23 глава. Пропасть
«Если долго всматриваться в бездну — бездна начинает всматриваться в тебя».
Фридрих Ницше
начало июня принесло с собой долгожданное облегчение. летняя сессия наконец осталась позади. последний экзамен был сдан на отлично, зачётная книжка радовала глаз ровным рядом пятёрок, и впервые за много месяцев Василиса позволила себе выдохнуть по-настоящему. четвёртый курс закончился. а вместе с ним закончились бессонные ночи над конспектами, бесконечные курсовые, доклады и отчёты. к счастью, учебный план её факультета не предусматривал обязательной практики после окончания курса, поэтому впереди ждали целых три месяца относительной свободы.
три месяца тишины. три месяца, чтобы наконец привести мысли в порядок. хотя бы попытаться.
к девятнадцатой неделе беременности тело менялось всё заметнее. не для окружающих. для неё самой. живот уже не был таким плоским, как раньше. под свободными блузками и пиджаками его по-прежнему почти невозможно было заметить, особенно учитывая худощавое телосложение Василисы. но сама она прекрасно видела разницу. по утрам дольше задерживалась перед зеркалом. касалась ладонью округлившегося живота. смотрела. молчала. иногда даже улыбалась. а потом обязательно вздыхала. потому что следом приходили другие мысли. глупые. женские. тревожные.
"а вдруг растолстею?"
"а вдруг потом не смогу вернуть фигуру?"
"а вдруг..."
и таких «вдруг» становилось всё больше.
зато аппетит проснулся такой, словно организм решил наверстать всё, что потерял за месяцы токсикоза. иногда Василиса могла среди ночи внезапно захотеть арбуз или добротный спелый персик. или пирожки. или селёдку. или борщ. или вообще всё одновременно.
Оля над этим только смеялась. Космос непременно пытался что-нибудь из этого достать.
а сама Белова ворчала и делала вид, будто её всё это раздражает. на самом деле — нет. потому что впервые за долгое время внутри неё происходило что-то хорошее. что-то настоящее. что-то живое.
только рассказать об этом по-прежнему не хватало смелости. Татьяна Николаевна уже давно знала о беременности Оли. Саша уже ходил с совершенно идиотской счастливой улыбкой человека, который скоро станет отцом.
а Василиса молчала. упорно. упрямо. до последнего. потому что боялась. не ребёнка. не родов. не будущего. она боялась разговора. боялась увидеть мамины глаза. боялась услышать вопросы. боялась, что Саша начнёт разбираться. с ней. с Пчёлкиным. со всем этим клубком ошибок и чувств.
а больше всего боялась, что придётся произнести вслух то, что сама до конца принять не могла.
поэтому о беременности знали только трое. Кащей. Космос. и Оля. и пока этого Василисе казалось достаточно.
***
— а он к ней подходит и говорит... — Люда заговорщически понизила голос и придвинулась ближе.
Василиса невольно улыбнулась. иногда казалось, что Люда знает о происходящем в офисе больше, чем вся служба безопасности вместе взятая.
Саша попросил сестру заехать проверить документы по одной сделке. самого Белова на месте не оказалось, поэтому Василиса уже минут двадцать сидела возле стойки секретаря и слушала свежие офисные сплетни. кто с кем поссорился. кто кому изменил. кто увольняется. кто кого терпеть не может.
— и представляешь, она ему прямо при всех...
— ой, Василиса, здравствуй.
голос Яны прозвучал неожиданно.
Белова подняла глаза. Ушакова стояла рядом и улыбалась. слишком старательно. слишком довольно. словно заранее готовилась к этой встрече.
— привет. — спокойно кивнула Василиса.
— Люд, а когда Виктор Павлович приедет?
— а мне откуда знать? — фыркнула секретарша.
Яна вздохнула. театрально. почти картинно.
— я просто соскучилась.
Белова едва заметно усмехнулась. соскучилась. надо же.
— да? а я думала, бухгалтерии скучать некогда.
— почему?
— потому что нормальные люди работают.
Люда едва не подавилась смешком.
Ушакова дёрнула уголком губ. но быстро взяла себя в руки. именно тогда её ладонь легла на живот. слишком демонстративно. слишком специально. именно поэтому Василиса сразу всё заметила.
— ну... беременным положен перерыв.
мир словно на мгновение замер. всего на секунду. не больше. но этой секунды хватило. внутри что-то неприятно кольнуло. сжалось. будто кто-то вдруг резко провернул старый нож в незажившей ране. беременна? слово эхом ударилось о рёбра. о сердце. о память. перед глазами почему-то мгновенно возник Витя. его улыбка. его руки. его голос. и стало мерзко. не от Пчёлкина. не от Яны. от ситуации. от самой жизни.
но лицо Василисы осталось абсолютно спокойным. ледяным. непроницаемым.
— вау. — хмыкнула она. — поздравляю.
пауза.
— но не от всего сердца. ты уж прости.
Люда поспешно уткнулась в бумаги. потому что воздух между девушками вдруг стал опасно искрить.
Яна смотрела с ненавистью. с торжеством. с желанием наконец победить. а Василиса смотрела спокойно. слишком спокойно. при этом не скрывая насмешки. и именно это бесило сильнее всего.
— спасибо, — процедила Ушакова.
— не за что.
снова пауза. а потом Белова вдруг улыбнулась. ласково. даже доброжелательно. от чего Яна насторожилась ещё больше.
— кстати...
— что?
— ты ведь теперь будущая мать.
— и?
— тогда совет.
— какой ещё совет?
— не пытайся жить жизнью других женщин. свою можно пропустить.
Люда резко закашлялась.
Яна побледнела.
а Василиса уже отвернулась обратно к документам. будто разговор закончился. будто она только что не ударила точно в цель.
к счастью для всех присутствующих, именно в этот момент послышались мужские голоса.
— о! Василёк!
Космос появился первым. широко улыбнулся. и тут же привычно закинул руку ей на плечи.
— привет.
— привет. — улыбнулась она уже по-настоящему.
— Васька, здорово.
Валера тепло кивнул.
Саша только взглянул на сестру и едва заметно улыбнулся.
а вот Пчёлкин... Пчёлкин замер. всего на секунду. но этой секунды хватило. потому что взгляд его моментально нашёл Василису. как находил всегда. и тут же рядом с ним появилась Яна. прилипла к локтю. прижалась ближе. словно обозначая территорию.
Василиса только усмехнулась. едва заметно. почти снисходительно. а потом Космос уже потянул её за собой в кабинет. Валера пошёл следом. Саша тоже.
и пока Яна висела на Пчёлкине, словно новогодняя гирлянда на ёлке, троица совершенно спокойно увела Василису прочь. и почему-то именно это раздражало Витю сильнее всего.
***
— кстати, Васька, не забудь, что шестнадцатого будет самое громкое событие в мире! — торжественно напомнил Валера, многозначительно подмигнув.
шестнадцатого июня Филатову исполнялось двадцать пять лет. юбилей. четверть века за плечами. и Валера собирался отметить эту дату так, чтобы потом ещё четверть века рассказывать о ней всем желающим и нежелающим.
— помню, помню! — рассмеялась Василиса. — такое забудешь.
— вот именно! — важно кивнул Филатов. — я уже готовлюсь принимать поздравления, подарки и восхищённые взгляды.
— особенно восхищённые взгляды, — фыркнул Космос.
— завидуй молча.
они ещё переговаривались о чём-то, шутили, спорили, а потом день потихоньку растворился в вечерней суете.
ночью Василиса не могла уснуть. совсем. она лежала на боку, глядя в темноту комнаты, и слушала размеренное тиканье часов. тик. тик. тик. сон не приходил. мысли крутились по кругу. снова и снова. как заезженная пластинка.
перед глазами почему-то всё время вставала Яна. Яна, которая сегодня стояла возле секретарского стола с довольной улыбкой. Яна, которая нарочно положила ладонь на живот. Яна, которая потом почти повисла на Пчёлкине, стоило ему появиться в коридоре.
Белова зажмурилась. неприятно. как же ей было неприятно. она ведь думала, что смирилась. думала, что научилась жить с этой болью. думала, что всё решила ещё тогда, в офисе. когда сама ушла. когда сама поставила точку. когда сама сказала ему, что всё это ошибка. только почему тогда сейчас внутри так скребло? почему сердце болезненно сжималось каждый раз, стоило вспомнить, как Яна держалась за его руку? почему хотелось закрыть глаза и никогда больше этого не видеть?
Василиса перевернулась на спину. потолок терялся в темноте. она вздохнула.
может быть, Витя счастлив. эта мысль пришла неожиданно. может быть, правда счастлив. может быть, ему хорошо с Яной. может быть, он давно отпустил её. может быть, именно так всё и должно было закончиться. люди ведь расстаются. люди ведь забывают друг друга. люди ведь находят кого-то нового. правильно? правильно. только вся её любовь по-прежнему принадлежала одному человеку. одному-единственному. Вите Пчёлкину.
она прикрыла глаза. и вдруг вспомнила его лицо сегодня. Витя не выглядел счастливым. совсем. она слишком хорошо его знала. знала каждый взгляд. каждую улыбку. каждую складку возле глаз. и сегодняшний Пчёлкин был каким угодно, но только не счастливым мужчиной, который ждёт ребёнка от любимой женщины.
перед глазами неожиданно возник Саша. сияющий. растерянный. счастливый. когда узнал про беременность Оли.
а Витя... Витя тогда смотрел так, словно на плечи ему положили мешок с камнями.
Белова резко села на кровати. сердце болезненно кольнуло. а потом пришла другая мысль. страшная. простая. неотвратимая. она потеряла его. окончательно. не Яна. не Кащей. не обстоятельства. она сама. своими руками. своими словами. своим страхом. своей ложью. она потеряла его ещё тогда, когда решила, что ему будет лучше без неё. когда решила всё за двоих. когда не дала ему ни единого шанса понять правду.
горячие слёзы покатились по щекам прежде, чем она успела их остановить. Василиса быстро накрыла лицо ладонью.
глупо. как же глупо. она носила под сердцем его ребёнка. каждое утро просыпалась с мыслями о нём. каждый день искала его взглядом. каждый вечер вспоминала его голос. и при этом сама оттолкнула его. сама. потому что испугалась. еотому что решила, что так правильно. потому что посчитала себя сильной. а теперь лежала в темноте и тихо плакала, чтобы никто не услышал.
любила. по-прежнему любила. так сильно, что иногда становилось страшно. и от этой любви уже не было спасения. ни в учёбе. ни в работе. ни в будущем ребёнке. ни в бесконечных попытках убедить себя, что всё сделано правильно. потому что сердце, вопреки здравому смыслу, продолжало тянуться только к нему. к её Вите. к её Пчёлкину. к человеку, которого она собственными руками потеряла. и именно эта мысль заставила её уткнуться лицом в подушку и наконец разрыдаться по-настоящему.
***
Пчёлкин понимал: от свадьбы ему не отвертеться. после разговора с Михаилом Петровичем это стало так же очевидно, как смена дня ночью. начальник Генерального штаба был не из тех людей, чьи слова можно пропустить мимо ушей. такие люди не угрожают попусту. они просто говорят, а потом делают.
и всё же Витя Пчёлкин был бы не Витей Пчёлкиным, если бы смиренно сложил лапки и поплыл по течению. нет. он всегда лез напролом. всегда рисковал. всегда искал выход даже там, где его не существовало.
поэтому внутри него всё ещё жила одна упрямая, почти безумная надежда. Василиса. ему нужно было поговорить с ней ещё раз. последний раз. по-настоящему. без недомолвок. без её привычного «всё нормально». без своих вспышек злости. он хотел посмотреть ей в глаза и наконец вытрясти из неё правду. какую угодно. даже самую страшную. пусть скажет, что разлюбила. пусть скажет, что ненавидит. пусть скажет, что никогда его не любила. но пусть скажет честно.
потому что в её прежнюю ложь он уже не верил.
и сделать это Витя решил именно на дне рождения Фила.
праздник действительно получился шумным. Филатов сиял. нет, не сиял — светился так, будто кто-то внутри него вкрутил лампочку ватт на двести. двадцать пять лет. юбилей. четверть века. он принимал поздравления с видом народного артиста, получившего государственную премию. обнимал гостей. шутил. смеялся громче всех. рассказывал истории. принимал подарки. и откровенно наслаждался тем, что весь вечер крутился вокруг него. что ни говори, а быть центром внимания Валера умел и любил. конечно, делал это редко. но метко.
за длинным столом то и дело поднимались тосты. звенели бокалы. раздавался смех. кто-то спорил. кто-то вспоминал молодость. кто-то уже начинал подпевать музыке. настоящий праздник. живой. тёплый. домашний.
только для Вити этот вечер был похож скорее на ожидание приговора. рядом сидела Яна. красивая. довольная. счастливая. она постоянно касалась его руки, что-то шептала на ухо, улыбалась гостям и выглядела человеком, который уже мысленно примеряет свадебное платье.
а в кармане пиджака Пчёлкина лежало кольцо. маленькое. тяжёлое. проклятое. он ощущал его даже сквозь ткань. словно оно весило не несколько граммов, а несколько тонн. словно тянуло его прямо вниз. к самой пропасти.
и сейчас Витя действительно стоял на краю. одно движение. один шаг. и всё. дальше уже не свернуть. не передумать. не исправить. и только один человек мог остановить его. или наоборот подтолкнуть. Василиса.
она сидела напротив. так близко. и одновременно бесконечно далеко. иногда Вите казалось, что проще дотянуться до луны.
Белова сегодня выглядела особенно красивой. наверное, потому что он давно не позволял себе так откровенно её рассматривать. она смеялась над очередной шуткой Космоса. потом что-то рассказывала Оле. перекидывалась словами с Сашей. подкалывала именинника. общалась с гостями. со всеми понемногу. со всеми одинаково легко. со всеми одинаково тепло. со всеми. кроме него. и кроме Яны. будто их просто не существовало. будто на другом конце стола находились пустые стулья.
и это почему-то задевало сильнее всего. потому что раньше Василиса всегда смотрела на него. даже когда злилась. даже когда спорила. даже когда делала вид, что ей всё равно. а сейчас нет. ни одного взгляда. ни одного случайного движения. ничего. только идеально прямая спина. спокойная улыбка. и эта её беловская гордость, которой, казалось, можно было стены пробивать.
но Витя слишком хорошо её знал. поэтому видел больше остальных. видел, как иногда её улыбка становилась чуть натянутой. как на долю секунды тускнели глаза. как она слишком долго задерживала пальцы на бокале. видел. и от этого надежда внутри только росла. глупая. безрассудная. упрямая. как он сам.
а Василиса действительно старалась не смотреть. ни на Витю. ни на Яну. особенно на Яну. потому что стоило только перевести взгляд в их сторону, как внутри мгновенно поднималась неприятная волна. тяжёлая. горькая. колючая.
новость о беременности Ушаковой давно перестала быть просто причиной слёз. теперь она вызывала что-то другое. тихую злость. глухое раздражение. и какое-то почти физическое отвращение ко всей этой ситуации.
хотя, если быть честной с самой собой, злиться ей следовало прежде всего на себя. она сама ушла. сама отказалась. сама поставила точку. и всё же сердце отказывалось принимать последствия собственных решений. глупое сердце. упрямое. живое.
поэтому Василиса заставляла себя смеяться. поддерживать разговоры. поднимать тосты. поздравлять Валеру. слушать Космоса. говорить с Олей. улыбаться Саше. делать вид, что всё хорошо. делать вид, что сегодняшний вечер ничем не отличается от сотни других.
хотя на самом деле она чувствовала на себе взгляд Пчёлкина почти постоянно. и от этого становилось только тяжелее. потому что где-то глубоко внутри она уже начинала понимать: сегодняшний вечер закончится не так спокойно, как ей хотелось бы.
зато Василиса наконец приняла решение. не сегодня. не на чужом празднике. не в день рождения Фила, который сиял ярче новогодней гирлянды и заслуживал провести этот вечер без чужих драм. а завтра она поедет к маме. потом к Саше. и всё расскажет про беременность. они имели право знать. они были её семьёй. единственными людьми, которым она доверяла без остатка.
а сегодня можно было ещё немного побыть трусихой.
музыка стала громче. кто-то уже тащил кого-то танцевать. Фил орал очередной тост. Космос крутил возле себя сразу нескольких девушек и выглядел абсолютно счастливым человеком. именно он первым попытался утащить Василису на танцпол.
— Василёк, пошли! — возмущался он. — ты чего сидишь как пенсионерка на лавочке?
— отстань, Кос. — рассмеялась она. — иди танцуй.
— скучная ты женщина.
— береги нервы.
— не могу. ты их съедаешь.
она только отмахнулась. потом поднялась из-за стола. сказала, что скоро вернётся. и направилась в уборную.
несколько минут перед зеркалом. поправить выбившуюся прядь. подкрасить губы. подержать руки под прохладной водой. сделать глубокий вдох. потом ещё один. собраться. натянуть обратно привычную маску спокойствия.
именно поэтому, выходя в пустой коридор, она уже заранее знала, кого увидит. знала настолько хорошо, что даже не вздрогнула.
Пчёлкин стоял возле стены. ждал. словно караулил. и смотрел так, что внутри всё мгновенно сжалось.
— давай уедем.
сказал он тихо. без усмешки. без привычной бравады. Витя чуть прижал её к стене, но всё же оставил между ними расстояние. последнюю грань приличия. последнюю возможность отступить.
— Пчёлкин, ты где напился-то уже? — хмыкнула Белова, отчаянно избегая его взгляда.
— я серьёзно сейчас говорю.
голос был слишком спокойным. и от этого становилось страшнее.
— Василис, почему ты ушла? объясни мне нормально наконец. почему в офисе целовала, а потом снова ушла? это что за игры? или ты меня на качелях решила прокатить??
у неё болезненно кольнуло под рёбрами. потому что она знала ответ. потому что он тоже имел право его знать. потому что правда стояла между ними уже несколько месяцев и душила обоих. но правда была страшнее любой лжи. поэтому Василиса привычно выбрала ложь. во благо ли?
— какие игры, Пчёлкин? в офисе просто минутная слабость. а ушла, потому что не люблю.
— не ври.
он оборвал её резко. почти грубо. почти зло. а потом вдруг заговорил тише:
— не ври самой себе.
и в этих словах было столько усталости, что ей захотелось закрыть уши.
— Василис, правда, давай уедем, а? поговорим наконец. я ж... блять, я не злюсь на тебя. я пойму! пойму, если объяснишь! а от твоих недомолвок меня тошнит уже!
каждое слово било точно в цель. потому что внутри неё и без того творился настоящий ад. сердце колотилось так сильно, что становилось больно. в горле стоял ком. руки дрожали. хотелось броситься ему на шею. расплакаться. рассказать всё. про ребёнка. про Кащея. про страх. про каждую бессонную ночь. про то, что любит его так сильно, что иногда самой страшно. но вместо этого она только крепче сцепила пальцы.
— ты себя слышишь, Витя?
голос получился неожиданно тихим. почти хрупким.
— там, за столом, сидит твоя беременная девушка. а ты сейчас мне предлагаешь уехать?!
она усмехнулась. горько. почти зло.
— Пчёлкин, ты лучше займись свадьбой до того, как у неё начнёт расти живот, чтобы она влезла в платье своей мечты.
— да мне плевать на неё...
— не говори так! — вспыхнула Белова. сразу. мгновенно. словно её подожгли. — тебя никто с ней кувыркаться не заставлял, если тебе плевать!
они замолчали. на секунду. на две. на вечность. а потом Витя вдруг спросил:
— ты любила меня вообще?
и голос его дрогнул. совсем чуть-чуть. но Василиса услышала. услышала и почувствовала, как земля уходит из-под ног. потому что ответ был. один-единственный. настоящий. живой.
люблю. люблю больше жизни. люблю больше себя. люблю настолько, что отказалась от собственного счастья ради твоей безопасности.
но вслух прозвучало другое. совсем другое.
— Пчёлкин...
она сглотнула, собирая остатки сил.
— нет. не любила.
и для убедительности заставила себя посмотреть ему прямо в глаза
что-то умерло. прямо сейчас. прямо у неё на глазах. она увидела это. увидела, как в его взгляде что-то надломилось. как будто последние месяцы он стоял под проливным дождём, а сейчас кто-то выбил из рук последний зонт.
— ах, не любила?
голос стал чужим. холодным. опасным. в глазах вспыхнули злые огни.
— да пошла ты!
кулак с грохотом врезался в стену возле её головы. настолько близко, что Василиса вздрогнула. потом он развернулся и ушёл. быстро. не оборачиваясь. не давая себе возможности остановиться. не давая себе возможности передумать.
Белова пинком под зад толкнула его в эту пропасть, не забыв перед этим растоптать его чувства. и пока она стояла в этом полутёмном коридоре, пытаясь не разрыдаться прямо здесь, Витя уже шёл к собственной черте. последней. окончательной.
он знал. точно знал. она солгала. она не смотрела бы так. не дрожала бы так. не злилась бы так. если бы не чувствовала ничего. он знал.
но сейчас это уже не имело значения. потому что если она решила сделать ему больно — он ответит тем же. не потому что перестал любить. наоборот. потому что любил слишком сильно. слишком долго. слишком безнадёжно. и после недолгого перекура Пчёлкин собирался сделать то, о чём потом будет помнить всю жизнь. сделать так, чтобы Василиса Белова наконец прочувствовала всё то, от чего который месяц страдал он сам.
— ты там Пчёлу ужалила, что ли? — хмыкнул уже сидящий за столом Космос, когда Василиса вернулась.
— ты Пчёлкина не знаешь, что ли? сам себя жалит. — фыркнула Белова.
сказано было привычно колко, почти лениво. только вот внутри у неё сейчас всё было далеко не лениво. внутри было тяжело, душно и больно. настолько, что хотелось либо разрыдаться прямо здесь, посреди ресторана, либо выбежать куда глаза глядят.
Космос, уже заметно хмельной и весёлый, придвинулся ближе. стал что-то рассказывать, шутить, подтрунивать над кем-то из гостей, как обычно жестикулируя так активно, будто руками мог дорисовать любую историю. и, к её удивлению, это сработало. она действительно отвлеклась.
Пчёлкин вернулся минут через десять. все эти десять минут он стоял у входа в ресторан, курил одну сигарету за другой и думал. думал так, что голова гудела. и злился. на неё. на себя. на весь этот чёртов мир.
Яна в это время двигалась под музыку, улыбалась кому-то из гостей и явно чувствовала себя прекрасно.
Витя подошёл к ней и крепко взял за локоть. во второй руке у него была бархатная коробочка.
— Витюш, ты чего? — улыбнулась Ушакова.
Пчёлкин молча раскрыл коробочку. внутри лежало кольцо. золотое. дорогое. с камнем. красивое. такое, каким и должно быть кольцо для предложения.
ирония судьбы заключалась в том, что Витя действительно выбирал его не спустя рукава. он потратил время. думал. смотрел. потому что если бы десять минут назад Василиса Белова сказала хоть что-то другое... хоть одно слово. хоть один честный взгляд. это кольцо сейчас было бы у неё. нет, не как предложение руки и сердца. просто как признание. как обещание. как знак. но теперь оно предназначалось Яне. замуж.
— выходи за меня.
он сказал это. еле сказал. словно каждое слово продиралось через горло наждаком.
ну а дальше всё пошло как по дешёвому, до боли знакомому сценарию. Яна прикрыла рот ладонью. глаза мгновенно наполнились счастливыми слезами.
— конечно, Витюш, я согласна!!
она протянула руку. Витя надел кольцо.
кольцо село впритык. потому что у Василисы пальцы были изящнее и тоньше. совсем немного. но этого «немного» хватило, чтобы Витю внутри передёрнуло.
Яна же ничего не заметила. или предпочла не заметить. она тут же бросилась ему на шею и жадно впилась в губы.
— это чё, Пчёла так ей предложение сделал? — раскрыв от шока рот, выдал Космос.
они с Василисой застали всё. абсолютно всё. у Беловой сердце ударило где-то в висках. больно. очень больно. нет, конечно, она представляла подобный момент. представляла, как Пчёлкин делает Яне предложение. представляла, как Ушакова сияет. как лезет к нему с поцелуями. как все поздравляют. но одно дело — представлять. и совсем другое — видеть. своими глазами. здесь. сейчас. на глазах у всех. на её глазах. это оказалось больнее в сотни раз.
боль накрыла так резко, что на секунду потемнело в глазах. пальцы давно вцепились в ладони до побелевших костяшек. ногти впивались в кожу так сильно, что оставляли полумесяцы. но физическая боль была ничем. потому что внутри будто медленно, с хрустом, ломали рёбра. каждое. по очереди.
— баклан, — бросил Космос.
он положил ладонь ей на плечо и мягко погладил. по-своему. грубовато. но в этом движении было столько молчаливой поддержки, что Василиса едва не сорвалась.
тем временем остальные тоже всё заметили. посыпались поздравления. объятия. смех.
— Пчёла, красава!
— ну наконец-то!
— горько будет?!
но если кто-то радовался искренне, то не все. Саша сжал челюсть так, что заходили желваки. Валера поздравлял с очень странным выражением лица. Тома с Олей косились на Яну с натянутыми улыбками. остальные гости ничего не знали. поэтому радовались от души.
спустя время все снова перебрались к столу — выпить за молодых.
Василиса сидела, чуть ухмыляясь на одну сторону. наблюдала за этим шоу. за Яной, которая едва не пищала от счастья и украдкой, злорадно косилась на неё. за Витей, который улыбался, хмыкал, благодарил, пил. играл роль. как всегда.
Василиса сжала стакан в руке. так сильно, что стекло жалобно хрустнуло под пальцами. и в этот момент Витя посмотрел ей в глаза. их взгляды сцепились. намертво. на долю секунды весь ресторан перестал существовать. не было ни музыки. ни гостей. ни Яны. ни шума. только он и она.
в его взгляде было всё. злость. обида. боль. и какая-то страшная, почти отчаянная пустота. ну что? ты этого хотела? смотри. получай.
в её взгляде не было слёз. только холод. только гордость. только боль, которую она затолкала так глубоко, что та стала похожа на лёд.
но Витя видел. он прекрасно видел, как ей больно. и от этого ему не стало легче. совсем.
он отвёл взгляд первым. всё. конец. точка невозврата была поставлена жирным, чёрным пятном в их истории.
когда внимание гостей снова рассеялось, кто-то пошёл танцевать, кто-то продолжил пить, Василиса медленно встала из-за стола. спина прямая. будто вместо позвоночника вкрутили металлический стержень. Космос тревожно наблюдал за ней. на губах её всё ещё играла ухмылка. болезненная. и одновременно насмешливая.
— Фил, я поеду уже. с днём рождения ещё раз. — Василиса улыбнулась, обнимая товарища.
— спасибо, Васьк. — он задержал на ней взгляд. — в порядке?
— в полном. — улыбнулась она.
похлопала его по плечу и развернулась. с остальными прощаться она не смогла бы.
— Вась!
Космос догнал её у дверей ресторана и осторожно взял за запястье.
— ну что ты... не обращай ты на этого дятла внимания, Василёк, слышишь? я с ним побазарю.
— Космос, — перебила его Белова.
она посмотрела на него. улыбнулась. слишком спокойно.
— да плевать мне на этого Пчёлкина. пусть хоть три жены сразу возьмёт. — усмехнулась она. — мне в больницу завтра рано, поэтому я домой еду. а тем двоим... — улыбнулась ещё шире. — совет да любовь.
она мягко высвободила своё запястье из его пальцев, едва скользнув по его ладони своими. и ушла. прямо. грациозно. красиво. как королева.
но Космос чувствовал. чувствовал всё. и поэтому больше не останавливал. а когда машина Василисы скрылась из виду, Холмогоров резко развернулся. нашёл глазами Пчёлкина. подошёл. и без лишних слов отвесил ему мощный подзатыльник.
— идиот ты, Пчёла.
и в этот раз в его голосе не было ни капли смеха.
***
Василиса выехала на оживлённую дорогу. ночной город жил своей жизнью. машины неслись по магистрали нескончаемым потоком, где-то мигали вывески, где-то у переходов толпились люди, а жёлтый свет фонарей ложился на лобовое стекло и полосами скользил по её лицу.
только Белова ничего этого не видела. она смотрела перед собой, но взгляд давно потерял чёткость. всё расплывалось. фары встречных машин превращались в мутные световые пятна. огни города растекались перед глазами дрожащими полосами. из-за слёз.
она крепче вцепилась в руль. пальцы побелели от напряжения. светофор переключился на зелёный. Василиса машинально нажала на газ. и тут её окончательно прорвало.
— сука... — всхлипнула она.
и разрыдалась. не просто заплакала. её будто сломало пополам. слёзы хлынули бесконтрольно, горячие, жгучие, солёные. они катились по щекам, капали на подбородок, на ворот платья, на руки. дышать становилось тяжело. грудную клетку сдавило так, будто кто-то медленно затягивал на ней железный обруч.
она пыталась вдохнуть глубже. не получалось. перед глазами стояло одно и то же. кольцо. рука Яны. её мерзкая счастливая улыбка. губы Яны на губах Вити. и его взгляд. этот чёртов взгляд, полный боли, злости и окончательного надлома.
он ведь сделал это. сделал. намеренно сделал ей больно. так больно, как обещал сам себе мысленно и ей своими глазами в пустом коридоре ресторана. и ведь добился. добился, чёрт его дери.
— ненавижу... — сорвалось у неё сквозь рыдания.
только она уже и сама не понимала, кому это было сказано. Яне? за её змеиное счастье? Кащею? за сломанную жизнь? Пчёлкину? за эту жестокую, демонстративную месть?
нет. нет. больше всех она ненавидела себя. себя. свою глупость. свою трусость. своё упрямство. свою ложь. она сама всё разрушила. сама. своими руками. своими словами. каждым этим проклятым: «не люблю».
любила. любила так, что болело всё внутри. любила так, что даже сейчас, когда он сделал предложение другой, сердце всё равно принадлежало только ему. только ему. её Вите. её Пчёлкину. и от осознания этого становилось только хуже. потому что теперь всё. теперь правда всё. он женится. у него будет семья. ребёнок. Яна. не она. не Василиса.
а у неё... рука дрогнула на руле. у неё под сердцем билось ещё одно маленькое сердце. и от этой мысли боль стала почти невыносимой. её малыш. их малыш. и Витя ничего не знает. ничего. не знает, что уже стал отцом. не знает, что она носит его ребёнка. не знает, как ночами она гладит живот и плачет в подушку. не знает, как страшно ей. как больно. как одиноко. как сильно она устала.
— господи... — захлебнулась Василиса слезами.
она чувствовала себя чудовищем. предательницей. трусихой. она лишила ребёнка отца. лишила Витю правды. лишила себя будущего. и ради чего? ради чего?! ради того, чтоб ни в чём невинные остались живыми? ради Кащея?
при мысли о нём её передёрнуло. ненависть вспыхнула мгновенно. ледяная. тяжёлая. удушающая. она ненавидела его. ненавидела его руки. его голос. его спокойствие. его власть над её жизнью. его подарки. его присутствие. ненавидела всё. но даже Кащея сейчас она ненавидела меньше, чем себя. потому что это она позволила всему случиться. она.
— дура... — выдохнула Белова сквозь рыдания.
навстречу ей вдруг вылетели фары. слишком яркие. слишком близко. чужая машина неслась прямо на неё. на огромной скорости. слишком быстро. слишком внезапно.
Белова дёрнула руль. поздно. от слёз она почти не видела дороги. от боли внутри тело будто перестало слушаться. страха не было. совсем. лишь оглушающая пустота. и одна-единственная мысль.
Ребёнок. она обеими руками инстинктивно закрыла живот. как могла. как успела.
удар. оглушительный. чудовищный. металл смялся с рёвом. стекло взорвалось тысячами осколков. мир содрогнулся. всё произошло за долю секунды. Василиса даже не успела закричать или хотя бы сообразить. только почувствовала рвущую боль в животе и всём теле. острейшую. невыносимую. такую, что сознание мгновенно погасло. и темнота накрыла её сразу. бесповоротно.
ребята, ставьте звёздочки и пишите комментарии, пожалуйста!!❤️
я так понимаю, большинство моих читателей меня уже ненавидит🫰🏻