22 глава. Зять
«Иногда судьба закрывает перед человеком все двери, кроме той, в которую он меньше всего хотел войти.»
девушки бывают разные.
бывают такие, как Оля Белова — красивые, мягкие на первый взгляд, но со стальным стержнем внутри. из тех, кто улыбается спокойно, а потом выдерживает удары судьбы, от которых другие ломаются пополам.
бывают такие, как Тома Филатова — ласковые, тёплые, уютные. рядом с такими всегда кажется, будто дома горит свет и кто-то ждёт тебя к ужину.
бывают такие, как секретарша Люда — любопытные, острые на язык, живые до невозможности. они знают всё раньше остальных и умудряются находить приключения даже там, где их сроду не было.
а бывают такие, как Яна Ушакова — упрямые до безрассудства, готовые биться головой о закрытую дверь только потому, что однажды решили: именно за этой дверью находится их счастье.
да и вообще, девушки всегда разные. красивые и красивые. добрые и злые. мягкие и жёсткие. чуткие и равнодушные. верные и ветреные. одни умеют ждать, другие — уходить. одни спасают, другие разрушают. у каждой свой характер, свои мечты, свои страхи и свои способы любить.
но среди всех этих представительниц прекрасного пола для мужчины всегда существует одна особенная. та, которую невозможно перепутать с остальными. та, чьё лицо вспоминается раньше собственного отражения. та, из-за которой сердце начинает биться быстрее даже спустя годы. та, которую любят.
вот такой для Вити Пчёлкина была Василиса Белова. красивая до дрожи в пальцах. упрямая до невозможности. по-беловски гордая. с яркими глазами, похожими на лазуритовые камни, в которых одновременно умещались и детское озорство, и женская мудрость. с тонкими пальцами. со звонким смехом. с привычкой закусывать губу, когда нервничает. с этой её невозможной способностью одним взглядом выводить его из себя и одним взглядом возвращать к жизни.
Василиса Белова умудрялась сочетать в себе несочетаемое. детскую непосредственность и женскую грацию. колкость и тактичность. сарказм и сочувствие. гордость и нежность.
и Витя любил её. любил давно. настолько давно, что уже и сам не мог точно вспомнить момент, когда всё началось. наверное, ещё тогда. тогда, во дворе. когда Сашка впервые вывел за руку свою младшую сестрёнку, а остальные только морщились и ворчали, что теперь придётся возиться с малявкой. а Витя молча посадил её на качели и начал раскачивать. потом спас её тряпичную куклу из рук какого-то мальчугана. потом впервые увидел её улыбку. потом ещё что-то.
а потом прошла целая жизнь. он вырос. стал другим. менялись города, деньги, люди. менялись женщины. вились вокруг него красавицы одна за другой. он гулял с ними. вгонял в краску одним только взглядом или парой красноречивых фраз. смеялся. целовал. просыпался рядом. уходил. возвращался.
но сердце почему-то неизменно вздрагивало только рядом с одной. с Василисой. с малявочкой. с Васёной. с любимой. она была у него одна такая. единственная. совершенно неповторимая.
а он у неё? был ли он когда-нибудь любимым? этот вопрос в последнее время звучал в голове всё чаще. она чувствовала то же самое? или всё это время он любил за двоих? может быть, её природный актёрский талант действительно оказался настолько хорош? или она так долго врала ему, что сама поверила в собственную ложь?
Витя не знал. хотел знать. боялся узнать. потому что любящая Василиса не ушла бы тогда. не после того, что произошло между ними в кабинете. не после того, как сама отвечала на его поцелуи. не после того, как её пальцы снова запутались в его волосах.
она ведь не была очередной девушкой из его жизни. для неё близость никогда не была случайностью. никогда не была минутной слабостью. но именно так она и сказала. а потом ушла.
и если бы эти слова произнесла любая другая женщина, Витя бы только усмехнулся и даже обрадовался. но это была Василиса. и потому каждый раз, вспоминая тот вечер, он чувствовал себя человеком, которого медленно разбирают по частям.
не любит. значит, не любит. и, наверное, никогда не любила.
а Белова любила. любила так, что ночами задыхалась в подушку. любила так, что хотелось выть от бессилия. любила так, что ломило кости и дрожали руки. любила так сильно, что порой казалось — ещё немного, и сердце просто не выдержит. и сделать с этим ничего не могла. совершенно ничего.
в последнее время Василиса всё чаще чувствовала себя самым жалким существом на свете. она носила под сердцем ребёнка от любимого мужчины. ребёнка, который появился из любви. настоящей. большой. единственной.
но жила при этом в квартире, подаренной Кащеем. ездила на машине, подаренной Кащеем. носила серьги, кольца и цепочки, подаренные Кащеем.
слово «подарок» всегда казалось ей чем-то светлым. чем-то добрым. тем, что дарят от души. но каждый подарок Кащея ощущался иначе. не как подарок. как кандалы. как напоминание. как насмешка судьбы. как ежедневное доказательство того, какой глупой она оказалась.
и чем сильнее она любила Витю, тем тяжелее становились эти золотые цепочки на её шее. тем холоднее казались стены квартиры. тем невыносимее становилось смотреть на собственную жизнь. аотому что всё вокруг кричало об одной простой вещи. она любит одного мужчину. а принадлежит совсем другой судьбе.
— Василёк, ну когда уже расскажешь? — в который раз допытывался Космос, развалившись в кресле напротив.
— не знаю, Кос... — Василиса пожала плечами, не отрывая взгляда от бумаг. — живота же ещё нет.
и действительно не было. двенадцатая неделя шла своим чередом, а фигура Беловой почти не изменилась. тонкая талия оставалась тонкой, юбки застёгивались без труда, а со стороны никто бы и не подумал, что под сердцем уже растёт новая жизнь. впрочем, врач говорил, что это совершенно нормально. особенно при первой беременности.
зато токсикоз наконец отпустил. перестали раздражать запахи. перестало мутить по утрам. вернулся аппетит. и мир снова начал приобретать краски.
— а ты что, хочешь ждать, пока у тебя живот до колена раздуется? — вскинул бровь Холмогоров.
— ну нет...
— тогда чего тянешь?
— не знаю. — она устало потёрла переносицу. — мне кажется, ещё рано.
— рано для чего?
— для всего. — Василиса вздохнула. — а вдруг что-нибудь случится?
Космос тут же посерьёзнел. он понимал. беременность была для неё не просто радостной новостью. она была одновременно счастьем и постоянным страхом.
— ладно. — он поднял руки. — дело твоё.
помолчал. потом снова оживился:
— просто мне ещё роль крёстного отбивать надо. а это, между прочим, серьёзная конкуренция.
Василиса не удержалась и рассмеялась.
— конкуренция с кем?
— со всеми. — важно заявил он. — особенно с Санькой. он хитрый.
— господи...
— а что? я заранее готовлюсь.
— ты невозможный.
— зато честный.
он помолчал несколько секунд. а потом всё-таки спросил:
— а Пчёле как скажешь?
улыбка на лице Василисы мгновенно погасла.
— не знаю.
— в смысле?
— ну а что ему говорить?
— да что говорить-то? — удивился Космос. — подошла и сказала.
— очень легко рассуждать, когда это не ты.
Холмогоров вздохнул. снова посмотрел на неё внимательно.
— если узнает?
— узнает. по-любому.
— и?
— и всё.
она пожала плечами. слишком легко. слишком спокойно. почти равнодушно.
но Космос уже давно научился видеть её насквозь.
— какое "всё"?
— скажу Саше.
— угу.
— Саша скажет Филу.
— угу.
— Фил скажет Пчёлкину.
— ты сдурела? — возмутился Холмогоров. — да полосатый в бешенстве будет, если последний узнает!
— ой ли?
— не Пчёла будет, а шершень. а жалить не только тебя будет, но и всех вокруг!
— да брось.
— не брошу.
— Кос, у него там бухгалтерша.
она произнесла это с таким количеством яда, что Космос даже присвистнул.
— думаю, ему вообще без разницы. первый узнает или последний.
— да что ему та бухгалтерша? — фыркнул Холмогоров. — она к нему сама липнет, как банный лист к жопе.
— очень романтично.
— зато правда.
он ткнул её пальцем в плечо.
— а тебя он любит.
— зато я его нет.
ответ вылетел автоматически. как всегда. как заученная молитва. как ложь, которую повторяют настолько часто, что она уже произносится без участия мозга. зато с привычным скрипом на душе.
Космос только закатил глаза.
— ага.
— что "ага"?
— ничего.
помолчал. потом неожиданно мягко потрепал её по плечу.
— Василёк... он всё-таки отец.
отец.
одно-единственное слово вдруг ударило сильнее любого разговора.
отец.
Белова опустила взгляд в документы, но буквы вдруг поплыли.
отец.
а что писать потом в графе "отец"? что отвечать ребёнку? что рассказывать через пять лет? через десять? через пятнадцать? а если Кащей захочет записать ребёнка на себя? а если начнёт требовать? а если использовать это против неё?
а если...
а если...
а если...
мысли посыпались одна за другой, будто кто-то резко открыл шлюз.
Василиса даже зажмурилась.
иногда ей казалось, что будущее стоит перед ней огромной чёрной стеной. и сколько бы она ни смотрела вперёд — конца этой стены не видно.
***
удивительно, но именно после новости о беременности Кащей стал другим. не добрым. нет. добрым он не был никогда. но спокойнее — точно. теперь он почти всегда предупреждал о приездах заранее. не вваливался без спроса. не появлялся среди ночи. не тащил её на бесконечные деловые встречи.
— сиди дома. — отмахивался он. — там курят, пьют и орут. тебе делать нечего.
и звучало это так буднично, будто речь шла о чём-то совершенно нормальном.
он записал её в лучшую клинику. оплатил всех врачей. постоянно интересовался самочувствием.
— тошнит?
— нет.
— голова кружится?
— нет.
— врёшь.
— не вру.
— врёшь.
иногда это раздражало. иногда пугало. иногда вызывало странное чувство благодарности, за которое Василиса потом ругала себя целыми вечерами.
забота это была? или затишье перед бурей? она больше не пыталась разобраться. устала. слишком устала. беременность словно постепенно учила её одному важному навыку. отпускать то, что невозможно контролировать.
сейчас же Василиса буквально летела через весь город на Котельническую.
Оля позвонила неожиданно. голос был странный. взволнованный. поэтому Белова испугалась не на шутку.
в квартиру она ворвалась почти бегом.
— ну что случилось?!
Оля стояла посреди прихожей. бледная. взволнованная. даже руки дрожали.
— поссорились? — тут же выпалила Василиса. — он тебя обидел? давай я догоню! сейчас я его верну! на коленях приползёт!
она уже схватилась за ручку двери.
— стой.
один голос. тихий. дрожащий. и Василиса замерла.
— что тогда?
— я...
Оля сглотнула.
— Вась...
ещё секунда.
— я беременна.
тишина. сумочка выскользнула из рук златовласой и глухо ударилась о пол.
— шутишь?
— Василиса!
— не шутишь...
— нет.
и уже через секунду Василиса буквально налетела на неё.
— ОЛЬКА!
объятия вышли такими крепкими, что Сурикова даже охнула.
— Олька моя! господи! поздравляю!
она смеялась. покачивала их в объятиях. почти подпрыгивала от счастья.
а Оля вдруг окончательно расслабилась. и впервые за весь день улыбнулась по-настоящему.
— срок какой?
— шесть недель.
новый приступ объятий. новый поток поздравлений. новые слёзы. на этот раз счастливые. надо же. Саша может стать дядей и отцом почти одновременно. от этой мысли Василисе захотелось рассмеяться.
— а Сашке говорила?
— нет.
— почему?
— боюсь.
— чего?
— не знаю.
Василиса покачала головой.
— да он взлетит от радости.
— а вдруг не вовремя всё это?
на мгновение Белова замолчала. потом улыбнулась. очень мягко.
— Оль...
она накрыла её ладонь своей.
— дети – это как подарок с неба. их не могут прислать не вовремя.
Оля улыбнулась.
а Василиса отвела взгляд. потому что сама не была уверена в этих словах. для Оли и Саши — да. для них всё правильно. для них всё вовремя. а для неё? любимый мужчина остался в прошлом. впереди маячил Кащей. а под сердцем уже рос ребёнок.
— получается, я первая узнала? — довольно спросила Василиса позже, сидя за кухонным столом.
Оля кивнула.
— первая.
— боже, какая честь, Ольга Евгеньевна.
она театрально приложила ладонь к груди.
Оля рассмеялась.
а Василиса вдруг задумалась. для Суриковой она оказалась первым человеком, которому доверили такую новость. самым близким. самым родным. а сама она? даже ей ничего не сказала. ни Оле. ни маме. никому. кроме Космоса. хотя и тот узнал совершенно случайно.
и вдруг ей стало стыдно. настолько стыдно, что она выпалила раньше, чем успела передумать:
— я тоже.
— что тоже?
— беременна.
тишина.
— что?
— беременна. — она натянуто улыбнулась. — уже двенадцать недель.
глаза Оли стали огромными.
— правда?
— ага.
и уже через секунду они снова обнимались. теперь наоборот. теперь Оля поздравляла её. теперь Оля плакала и смеялась. теперь счастье было общим. на двоих. нет. на четверых.
***
— вы друг без друга жить не можете. чего вы оба выёживаетесь? — Саша вскинул бровь, откидываясь в кресле.
в кабинете стоял полумрак. за окнами давно утонула в ночи Москва. Валера уже уехал домой к жене, Космос исчез по каким-то своим делам. только они с Пчёлкиным всё ещё сидели в офисе.
Саша лениво курил сигарету.
Витя задумчиво крутил в пальцах бокал с коньяком.
— да кто выёживается-то, Сань? — без тени веселья хмыкнул он. — я ей сказал: люблю. а она мне – зря.
Белов даже присвистнул.
— во дела...
— угу. — Пчёлкин опустил взгляд в янтарную жидкость. — не понимаю я, Сань. вот честно. не понимаю. что я сделал не так? мы ведь даже не ругались толком. ни разу. ни одного серьёзного скандала. ни одного упрёка.
Саша тяжело выдохнул дым.
— хоть убей – сам не понимаю. — он покачал головой. — ты же Ваську знаешь. она если решила молчать, то как партизан.
— вот именно.
повисла короткая пауза.
— да и ладно, если не любит... — вдруг тихо произнёс Витя. слишком тихо. слишком устало. — ты только скажи ей, чтоб с Кащеем не связывалась. и всё.
Белов нахмурился.
— да говорю я ей. — он затушил сигарету. — говорю постоянно. — потом протянул бокал. — плесни-ка ещё.
Пчёлкин усмехнулся и долил.
некоторое время они молчали. потом Саша вдруг улыбнулся. так, как улыбаются только очень счастливые люди.
— я, кстати, батей стану.
Пчёлкин сначала даже не понял. потом резко поднял голову.
— да ладно?!
Белов кивнул.
и тут Витя ожил впервые за весь вечер.
— Сань! — он даже вскочил со стула. — брат! поздравляю!
Саша рассмеялся. а через секунду уже оказался в крепких объятиях друга.
— спасибо, родной.
глаза у Белова предательски блестели.
— ну всё.
Пчёлкин схватил бутылку.
— тогда за пацана!
— а если девка?
— тогда за девку!
они рассмеялись и выпили.
потом ещё. и ещё. и ещё. до сбивчивых разговоров. до философии. до откровений. до той степени опьянения, когда человек уже не может врать даже самому себе.
— Сань...
Пчёлкин тяжело опустил ладонь на стол.
— да я за неё всё бы сделал.
Саша поднял голову.
— всё, понимаешь? — Витя нервно усмехнулся. — весь мир бы к ногам бросил. — он покачал головой. — пиздец люблю её.
Белов молча хлопнул его по плечу.
— верю.
— правда люблю.
— знаю.
— не могу без неё.
— понимаю.
Саша сам вдруг усмехнулся. грустно. тепло.
— я вот на Ольку свою смотрю иногда и думаю – как мне вообще так повезло?
он покачал головой.
— повезло ведь, Пчёл.
— повезло.
— и тебе повезёт ещё.
— ага.
— слышишь?
— слышу.
— всё у тебя будет. — Белов ткнул в него пальцем. — мы ей мозги вправим.
Пчёлкин пьяно рассмеялся.
— обязательно.
— обязательно! давай, — Саша поднял бокал. — за женщин наших.
— за женщин.
к половине четвёртого утра они наконец разъехались. Саша отправился домой с водителем. а Витя сел за руль сам. ему не впервой.
город спал. редкие фонари растягивали длинные жёлтые тени по мокрому асфальту. в голове шумело. в груди болело. а мысли всё равно крутились вокруг неё. только вокруг неё.
телефон оказался в руке сам собой. гудок. второй. третий. четвёртый. наконец ответили.
— алло?..
сонный голос Василисы ударил сильнее любого алкоголя. у Вити даже глаза прикрылись.
— Васён... — он невольно улыбнулся. — ты не спишь?
неловкая пауза.
— Пчёлкин, четыре утра.
— не спи пока... по-братски..
он тихо рассмеялся. пьяно. беззащитно.
— я напился немножко...
— заметно.
— и мне очень надо тебе сказать одну вещь.
сердце Василисы болезненно сжалось.
— какую?
— что я тебя люблю.
тишина.
— очень люблю.
она зажмурилась. сонливость исчезла мгновенно. осталась только боль. тёплая. живая. нестерпимая.
— Вить...
— не перебивай.
— ты пьяный.
— да.
— ложись спать.
— лягу. — он вдруг нахмурился. — но любить не перестану.
она закусила губу до боли. слёзы уже жгли глаза.
— Вить...
— ты чего ушла тогда? — его голос стал тише. почти детским. — зачем ушла?
она молчала.
— Васёна... золотая моя.. девочка моя..
— так будет лучше.
— кому лучше? — голос его вдруг сорвался. — кому?!
тишина.
— я без тебя жить нормально не могу, Белова.. как мне, блять, может быть лучше!? сука ты..
Василиса нажала кнопку сброса. и разрыдалась.
Витя несколько секунд смотрел на потухший экран. потом медленно усмехнулся. горько.
— сбросила...
он убрал телефон. завёл двигатель. и поехал. сам не очень понимая куда.
у подъезда остановился. долго смотрел на окна. потом зачем-то сорвал с клумбы одинокий покосившийся цветок. и пошёл наверх. лестница качалась под ногами. или это качался он сам. звонок прозвучал в тишине подъезда неожиданно громко.
дверь открылась спустя минуту. на пороге появилась Яна. в халатике, а под ним только нижнее бельё. растрёпанная. сонная. удивлённая.
— Витя?..
— о-о-о.. ты ждала меня, Янусик? — он расплылся в пьяной улыбке, скользнув взглядом по женской фигуре.
поднял цветок.
— от сердца и почек.
торжественно протянул его.
— дарю вам цветочек.
Яна моргнула.
Пчёлкин пьяно рассмеялся.
— красивый же.
— очень.
он довольно кивнул. а потом вдруг устало опустил голову ей на плечо. будто за одну ночь разом закончились все силы.
— устал я чё-то, Ян.
впервые за долгое время в его голосе не было ни бравады, ни шуток. только усталость. очень старая. очень тяжёлая.
и Яна вдруг перестала улыбаться.
но в следующее мгновение в её голове словно что-то щёлкнуло. Яна крепче прижала его к себе, осторожно обнимая за плечи. ладонь сама собой скользнула по его спине, затем поднялась выше, к волосам. сердце болезненно дрогнуло от внезапной, почти счастливой уверенности.
вот оно. наконец-то. он пришёл именно к ней. не к кому-нибудь другому — к ней. теперь она станет для него тем самым тихим убежищем, местом, куда хочется возвращаться после любых бурь. его опорой. его тылом. и больше никаких Василис. никаких призраков прошлого. сейчас рядом с ним была только Яна. только она могла его успокоить, понять, согреть. приголубить. ещё немного — и он всё поймёт сам.
но стоило её пальцам зарыться в его волосы, как Витя едва заметно напрягся. почти сразу отстранился. мягко, без грубости, но достаточно уверенно перехватил её руку и отвёл в сторону. не любил. не любил, когда кто-то касался его волос. кто-то, кто не был Василисой Беловой. эта мысль вспыхнула и исчезла так быстро, что он даже не успел её осознать.
Пчёлкин поднял взгляд на Яну.
она смотрела на него так, будто уже успела придумать их общее будущее. будто увидела в этом позднем визите гораздо больше смысла, чем в нём было на самом деле. смотрела и таяла на глазах.
а он всё ещё плохо понимал, что делает и зачем вообще сюда пришёл. на губах по привычке появилась та самая обаятельная, немного лукавая улыбка, способная обезоружить кого угодно. он смотрел на неё несколько секунд, словно пытаясь найти ответ в её глазах, но видел лишь восторг, надежду и преданность.
руки его проворно скользнули под халат и сжали бёдра, срывая с губ Ушаковой полустон.
и вскоре спальня с обоями в мелкий цветочек заполнится стонами, скрипом старенькой кровати и шелестом простыней. Ушакова будет растворяться в нём и свято верить, что так она ему поможет. что станет нужной. необходимой. любимой.
а Витя? Витя хотел забыться. не чувствовать ни боли, ни усталости, ни злости. забыться в волнах оргазма.
но чувствуя свой предел, перед собой Пчёлкин видит не Яну в экстазе. а Василису. и так будет ещё не раз, когда Витя снова окажется в квартире Ушаковой.
иной раз позволит ей встречать себя на пороге, снимать с него пальто, целовать в щёку и обнимать так, словно имеет на это полное право.
через две недели Яна окончательно решит, что у них всё получилось. что они вместе. что она победила. Витя не станет ни соглашаться с этим, ни спорить. не произнесёт вслух ни одного слова, которое можно было бы назвать признанием. но и отталкивать её не будет. он просто станет приезжать. иногда поздно вечером. иногда среди ночи.
будет молча сидеть на её кухне, пить чай, слушать её бесконечные рассказы о работе и соседях. будет принимать её объятия, её поцелуи, её заботу. словно примеряя на себя чужую жизнь. словно пытаясь убедить самого себя, что так и должно быть.
в какой-то момент Пчёлкин даже решит, что это может сработать. что если подпустить Яну достаточно близко, она постепенно вытеснит из головы все мысли о Беловой. что новые привычки однажды победят старые чувства. что память и сердце вообще можно обмануть.
но каждая такая попытка заканчивалась одинаково. Василиса никуда не исчезала. она продолжала жить в его мыслях, в случайных воспоминаниях, в знакомых интонациях, запахах и жестах. будто назло. будто специально. будто ей было мало того, что она уже давно ушла.
***
с делами в «Курс-Инвесте» Василиса окончательно разобралась лишь теперь. почти два месяца с текущими деламии, архивами, мутными строчками договоров и едва уловимыми зацепками.
потом ещё несколько недель ушло на документы, проверки, встречи и бесконечные разговоры. найти человека, который методично копал под бригаду, ей так и не удалось. следы обрывались слишком резко, свидетели ничего не знали, а те, кто знал, предпочитали молчать.
но произошло другое. рыть под них вдруг перестали. так же внезапно, как начали. без угроз. без новых проблем. без объяснений. будто поняли, что не на тех напали и сдались без боя. и это было уже неплохим результатом.
Саша, выслушав её итоговый отчёт, долго молчал, а потом протянул сестре конверт с деньгами. очень внушительный конверт. Василиса попыталась отказаться сразу. потом ещё раз. и ещё. но Белый был Белым. если уж решил отблагодарить человека — спорить с ним было бесполезно.
— ласточка ты моя, — с искренней гордостью произнёс он, качнув головой. — вот ведь умница. котелок у тебя, честное слово, иногда получше моего варит.
Василиса рассмеялась.
— ну всё, не захваливай.
— я серьёзно. если бы не ты, мы бы ещё долго по этим завалам ползали. спасибо тебе, родная.
она смущённо отмахнулась.
— да ладно тебе, Сань. нашёл за что благодарить.
Белый задумчиво постучал пальцами по столу.
— слушай... а давай всё-таки останешься?
— в смысле?
— насовсем. с нами работать. официально. в долю войдёшь. как Кос ещё тогда предлагал.
в кабинете ненадолго повисла тишина. Василиса задумалась. и, что удивительно, предложение уже не казалось ей таким абсурдным, как несколько месяцев назад. ей нравилось распутывать сложные истории. нравилось искать связи там, где другие видели хаос. нравилось чувствовать тот самый азарт, когда из десятков разрозненных фактов вдруг складывается цельная картина. нравилось профессионально обыгрывать тех, кто решил, что умнее и сильнее «Бригады». она действительно получала удовольствие от этой работы.
но была причина, о которой брат не знал. вернее, знал не всё. в офисе был Пчёлкин. каждый день. каждый чёртов день. она видела, как рядом с ним всё чаще появляется Яна. как иногда они вместе приезжают утром. как вместе уезжают вечером. как Ушакова без конца забегает к нему в кабинет под любым предлогом. а иногда Василиса замечала на воротнике его рубашки едва различимые следы помады.
и каждый раз внутри неприятно сжималось что-то, чему она упорно отказывалась давать название. это раздражало. злило. мешало. хотя сама себе Белова продолжала твердить, что ей совершенно всё равно.
— Саш, я подумаю, ладно? — наконец сказала она, поднимая на брата взгляд.
— что тут думать?
— мне бы сначала с университетом разобраться. а то, кажется, ещё немного – и меня там публично казнят.
Белый хмыкнул.
— давай я всё оплачу. закроем вопрос.
Василиса покачала головой. мягко, но упрямо.
— нет, Сань. я сама.
— уверена?
— абсолютно.
она улыбнулась.
и Белый сразу понял, что спорить бесполезно. точно такая же улыбка появлялась у сестры каждый раз, когда она уже всё решила.
***
Белова действительно с головой ушла в учёбу. иначе было нельзя. за месяцы, проведённые в бесконечных разборках документов, договорах, бухгалтерских отчётах и юридических тонкостях фирмы, она умудрилась накопить столько университетских долгов, что теперь сама не понимала, как всё это разгребать.
поэтому теперь Василиса жила словно в двух мирах одновременно. в одном были учебники, конспекты, библиотека, экзамены и ребёнок. в другом — боль, которую она старательно прятала от самой себя. она училась не думать. не вспоминать. не задавать вопросов. получалось плохо. но она старалась.
а вот Витя Пчёлкин спасался иначе. кто-то тонет в работе. кто-то в учёбе. кто-то в семье. Пчёлкин тонул в алкоголе и чужих женщинах.
иными словами, вернулся привычный образ жизни. красивый, молодой, богатый мужчина, которого знала половина Москвы, никогда не испытывал недостатка во внимании. женщины сами появлялись рядом. улыбались. заглядывали в глаза. искали встречи.
а Витя позволял. не потому что хотел. потому что было всё равно. разлюбил ли он Василису? нет.
любовь вообще странная штука. иногда человек годами живёт рядом и в один день становится совершенно чужим. а иногда достаточно одного взгляда, одного случайного прикосновения, одного воспоминания, чтобы спустя десятилетия сердце всё ещё болезненно сжималось. кто-то забывает быстро. кто-то не забывает никогда.
и если бы Виктора Павловича Пчёлкина спросили, сколько времени нужно, чтобы перестать любить Василису Белову, он бы, наверное, только рассмеялся. ему не хватило бы ни года. ни десяти. ни ста. не хватило бы и тысячи лет. потому что некоторые люди становятся частью тебя настолько глубоко, что вырвать их можно только вместе с сердцем. а жить без сердца, как известно, ещё никто не научился.
зато Яна Ушакова исправно заполняла собой всё свободное пространство вокруг него. пространство — да. но не мысли.
с ней всё происходило удивительно легко. до обидного легко. не нужно было угадывать настроение. не нужно было подбирать слова. не нужно было завоёвывать доверие. не нужно было бороться. не нужно было ждать.
Яна сама тянулась к нему. сама искала встречи. сама звонила. сама приезжала. сама любила.
Василиса была ласточкой, которую невозможно удержать в клетке. гордая. упрямая. свободная. а Яна сама летела в руки. только вот беда заключалась в том, что пойманная птица далеко не всегда становится любимой. нужна ли она ему была? наверное. по крайней мере именно в этом Пчёлкин старательно убеждал самого себя. он заставлял себя смотреть вперёд. заставлял не думать. заставлял злиться на Василису. за её уход. за её молчание. за её упрямство. за то, что она оставила его одного посреди всей этой боли.
и постепенно Яна стала частью его повседневности. незаметно. плавно. будто всегда там была. поэтому к середине мая Ушакова уже жила у него. она светилась от счастья. сияла. летала по квартире. покупала новые чашки. расставляла какие-то безделушки. готовила завтраки. ждала его вечерами. строила планы. мечтала. верила. наверное, никогда прежде она не чувствовала себя настолько счастливой.
и никогда прежде не была настолько несчастной, сама того не понимая. потому что можно жить рядом с человеком. просыпаться рядом. ужинать рядом. смеяться рядом. но так и не занять место в его сердце.
а сердце Пчёлкина по-прежнему принадлежало другой женщине. с синими глазами. со звонким смехом. с упрямым характером. с фамилией Белова.
Яна всё понимала. конечно понимала. не была же она законченной дурой. она видела, как Виктор Павлович смотрит на Василису Белову. видела эти взгляды, которые мужчины обычно даже не замечают за собой. видела, как меняется его голос. как он становится внимательнее. как злится. как ревнует.
видела. именно поэтому ненавидела. это была не та ненависть, которая рождается из-за настоящего зла или обиды. нет. это была старая как мир женская ненависть. та самая, что появляется рядом с завистью. рядом с ревностью. рядом с осознанием того, что другая женщина обладает тем, чего никогда не будет у тебя.
Василиса даже ничего не делала. не бегала за ним. не висла на шее. не строила глазки. не просила внимания. она и в офисе перестала поваляться. но каким-то непостижимым образом всё равно оставалась центром его мира.
и именно это сводило Яну с ума. потому что она старалась. она была рядом. терпела. ждала. подстраивалась. а любили всё равно не её. иногда Ушакова ловила себя на мысли, что готова возненавидеть даже само имя Василисы. любую вещь, связанную с ней. любое упоминание. любой взгляд в её сторону.
но отступать Яна не собиралась. никогда. не такой она была. если уж чего-то хотела — шла до конца. даже если этот конец был пропастью. в своих мечтах она уже давно жила другой жизнью. носила фамилию Пчёлкина. выбирала свадебное платье. представляла квартиру, детей, семейные ужины.
и совершенно не хотела задумываться над одной простой вещью. между ней и Витей не было почти ничего. никакой настоящей близости. никакой эмоциональной связи. она знала его привычки. знала любимый алкоголь. знала, какую музыку он слушает. но самого Виктора Павловича Пчёлкина не знала вовсе.
да и он, если быть честной, её тоже не знал. не слушал. не запоминал. не интересовался. порой Яне казалось, что он даже день её рождения не назовёт без подсказки. но она упорно продолжала строить замки на песке. именно поэтому Пчёлкин никогда не обращал внимания на её рассказы. на случайные упоминания родственников. на старые семейные истории. на имена.
а зря. потому что если бы слушал внимательнее, возможно, насторожился бы. у Яны действительно был человек, способный открыть многие двери. крёстный отец по материнской линии. Ковалёв Михаил Петрович. человек серьёзный. очень серьёзный. настолько серьёзный, что большинство людей при его фамилии начинали разговаривать значительно тише.
связь между ними давно почти оборвалась. Яна редко звонила. он редко появлялся. у каждого была своя жизнь. но одно Ушакова знала наверняка. если понадобится — он поможет. не потому что обязан. потому что любил её с самого детства. любимую крестницу. свою Янку. и вот эта мысль впервые заставила Ушакову улыбнуться по-настоящему. медленно. задумчиво. почти хищно.
она сидела одна на кухне, крутя в руках чашку давно остывшего чая. за окном темнело. где-то в комнате работал телевизор. а в голове её впервые складывался план. пока ещё смутный. пока ещё неясный. но уже опасный. потому что любовь делает человека лучше далеко не всегда. иногда любовь превращается в одержимость. а одержимость очень не любит проигрывать. особенно когда уверена, что счастье находится всего в одном шаге от неё. нужно лишь убрать то, что мешает.
на руку Ушаковой играло многое. прежде всего — сам Пчёлкин. в последние месяцы Витя всё чаще искал спасения в бутылке. напивался до тяжёлой, вязкой темноты в голове, до провалов в памяти, до утра, которое встречало его не воспоминаниями, а мучительными догадками. именно в такие ночи между ними чаще всего случалась близость. Яна принимала его таким — злым, потерянным, уставшим, оглушённым собственной жизнью.
однако даже в этом состоянии Пчёлкин никогда окончательно не терял голову, как было свойственно многим мужчинам. он всегда предохранялся. всегда. это была едва ли не единственная граница, которую он не позволял себе переступать.
только вот память — вещь ненадёжная. особенно когда алкоголь стирает из сознания целые часы. Витя не мог с уверенностью сказать, что происходило в ту или иную ночь. не мог поклясться, что помнит каждую деталь. не мог утверждать, что ни разу не ошибся.
а вот Яна могла. именно поэтому она победила ещё до того, как начала игру. она прекрасно знала правду. и прекрасно знала, какую именно ложь должна произнести.
однажды она просто посмотрит на него долгим, тревожным взглядом, опустит глаза и тихо скажет:
— Вить... мне кажется, я беременна.
всего одна фраза. несколько слов. но именно они захлопнут вокруг Пчёлкина клетку.
Яна продумала всё заранее.
если бы Витя захотел уйти — просто платить деньги, помогать ребёнку, изредка появляться в их жизни, сохраняя свободу, — она бы не позволила этому случиться. потому что за её спиной стоял человек, которого она привыкла считать своим главным оружием. крёстный. дядя Миша. военный. начальник Генерального штаба. человек, привыкший добиваться своего не просьбами, а приказами. стоило Яне лишь намекнуть на несправедливость, показать себя обманутой и брошенной, как дядя Миша немедленно вмешался бы. без лишних разговоров. без сантиментов.
Пчёлкина бы просто поставили перед фактом. объяснили. надавили. напомнили о долге, чести, ответственности. и Витя, каким бы упрямым ни был, оказался бы в положении, из которого не существует достойного выхода.
Яна понимала это. понимала и потому совершенно не боялась. впервые за долгое время она чувствовала себя хозяйкой ситуации. все фигуры давно были расставлены по местам. все ходы просчитаны. все возможные пути к отступлению перекрыты. оставалось только сделать последний шаг. и тогда Пчёлкин останется рядом. не потому что любит. не потому что хочет. не потому что уже не сможет уйти.
и Яну это устраивало. больше того — именно этого она и добивалась с самого начала. оставалось только заставить жизнь подчиниться этому сценарию.
***
— Витюш, — Яна заглянула в спальню, на ходу растирая между ладонями какой-то крем с приторно-сладким запахом.
в комнате было полутемно. только настольная лампа у кровати отбрасывала мягкий жёлтый свет на стены.
Пчёлкин лежал поверх покрывала, закинув одну руку за голову. в пальцах тлела сигарета. он задумчиво выпускал дым в потолок и, судя по отсутствующему взгляду, находился где угодно, только не здесь.
— м? — отозвался он лениво, даже не повернув головы.
Яна тут же присела рядом. осторожно провела пальцем по его плечу. задержала ладонь чуть дольше необходимого.
— мой крёстный хочет с тобой познакомиться.
только теперь Пчёлкин перевёл на неё взгляд. одна бровь вопросительно поползла вверх.
— чего это вдруг?
Яна улыбнулась. той самой улыбкой, которой обычно улыбались девушки, уже придумавшие за мужчину совместное будущее.
— ну как это «вдруг»? — протянула она. — у нас же с тобой всё серьёзно.
Витя молча затянулся сигаретой. серьёзно. да уж. серьёзнее некуда. он едва заметно усмехнулся краешком губ и снова выпустил дым.
— крёстный просто хочет тебя увидеть, — продолжала Яна, придвигаясь ближе.
— а чего не батя? — спокойно спросил он.
улыбка на её лице мгновенно дрогнула.
— Витя! — возмутилась она. — у меня родителей нет уже пять лет.
Пчёлкин замер. несколько секунд смотрел на неё. потом стряхнул пепел в пепельницу.
— а...
ему действительно стало неловко.
— сочувствую.
сказано это было почти искренне. без издёвки. без привычной насмешки. просто по-человечески.
— прости.
Яна сразу смягчилась. она вообще таяла от любого проявления внимания с его стороны. даже такого. даже случайного.
— ничего, — тихо ответила она, опуская глаза.
на мгновение ей показалось, будто между ними наконец появилось что-то настоящее. что-то тёплое. что-то похожее на близость.
а Пчёлкин уже снова смотрел в потолок. снова курил. снова думал о чём-то своём. вернее — о ком-то своём. и Яна, сидящая рядом с ним на одной кровати, даже не подозревала, что в эту самую секунду в его голове не было ни её крёстного, ни её самой. там по-прежнему жила Василиса Белова. и выгонять её оттуда Виктор Павлович совершенно не умел.
***
— он у меня военный, — говорила Яна, поправляя Вите галстук, пока они поднимались в просторном зеркальном лифте элитной высотки. — начальник Генерального штаба.
Пчёлкин даже голову повернул.
— ты чё раньше-то не сказала?
— а ты не спрашивал. — она невинно пожала плечами.
Витя шумно выдохнул. ну замечательно. просто прекрасно. ему бы сейчас сидеть в «Метелице», потягивать хороший виски, слушать музыку и строить глазки какой-нибудь длинноногой красавице. а вместо этого он едет знакомиться с начальником Генерального штаба. жизнь определённо умела удивлять.
лифт мягко остановился. двери разъехались. и почти сразу стало понятно, что люди здесь живут серьёзные. широкая лестничная площадка. дубовые двери. чистота. даже воздух будто пах деньгами, властью и дорогим паркетом.
дверь открыла Маргарита Егоровна. высокая, ухоженная женщина с мягкими чертами лица и внимательными глазами. на пальцах поблёскивали кольца с крупными камнями. на шее переливалось дорогое украшение. на ней было элегантное тёмно-синее платье, подчёркивающее статус хозяйки дома. но больше всего в глаза бросалась её улыбка. тёплая. настоящая. домашняя.
— проходите, проходите.
Яна тут же расцвела.
— тёть Рита!
Маргарита Егоровна обняла её, а затем перевела взгляд на Пчёлкина.
— а это, значит, Виктор?
— он самый. — Витя обворожительно улыбнулся и протянул букет. — это вам.
— спасибо, какой красивый.
из гостиной уже выходил Михаил Петрович. и вот тут Пчёлкин невольно подобрался. потому что перед ним стоял именно тот человек, которого представляешь, когда слышишь словосочетание «генерал армии». высокий. широкоплечий. с идеально прямой спиной. седина серебрилась на висках. тёмно-зелёная парадная форма сидела безупречно. погоны. ордена. медали. и взгляд. особенно взгляд. тяжёлый. спокойный. изучающий. таким взглядом обычно смотрят не на людей. таким взглядом оценивают обстановку перед боем.
— Виктор.
— Михаил Петрович.
рукопожатие получилось крепким. очень крепким. настолько крепким, что Пчёлкин мысленно хмыкнул. проверяет. ну проверяй.
в гостиной всё выглядело дорого, но без показной роскоши. тяжёлые шторы. картины в массивных рамах. хрустальные люстры. полки с книгами. старинные часы. на столе сверкал хрусталь. стояло серебро. а запахи с кухни заставляли забыть о любом ресторане. Маргарита Егоровна готовила превосходно. Витя понял это буквально после первых минут ужина.
Михаил Петрович даже достал из бара бутылку выдержанного коньяка. настоящего. не того, что обычно пьют ради понтов. а того, который берегут годами.
разговор сначала шёл спокойно. о погоде. о Москве. о делах. но Пчёлкин прекрасно видел. его изучают. каждое слово. каждый жест. каждый взгляд. особенно внимательно это делал генерал. и наконец вопрос прозвучал.
— и какие же у вас планы на нашу Яну?
в комнате стало чуть тише. да никаких, блядь, планов. абсолютно никаких. но лицо его осталось совершенно невозмутимым. он даже позволил себе лёгкую улыбку.
— серьёзные, конечно.
Яна буквально перестала дышать.
— она у вас умница. красивая. добрая. нежная. я люблю её.
господи. как же легко ему давались такие слова. иногда Витя сам себе поражался. будь он не бандитом, а артистом — давно бы уже народным стал. не меньше.
Михаил Петрович долго смотрел на него. будто пытался найти фальшь. потом медленно кивнул.
— очень хорошо.
ни намёка на улыбку. ни намёка на одобрение. просто сухая констатация.
— а что же с твоей деятельностью?
вот теперь началось самое интересное.
— в каком смысле?
— в прямом. — генерал поставил бокал на стол. — я не хочу, чтобы моя крёстная дочь жила в опасности. в страхе. в крови.
Яна напряглась. Маргарита Егоровна едва заметно вздохнула. а Пчёлкин остался спокойным.
— об этом не беспокойтесь.
он ответил быстро. уверенно. без единой запинки.
— я максимально ограждаю Яну от всего подобного. поверьте мне. на неё никто даже косо посмотреть не посмеет. ну а я, в свою очередь, буду возвращаться домой живым и здоровым.
— хм. — Михаил Петрович отпил немного коньяка. — хочу тебе верить. но пока не верю. жду доказательств.
Витя уважительно кивнул.
— понимаю. докажу.
и сказано это было настолько уверенно, что даже сам генерал на мгновение задержал на нём взгляд чуть дольше обычного.
а Яна сидела рядом и буквально светилась. она слушала каждое слово. каждую фразу. каждый взгляд. каждую интонацию. и верила. искренне. безоговорочно. ей казалось, что именно сейчас всё складывается так, как должно было сложиться. будто Витя наконец становится её мужчиной. будто будущее уже стоит на пороге. будто ещё немного — и она действительно примерит то самое свадебное платье, которое столько раз представляла в своих мечтах. и улыбалась. счастливо. влюблённо. не замечая одного. Витя Пчёлкин сейчас был великолепен. уверенный. красивый. обходительный. убедительный. но настоящим в нём в этот вечер был только дорогой коньяк.
ужин продолжался. Маргарита Егоровна подкладывала гостям еду. Яна светилась так, будто уже примеряла белое платье и выбирала имена детям. а Михаил Петрович продолжал изучать Пчёлкина. спокойно. терпеливо. как опытный сапёр изучает подозрительный предмет.
— скажи мне, Виктор, — наконец произнёс генерал, крутя бокал в ладони. — а чего ты вообще хочешь?
вопрос был неожиданным. Яна даже перестала жевать. Пчёлкин усмехнулся.
— в каком смысле?
— в самом прямом. денег?
— уже есть.
— власти?
— тоже хватает.
— тогда чего?
Витя ненадолго задумался. потом пожал плечами.
— спокойствия, наверное.
Михаил Петрович хмыкнул.
— интересный ответ.
— а чего ещё хотеть? — спокойно продолжил Витя. — когда денег нет – хочешь денег. когда есть деньги – хочешь власти. когда появляется власть – хочешь ещё больше власти. а потом понимаешь, что поспать спокойно и поужинать дома с любимой женщиной – удовольствие дороже всех денег. — только и это удовольствие Витя вряд ли испытыет.
Маргарита Егоровна одобрительно улыбнулась. Яна смотрела на него почти благоговейно. а Михаил Петрович только прищурился.
— умный.
— бывает.
— и язык подвешен.
— работа такая.
— в армии бы пригодился.
— возможно.
— почему не пошёл?
— потому что жизнь раньше призвала.
Михаил Петрович неожиданно усмехнулся. впервые за весь вечер.
— красиво отвечаешь.
— стараюсь.
— опасный ты человек, Виктор.
— да ну что вы.
— нет. именно опасный. потому что слишком быстро соображаешь.
Пчёлкин лишь улыбнулся. похвала из уст начальника Генерального штаба звучала своеобразно. особенно когда она больше напоминала диагноз.
Михаил Петрович ещё некоторое время молчал. потом откинулся на спинку стула. будто наконец вынес внутренний вердикт.
— что ж, Яна говорила, что ты серьёзный парень. — будто бы подводил итог после "пыток". — и пока что ты ведёшь себя подобающе. — он кивнул, будто одобряя. — правда, зря в армию не пошёл. — тут же упрекнул. — но вижу ты и так в боевой готовности. — снова кивнул и поднял бокал с коньяком. — давай, Витя, за любовь.
Пчёлкин наконец внутри выдохнул. отстрелялся. почти улыбнувшись, он поднял свой бокал.
они уже почти чокнулись. уже почти выпили. уже почти закончили этот вечер. как вдруг...
— стойте-стойте!
Яна вскочила так резко, что стул скрипнул ножками по паркету. она подняла свой стакан с соком. улыбка сияла ярче люстры над столом.
— у меня новость.
Пчёлкин даже не насторожился. зря. очень зря.
— я беременна.
мир остановился. буквально.
Витя замер с поднятым бокалом. брови подскочили куда-то под линию роста волос. глаза стали такими огромными, что ими, кажется, можно было освещать небольшие районы Москвы. бокал в руке дрогнул. коньяк опасно качнулся. Пчёлкин даже моргнуть забыл. он выглядел так, будто ему только что сообщили, что завтра его запускают в космос. без подготовки. на велосипеде.
— ой! — ахнула Маргарита Егоровна, сложив ладони друг с другом и приложив к губам. — радость-то какая, деточки!
радость. ну да. конечно. кому радость? ей и Яне? потому что Михаил Петрович радости явно не испытывал. он так и не чокнулся с Пчёлкиным. молча осушил бокал. тут же налил новый. плохой знак. очень плохой.
сам Витя тоже не чувствовал ни малейшего восторга. ему хотелось проснуться. дома. в клубе. в офисе. в машине. на асфальте. да хоть в канаве. где угодно. только не здесь. не за этим столом. не напротив начальника Генерального штаба. и уж точно не рядом с внезапно беременной Яной.
— ты серьёзно? — промолвил Пчёлкин, взглянув на Яну.
— да. пятая неделя. — она погладила живот и улыбнулась.
— что-то не вижу радости на лице, папаша. — хмуро бросил Михаил Петрович. — ещё скажи, что ты тут не при делах.
— точно от меня? — Витя глянул на Ушакову.
звяк. вилка Михаила Петровича выпала из руки прямо в тарелку.
Маргарита Егоровна тоже медленно повернула голову к Пчёлкину. с таким выражением лица обычно смотрят на человека, который решил поджечь храм во время службы.
— ну а как не от тебя, молодой человек? или что? Миш, он, кажется, обманул нашу Яну! оплодотворил и хочет её оставить! — завопила женщина, сдвинув брови к переносице.
Яна тут же опустила лицо в ладони. идеально. просто идеально. слёзы появились мгновенно. будто кто-то включил нужный кран.
— что мне делать, а?.. — жалобно всхлипнула она.
Маргарита Егоровна немедленно пересела к ней. обняла. стала гладить по голове.
Пчёлкин сидел неподвижно. он всё ещё пытался понять, в какой именно момент этот ужин превратился в расстрел.
Михаил Петрович поднялся первым. медленно. спокойно. от чего становилось ещё страшнее.
— так, бабоньки, обождите-ка нас здесь.
он положил тяжёлую ладонь на плечо Вити.
— пойдём поговорим.
и почему-то именно после этих слов Пчёлкин впервые за весь вечер по-настоящему напрягся.
стоило дверям спальни закрыться, как Витю крепко схватили за грудки.
— ты, родной, когда-нибудь бывал в морге? — прошипел Михаил Петрович, волком глядя на Витю. — или ты бессмертный? что значит «от меня, не от меня»?! со мной такие фокусы не прокатят! — он дёрнул Пчёлкина на себя.
Витя пока ещё уважал его и пока ещё не дёргался. пока.
— не умеешь себя в руках держать, так хоть отвечай за поступки свои! — продолжал сквозь зубы военный. — мало того, что ты до свадьбы её... — он осёкся на мгновение. — так теперь ещё и отказываться от неё вздумал?! хорошо устроился, малец!
— слушайте, Михаил Петрович, мы люди взрослые с вами. и я себя в руках держать умею. — наконец заговорил Витя. — а ещё знаю о существовании контрацепции...
договорить ему не дали. кулак прилетел резко и тяжело. голова дёрнулась в сторону. во рту мгновенно появился металлический привкус крови. Пчёлкин медленно повернул лицо обратно. слизнул кровь с разбитой губы. терпение заканчивалось.
— слышь, отец... — повернул голову Витя.
второй удар. уже сильнее.
— алё! — рявкнул он, вытирая кровь из-под носа. — отец, я щас забуду о том, кто ты.
— ты мне потыкай тут! — снова схватил его за грудки Михаил Петрович.
— и чё будет? — выпрямился Витя.
теперь они стояли почти вплотную. только Пчёлкин был выше. и моложе. и злиться начинал уже по-настоящему.
— что? — вскинул брови Михаил Петрович, раздражаясь ещё сильнее. — чё ты рявкнул там, сынуля?
раз. удар в печень. военный резко согнулся, хватаясь за бок. возраст всё-таки был не на его стороне.
— сучара... — прохрипел он.
— я предупреждал. — бросил Пчёлкин уже без прежнего запала.
он прекрасно понимал, кто перед ним. понимал, где находится. и понимал, что дальше заходить нельзя. ни ему. ни Михаилу Петровичу.
тот несколько секунд тяжело дышал. потом медленно выпрямился. и посмотрел на Витю таким взглядом, от которого становилось не по себе даже самым отчаянным людям. не злым. холодным. очень холодным.
— а теперь предупреждаю я. — произнёс он негромко.
и от этого стало только хуже.
— слушай меня сюда, гадёныш. ты в ближайшее время делаешь Янке предложение. до того, как пузо начнёт расти, вы играете свадьбу её мечты. и ты, сучара, только попробуй мне дёрнуться или сделать что-то не так!
каждое слово падало тяжело. будто камень на грудь.
— иначе я тебе, щенок, такую жизнь устрою, что ты у меня сгниёшь. а контору твою бандитскую я быстренько прикрою. я понятно объясняю? доходчиво?!
Пчёлкин молчал. сжимал зубы так сильно, что заходили желваки. в груди медленно поднималась злость. тяжёлая. тёмная. от которой хотелось что-нибудь разбить. или кого-нибудь.
он ведь ничего не обещал Яне. никогда. ни слова. ни взгляда. ни будущего. она просто была рядом. сама пришла. сама осталась. сама придумала себе любовь.
а теперь он стоял посреди чужой спальни с разбитой губой и слушал, как ему расписывают его собственную жизнь на годы вперёд. свадьба. жена. ребёнок. семья. будто кто-то взял его судьбу, смял в кулаке и решил переписать заново. и самое поганое заключалось даже не в этом.
перед глазами вдруг вспыхнула Василиса. синие глаза. светлые волосы. тот вечер в офисе. её губы. её дрожащие пальцы. её тихое: «это ошибка». её спина, исчезающая за дверью. чёрт бы её побрал. даже сейчас всё снова упиралось в неё. во всё то, что он никак не мог оставить позади.
может, Михаил Петрович прав? может, судьба наконец решила за него? может, пора перестать ломиться в закрытую дверь? перестать ждать женщину, которая снова и снова выбирает уйти? может, действительно проще жениться. проще жить. проще забыться. пусть не любя. пусть через силу. пусть неправильно. но жить. потому что так хотя бы не будет болеть. или будет. только по-другому.
— не слышу!
голос Михаила Петровича вырвал Пчёлкина из мыслей.
Витя медленно поднял взгляд. и кивнул.
— понял.
— ещё б ты не понял. — хмыкнул Михаил Петрович. — тогда пошли, зять.
слово резануло по ушам.
вернулись они на кухню уже через несколько минут. словно ничего не произошло. только у одного была разбита губа. а у второго едва заметно дрожала рука.
— Витюша! — Яна тут же подскочила к нему.
эасуетилась. запричитала. побежала за аптечкой. начала промакивать кровь салфеткой.
Пчёлкину хотелось отмахнуться. как от назойливой мухи. хотелось сказать оставить его в покое. не трогать. не лезть. не улыбаться так счастливо. но он терпел. молча сидел за столом. смотрел в одну точку. и впервые за всю свою жизнь чувствовал себя человеком, которого загнали в угол. по самое не хочу.
***
— но я тебя никогда не прощу.
Василиса произнесла это удивительно спокойно. без истерики. без дрожи в голосе. без желания уязвить. именно поэтому слова прозвучали особенно тяжело.
они шли вдоль Москворецкой набережной. майская ночь уже окончательно вступила в свои права, укутав город мягкой темнотой. над рекой дрожали золотистые дорожки фонарей, вода лениво перекатывала отражения огней, а прохладный ветер приносил запах сырого камня и молодой листвы.
после ресторана Кащей неожиданно заявил, что Беловой полезно гулять.
— на свежем воздухе чаще бывать надо, царевна.
и вот теперь они шли вдоль реки.
вернее, шёл он, а она держалась за его локоть. не потому что хотела. просто устала. устала спорить. устала бороться. устала ненавидеть. но не простила. и, кажется, никогда не простит.
Кащей скосил на неё взгляд.
— а я и не извиняюсь, царевна.
на губах мелькнула знакомая усмешка. та самая. самоуверенная. наглая. выводящая из себя.
Василиса невесело усмехнулась.
— и не полюблю.
он даже плечом не повёл.
— да плевать.
ответ прозвучал слишком быстро. словно был давно заготовлен.
— моей любви хватит на двоих.
Белова медленно подняла на него глаза. на секунду ей захотелось рассмеяться. горько. безрадостно. почти зло.
— любви? — она покачала головой. — у тебя сердца нет.
Кащей фыркнул.
— не умничай, царевна.
— а что, правда глаза колет?
она остановилась. впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в лицо. не как на человека. как на загадку, которую так и не смогла разгадать.
— мне просто интересно. тебе в кайф со мной? зная, что я тебя никогда не полюблю? что ненавижу? что ты шантажом меня к себе забрал?
ветер растрепал её золотистые волосы. Кащей молчал несколько секунд. смотрел на реку. на огни. на проплывающий по воде прогулочный теплоход. будто вопрос был не о нём. потом спокойно ответил:
— каким ещё шантажом, царевна? — он усмехнулся уголком губ. — я тебе выбор поставил.
— очень благородно.
— не жалуешься же.
— каждый день жалуюсь.
— вот и жалуйся дальше.
он пожал плечами. словно речь шла о какой-то мелочи. о погоде. о пробках. о ценах на бензин. а не о её жизни.
— ненависть твоя пройдёт со временем, — продолжил мужчина спустя минуту. — а дальше знаешь, как говорят? стерпится – слюбится.
Белова посмотрела на него так, словно услышала несусветную глупость.
— но не в твоём случае.
Кащей коротко усмехнулся. даже не обиделся. словно подобные ответы давно стали для него привычными. и от этого становилось ещё страшнее. он будто принимал её ненависть как неизбежность. как плохую погоду. 3ак временное неудобство. будто был уверен, что однажды она закончится. а Василиса была уверена в обратном.
они снова пошли вперёд. мимо тёмной воды. мимо старых гранитных парапетов. мимо редких прохожих.
Кащей неожиданно наклонил голову.
— когда зятя поведёшь с матушкой знакомить?
ухмылка получилась почти довольной. почти домашней. будто он уже всё решил. будто вопрос давно закрыт. будто свадьба состоялась. будто её мнение никогда не имело значения.
Василиса даже шаг не сбавила. только голос стал холоднее речной воды.
— не зять ты ей.
на этот раз он не ответил. не пошутил. не съязвил. не усмехнулся. просто посмотрел куда-то вперёд. и это молчание не понравилось ей гораздо больше любого ответа. потому что Кащей никогда не молчал просто так. если не спорил — значит думал. если думал — значит что-то решил. а его решения редко приносили кому-то счастье.
ветер стал сильнее. Белова поёжилась. незаметно. совсем чуть-чуть. но он заметил. конечно заметил. он замечал всё.
— не замёрзла?
она устало вздохнула. да какая разница. замёрзла. устала. плохо себя чувствует. грустит. плачет ночами. любит другого. носит под сердцем ребёнка от другого. какая теперь разница.
— нет.
ответ вышел сухим. почти равнодушным. она опустила взгляд на тёмную воду. потом тихо добавила:
— домой хочу.
впервые за весь вечер в её голосе прозвучала настоящая усталость. не злость. не колкость. не сарказм. просто усталость. глубокая. тяжёлая. такая, от которой хочется свернуться клубком под одеялом и проспать несколько месяцев.
Кащей посмотрел на неё внимательнее. дольше обычного. и впервые за весь вечер ничего не сказал. только кивнул.
— поехали.
и почему-то именно от этой короткой фразы у Василисы защемило сердце. потому что домой она хотела совсем не туда.
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️
и, конечно же, жду ваших комментариев))