротник её шубки. движение получилось настолько естественным, что никто бы и внимания не обратил. никто. кроме самого Космоса.
ему почему-то всегда хотелось убедиться, что ей тепло. что она не простудится. что ей удобно. сам он давно перестал задумываться, почему именно рядом с Василисой подобные мелочи вдруг становились такими важными.
— не замёрзла?
— совсем нет.
она мягко улыбнулась. и машинально поправила лацкан его пальто.
— а ты застегнись получше.
Холмогоров усмехнулся.
— есть, Василиса Николаевна.
она тихо рассмеялась.
не поздравить Витю было бы странно. не поздравить человека, который сегодня тоже принял Крещение, — неправильно. да и он не мог пройти мимо неё. как не мог уже много лет.
— поздравляю...
Василиса улыбнулась первой.
Витя подошёл почти сразу. осторожно. будто каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. он мягко притянул её к себе. совсем ненадолго. хотя самому хотелось задержать эти объятия ещё хотя бы на несколько секунд. хотя бы почувствовать, что она рядом.
— поздравляю...
он посмотрел ей прямо в глаза. улыбнулся.
— платочек красивый. тебе очень идёт.
— спасибо.
она снова улыбнулась. той самой спокойной улыбкой, которую уже научилась надевать почти без усилий. как маску.
— но тонкий. не замёрзла?
— нет.
она привычно отмахнулась. слишком быстро. слишком легко.
Витя нахмурился почти незаметно. что-то внутри неприятно кольнуло. он снова посмотрел на неё. теперь внимательнее. какая-то незнакомая пустота в её взгляде.
и вдруг рукава её шубы и платья чуть сдвинулись. совсем немного. этого оказалось достаточно. под белой кожей отчётливо проступил тёмный, почти чёрный след. пальцы Вити сами потянулись к её запястью. очень бережно. он осторожно взял её ладонь. поправил сползший рукав, скрывая синяк от чужих глаз. пальцы его непроизвольно сжались крепче. челюсть напряглась.
— хватал тебя кто-то...
это прозвучало вовсе не как вопрос. он уже знал ответ. вернее чувствовал.
Василиса почти незаметно вздрогнула. но лицо осталось спокойным. она медленно высвободила свою руку. так же осторожно, почти мягко. не желая причинить ему ещё больше тревоги.
— тебе показалось.
улыбнулась. слишком спокойно.
именно поэтому он не поверил ни единому слову. совсем. Витя уже открыл рот, собираясь спросить ещё хоть что-нибудь.
но в этот момент их окликнули.
— Василис! Вить! встаньте кучнее!
Макс уже возился с фотоаппаратом, пытаясь собрать всех в один кадр.
— ну давайте! пока никто не разбежался!
все дружно начали подтягиваться друг к другу.
Василиса привычно улыбнулась. снова. только теперь уже для фотографии.
а Витя заметил, что улыбалась она одними губами.
а внутри всё ещё было тихо. страшно тихо. словно после страшной бури море внезапно замерло. но не потому, что стало спокойно. а потому, что сил штормить больше уже не осталось.
— не забываем! — громко напомнила Оля, пока все ещё не начали расходиться по церковному двору. — в субботу все у нас!
— это приказ? — со смешком бросил Валера.
до Нового года оставалось всего шесть дней. шесть коротких декабрьских дней — если считать сегодняшний.
Москва уже жила ожиданием праздника. на площадях всё ярче переливались гирлянды, возле магазинов одна за другой вырастали пушистые ели, пахнущие морозом и смолой, а витрины давно утонули в серебристом дожде, стеклянных шарах и разноцветных огнях. вечерами снег отражал это бесчисленное количество лампочек так, что весь город казался наряднее и теплее, чем был на самом деле.
и Новый год всей компанией решили встречать у Саши с Олей. по-семейному. шумно. тесно. так, как и должно быть.
— Василёчек, тебя подвезти?
Космос снова оказался рядом. совершенно естественно. будто это само собой разумелось. он молча подставил локоть.
— аккуратно. скользко.
Белова подняла глаза. на секунду задержала взгляд на его лице. и всё-таки улыбнулась. по-настоящему. пусть совсем чуть-чуть.
— если нетрудно... подвези.
— да хорош тебе, — фыркнул Холмогоров, будто она сказала какую-то глупость. — какие трудности?
он дождался, пока она возьмётся за его локоть, и только потом медленно повёл её по обледеневшим ступеням.
— мне только в радость.
Василиса ничего не ответила. лишь крепче ухватилась за его руку.
со стороны всё выглядело совершенно обыденно. просто друг помогает подруге не поскользнуться. и только сам Космос поймал себя на том, что невольно подстраивает шаг под её походку. идёт медленнее обычного. следит, чтобы ей было удобно. чтобы не оступилась. чтобы не замёрзла. такие мелочи давно стали для него привычными. настолько привычными, что он уже почти перестал замечать, как естественно ему хотелось заботиться именно о ней.
а Белова просто позволила себе несколько минут ни о чём не думать. не вспоминать. не возвращаться туда, где всё ещё было слишком больно. хотя бы до тех пор, пока рядом шёл человек, который ничего не спрашивал. и за это она была ему бесконечно благодарна.
***
Василиса вернулась в квартиру в куда более лёгком расположении духа, чем в последние дни. зимняя сессия была закрыта. все экзамены, все ночные зубрёжки, все эти бесконечные часы, проведённые над конспектами с красными от напряжения глазами, — всё осталось позади. и, к собственному удивлению, Белова справилась уже к двадцать седьмому декабря. последний экзамен остался позади, преподаватель сухо поставил в зачётке очередную пятёрку, Наташка радостно повисла у неё на шее, поздравляя, а сама Василиса лишь устало улыбнулась. радоваться по-настоящему сил не осталось, но хотя бы одна тяжесть с её плеч сегодня всё-таки свалилась.
квартира на Кутузовском проспекте — та самая, которую домом Белова никогда не назовёт, — встретила её привычной, давящей тишиной. в этой тишине было что-то зловещее, будто само пространство затаило дыхание в ожидании неминуемой катастрофы. дверь в спальню была плотно закрыта — Белова не спит там. и никогда не ляжет в ту кровать. даже не сядет на краешек. слишком много боли связано с той комнатой. ночи она проводит на диване в гостиной, свернувшись калачиком, как испуганный зверёк, и стараясь не думать о том, что когда-то эта квартира казалась ей чем-то хорошим.
собственно, в гостиную она и прошла первым делом — сбросила пальто на ходу, оставив его висеть на спинке стула, и босиком ступила на мягкий ворс ковра. гостиная встретила её полумраком, серым декабрьским светом, пробивающимся сквозь плотные шторы. на кофейном столике, заваленном журналами, конспектами и учебниками, стояли две коробки. одна — небольшая, но увесистая, обтянутая матово-белой бумагой с золотистым тиснением. вторая — точно поменьше, изящная, перевязанная атласной лентой. а сверху — обычный белый конверт, без подписи, без марки.
и тело сразу, ещё до того, как она успела осознать происходящее, прошибла мелкая, противная дрожь. та самая дрожь, которая всегда предшествует беде. потому что Василиса наперёд знала, от кого это всё. знала, как знает животное приближение грозы. от этого знания внутри всё оборвалось и провалилось куда-то вниз, в липкую, холодную пустоту.
дрожащими пальчиками — они тряслись так сильно, что она едва могла удержать конверт — Белова разорвала бумагу и развернула сложенный вдвое лист. бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками. а поверх — корявый, но каллиграфично выверенный почерк человека, который привык, чтобы его читали и боялись.
«29 декабря, 15:00. ЗАГС...»
ни обращения. ни подписи. только место. только время. как будто речь шла не о человеческой судьбе, а о какой-то назначенной встрече.
Василиса нахмурилась, вчитываясь в эти буквы. они плыли перед глазами, расплывались, будто их начертили на воде. она резко откинула бумажку, словно та обжигала пальцы, и снова перечитала про себя. двадцать девятое декабря. ЗАГС. это был абсурд, безумие, насмешка. но она знала — с Кащеем не шутят.
её руки потянулись к первой коробке, той, что побольше. она открыла крышку, и внутри, на шуршащей папиросной бумаге, лежало свадебное платье. белоснежное, воздушное, расшитое мельчайшими стразами и кружевом. оно было идеальным. будто сшито специально для неё — по меркам, по фигуре, по всем её девичьим мечтам. только вот мечты эти были не о Кащее. совсем не о нём.
Василиса смотрела на это платье, и внутри неё всё сжималось в тугой, болезненный ком. она видела себя в нём — невестой. но не счастливой, сияющей, а застывшей, как восковая кукла, с пустыми глазами и мёртвой улыбкой. она видела, как это белое кружево будет обнимать её тело, как будет струиться по ногам, как будет шелестеть при каждом шаге. и этот шелест будет похож на звук цепей. на звон кандалов. на шёпот смерти.
вторая коробка оказалась меньше. туфли — изящные, на высокой шпильке, тоже белоснежные, с жемчужным шитьём. они стояли на своих атласных подставках, как маленькие, хрупкие башни. и Василиса вдруг представила, как будет идти в них. как эти шпильки будут впиваться в пол, как каблуки будут выбивать ритм её похоронного марша. потому что иного пути для неё не было.
всё было предусмотрено. до последней детали. словно кто-то уже давно решил её жизнь за неё.
желудок болезненно свело. стало трудно дышать. она смотрела на этот ослепительно белый цвет — символ чистоты, счастья, новой жизни. и ей хотелось только одного — чтобы всё это исчезло. сгорело. растворилось. чтобы никогда не существовало.
телефон зазвонил резко, пронзительно, разрывая звенящую тишину квартиры. Белова взяла трубку, не глядя на экран, — она и так знала, кто на том конце. знала по какой-то животной, интуитивной уверенности, которая редко её подводила.
— видела? — раздался в динамике его голос. хриплый, довольный собой до омерзения. голос человека, который привык получать всё, что захочет. голос, от которого Василису передёрнуло, а по спине пробежал тот самый липкий, ледяной холодок, который она теперь ассоциировала только с ним.
— что за бред?.. — спросила она глухо, и собственный голос показался ей чужим – тонким, надломленным, как струна, которая вот-вот лопнет.
— не бред, а свадебку играем, царевна, — ответил Кащей, и в голосе его зазвучали маслянистые, почти ласковые нотки, от которых становилось ещё страшнее. — коль не придёшь – найду и притащу за волосы.
и его голос стал твёрже, стальнее, в нём зазвенел металл — тот самый металл, которым он всегда говорил, когда не терпел возражений.
— послезавтра утром придут к тебе тёти. причешут да личико твоё размалюют. не пустишь или откажешься – сам лико твоё разукрашу. только тебе, царевна, больно будет, — усмехнулся он, и в этой усмешке слышалась неприкрытая, звериная угроза.
Василиса судорожно сглотнула, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как тараканы от света.
— как ты?.. как без моего согласия заявление подал?.. — спросила она тихо, почти шёпотом, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
— всё в нашем мире решают деньги, царевна, — хмыкнул он, и в голосе его зазвучала самодовольная усмешка. — запомни это. а у меня денег много.
Кащей сделал паузу, давая ей прочувствовать каждое слово.
— и согласие твоё никому не упёрлось. совсем, — добавил он насмешливо и ядовито, будто бросая ей в лицо горсть мелких, острых камушков. — так что, невестушка, готовься. да не глупи, красавишна, не глупи. делай правильный выбор. я знаю, ты умеешь.
он отключился. телефон медленно, словно в замедленной съёмке, выскользнул из ослабевших пальцев Беловой и с глухим стуком упал на пушистый ковёр. но звука этого Василиса не услышала — в ушах стоял звон. звон его голоса, звон его угроз, звон того, что она только что услышала. она стояла неподвижно, глядя перед собой широко распахнутыми глазами, в которых застыл ужас. платье. туфли. конверт с датой. всё это сливалось в одну белоснежную, ослепляющую вспышку. белый цвет свадебного платья, который всегда символизировал чистоту, невинность и счастье, теперь казался ей цветом савана. цветом ледяной пустоты, в которую она падает, не в силах зацепиться ни за что.
и в этой пустоте не было дна. не было воздуха. не было ничего, кроме тишины и этого проклятого платья, которое смотрело на неё пустыми, белыми глазницами, как череп, вымазанный извёсткой. Василиса чувствовала, как её дыхание становится всё более поверхностным, как лёгкие отказываются наполняться, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть из груди. она была загнана в угол. загнана окончательно, бесповоротно. у неё не было выбора — только послушание или смерть. только смирение или боль. только он или никто.
она медленно опустилась на колени перед кофейным столиком, и руки её сами потянулись к платью. пальцы коснулись нежной, воздушной ткани, и она вздрогнула, будто обожглась. ткань была прохладной, гладкой, идеальной на ощупь. и от этой идеальности становилось ещё хуже. потому что всё в этой жизни, что выглядит слишком идеально, на самом деле — ловушка. и она попала в эту ловушку, как наивная, глупая птица, которая не заметила силков.
Василиса прижала платье к груди, сжимая его в руках, и почувствовала, как слёзы наконец прорываются наружу. они текли по её щекам, капая на белоснежную ткань, оставляя на ней тёмные, влажные пятна. она плакала беззвучно, глотая слёзы, чтобы не закричать. чтобы не выть так, как выла в ту ночь, когда он сломал её. чтобы не разбудить соседей и не привлечь ничьего внимания. потому что никто не придёт. никто не спасёт. никто даже не знает, что она здесь, в этой квартире-ловушке, с этим платьем-саваном и этим проклятым кольцом на пальце, которое уже впилось в кожу, в кости, в самую душу.
она вспомнила Витю. вспомнила его руки, его объятия, его тепло. вспомнила, как он смотрел на неё — с нежностью, с заботой, с любовью. она вспомнила, как он называл её своей «золотой» или «Васёной», как целовал в висок, как обещал, что всё будет хорошо. и горькая ирония судьбы заключалась в том, что всё было хорошо. до того момента, пока в её жизни не появился этот монстр. пока Кащей не разрушил всё, что она строила. не уничтожил всё, что она любила. не отнял всё, что делало её живой.
а теперь она сидит на коленях перед свадебным платьем, которое должна надеть, чтобы стать его женой. чтобы стать его собственностью. чтобы закрепить эту связь, эту клетку, эту кабалу официально, на бумаге, перед Богом и людьми. и она не может ничего сделать. она бессильна. она раздавлена. она сломлена окончательно и бесповоротно.
Василиса закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло его лицо — лицо Кащея, перекошенное гневом и безумной одержимостью. и она поняла, что бежать некуда. что этот кошмар — её реальность. и что двадцать девятое декабря станет днём её окончательной смерти. только на этот раз она умрёт не как жертва — она умрёт как невеста. как та, которую нарядили в белое и повели к алтарю, чтобы она произнесла слова, которые не имеют смысла. чтобы она поклялась в верности тому, кто уничтожил её.
Белова открыла глаза и посмотрела на платье, которое всё ещё держала в руках. белое. невинное. чистое. и она поняла, что никогда не будет такой невинной. что Кащей вымарал её изнутри, оставив только пустоту и боль. и эта пустота сейчас смотрела на неё из каждой нити этого платья, из каждого стежка, из каждой блестящей стразы.
Василиса судорожно вздохнула и прижала платье к лицу, вдыхая его запах. он пах свежестью, дорогим парфюмом и — ей показалось — могильной землёй. она знала, что послезавтра ей придётся надеть это платье. и она пойдёт. потому что если она не пойдёт, он найдёт её. и убьёт. или сделает что-то хуже — тронет родных, как обещал. и она не выдержит ещё раз. она просто не выдержит.
в комнате было тихо. очень тихо. только её собственное прерывистое дыхание нарушало эту тишину, да за окном шумел город — огромный, равнодушный, который никогда не узнает, что где-то в этих стенах, среди белых платьев и конвертов с датами, умирает девушка. умирает медленно, мучительно, в одиночестве. и никто не придёт, чтобы спасти её. никто, кроме того, кто её убивает.
внутри Василисы осталось даже паники. только тяжёлая, холодная пустота, что приходит после слишком долгой боли, когда человек уже не пытается бороться. когда силы заканчиваются раньше надежды.
белый цвет платья вдруг показался ей не цветом новой жизни. а саваном. красивым. дорогим. безупречно выглаженным.
саваном, в который кто-то заранее завернул всё то, что ещё совсем недавно называлось её будущим.
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️
я скоро буду еьашиться головой из-за этого света, честное слово