21 глава. Зря
«Самые горькие слёзы проливаются над могилами несказанных слов и несбывшихся надежд.»
Гарриет Бичер-Стоу
и всё-таки Яна Ушакова отступать не собиралась.
что двигало ею — глупая влюблённость, природная наивность, отсутствие гордости или всё вместе сразу — сказать было сложно. сама Яна предпочитала называть это борьбой за счастье. она искренне верила, что поступает правильно. что любовь — это не про достоинство и не про красивые уходы в закат. любовь — это когда надо добиваться. терпеть. ждать. быть рядом. пусть даже тебя не просят быть рядом.
поэтому она снова и снова находила поводы зайти в кабинет Виктора Павловича. то документы подписать. то уточнить цифры. то просто спросить какую-нибудь ерунду, которую спокойно могла выяснить у Люды.
и с каждым днём наряжалась всё старательнее. платья становились короче, хотя, казалось, куда уж. каблуки — выше. духи — тяжелее и слаще. а улыбки — настойчивее.
только толку от этого было примерно столько же, сколько от зонтика во время урагана.
Пчёлкин её не замечал. нет, формально замечал, конечно. здоровался. отвечал на вопросы. иногда даже благодарил. но смотрел сквозь неё. так смотрят на мебель. на предмет интерьера. на человека, который существует где-то на периферии зрения и никак не затрагивает душу.
после той ночи он стал относиться к ней даже холоднее. скрывал это. старался быть вежливым. но внутри сидело неприятное чувство. словно он по собственной глупости позволил кому-то залезть туда, куда не следовало. и теперь злился. в первую очередь — на самого себя. потому что прекрасно понимал: никакая Яна ему не нужна. вообще. совсем. его волновало другое. вернее — другая.
Василиса.
последние недели она будто изменилась. не кардинально. не резко. но заметно. она улыбалась. смеялась над дурацкими шутками Космоса и Валеры. подолгу болтала с Людой. спорила с Сашей. могла сидеть за документами до позднего вечера и при этом выглядеть так, будто занимается любимым делом. иногда даже напевала что-то себе под нос.
и именно это сводило Пчёлкина с ума сильнее всего. счастливые люди не поют. не после такого. не после того, как говорят человеку, что не любят его. не после того, как разрушают всё к чёртовой матери. но Василиса словно жила дальше. а он — нет. он застрял где-то посередине. между прошлым и будущим. между надеждой и ненавистью. между любовью и обидой. и чем дольше он за ней наблюдал, тем сильнее внутри поднималось мерзкое чувство.
выходит, правда не любила? выходит, всё было только в его голове? он вспоминал её взгляд. её руки. её голос. те вечера, когда она засыпала у него на плече, коленях или просто в его объятиях. те утра, когда ворчала спросонья и требовала кофе. её слёзы. её смех. её признания. и никак не мог сложить всё это в одну картину. не сходилось. не получалось. будто кто-то вырвал половину страниц из книги и оставил его читать сюжет по обрывкам.
иногда Витя ловил себя на мысли, что начинает злиться. по-настоящему. по-мужски. жёстко. потому что если она действительно не любила его, то зачем тогда всё это было? зачем? для чего? чтобы просто попробовать? чтобы развлечься? чтобы понять, подходит он ей или нет? и тогда становилось горько. очень.
но ещё чаще приходила другая мысль. тихая. почти жалкая. может, отпустить её? по-настоящему. без оглядки. без надежды. без ожиданий. пусть живёт. пусть любит кого хочет. пусть выходит за Кащея. пусть рожает ему детей. пусть будет счастлива. только почему от одной этой мысли начинало так болеть в груди, будто кто-то проворачивал там ржавый нож?
Пчёлкин не понимал. и, наверное, понимать уже не хотел. он просто устал. устал просыпаться с её именем в голове. устал засыпать с её лицом перед глазами. устал искать её силуэт в каждом коридоре офиса. устал замечать, когда она приезжает. когда уезжает. когда смеётся. когда грустит. устал любить. но перестать не мог. вот в чём была вся проблема. не мог. никак.
он мог убедить себя в чём угодно. что она предала. что не любила. что использовала. что счастлива без него. но сердце упрямо продолжало делать своё. оно всё ещё принадлежало ей. целиком. без остатка. со всеми потрохами. и это было одновременно самым большим счастьем и самой страшной катастрофой его жизни.
потому что любить человека так сильно — прекрасно. но любить человека, который больше не твой, — почти смертельно.
а Яна... Яна просто не понимала этого. она смотрела на Виктора Павловича и видела красивого, богатого, уверенного мужчину. авторитета. победителя. человека, которому можно подарить любовь и получить любовь в ответ.
но она не видела самого главного. его сердце уже было занято. причём настолько прочно, что даже сама хозяйка этого сердца отказалась от него. а оно всё равно осталось у неё.
***
середина марта позволяла весне постепенно вступать в свои права. Москва всё ещё стояла в серо-белой зимней каше, но солнце уже появлялось чаще. оно отражалось в лужах, слепило глаза водителям и настойчиво напоминало, что холод рано или поздно закончится.
Василиса поднималась по лестнице в офис в непривычно хорошем настроении. последние дни вообще были странными. страшными. светлыми. тяжёлыми. счастливыми. иногда ей казалось, что внутри неё поселилось сразу несколько человек, и каждый тянет в свою сторону. один плакал по Вите. другой боялся будущего. третий ненавидел Кащея. а четвёртый — самый тихий — просто сидел где-то глубоко внутри и грелся мыслью о маленьком существе, которое росло под её сердцем.
когда Василиса открыла дверь кабинета Космоса, то сразу поняла — что-то не так. Холмогоров сидел за столом удивительно серьёзный. даже напряжённый.
— привет. ты чего такой? — улыбнулась она, закрывая за собой дверь.
Космос медленно поднял на неё глаза. потом опустил взгляд ниже, на живот. совершенно плоский. после чего молча подтолкнул по столу фотографию.
— это чё? — спросил он.
Василиса посмотрела и застыла. снимок УЗИ. тот самый, на котором ещё трудно было что-то разобрать неподготовленному человеку, но для неё это уже был самый красивый снимок на свете. маленькая жизнь. её жизнь.
— о! — неожиданно и совершенно искренне оживилась Василиса. — а я думаю, где потеряла...
она быстро схватила фотографию.
— спасибо, что нашёл.
улыбнулась. и только потом, когда увидела лицо Космоса, улыбка медленно сползла с её лица. Белова же никому не говорила. вообще никому.
— ой...
повисла тишина. секунд пять. или десять. или целую вечность. Космос смотрел на неё так, будто перед ним внезапно материализовался инопланетянин.
— ты...
он сглотнул.
— ты беременная?
— ну...
Василиса неловко переступила с ноги на ногу.
— да.
Космос моргнул. потом ещё раз.
— Пчёла?
на этот вопрос Белова только виновато кивнула.
и тут Холмогорова словно прорвало.
— да ладно!!!
он вскочил с кресла так резко, что оно едва не перевернулось.
— да ладно, бля!!!
в следующую секунду Василиса уже оказалась в воздухе.
— Космос!.. — только и смогла вскрикнуть она.
— Васька!!!
он закружил её по кабинету.
— ты почему молчала?!
— поставь меня!
— не поставлю!
— Кос!
— да это ж...
он даже слов подобрать не мог. просто смеялся. счастливо. по-настоящему. как ребёнок.
— да это ж охренеть можно!
Василиса тоже рассмеялась. впервые за долгое время — совершенно искренне. без притворства. без боли. без необходимости изображать кого-то. просто смеялась. потому что кто-то радовался за неё. просто так. ничего не требуя взамен.
в этот самый момент дверь кабинета открылась. Пчёлкин. он пришёл за какими-то документами. обычная мелочь. на две минуты. но замер прямо на пороге. Космос держал Василису на руках. она смеялась. обнимала его за шею. а Холмогоров улыбался так широко, будто выиграл в лотерею. выглядели они до отвратительного счастливыми.
что-то внутри Вити неприятно дёрнулось. резко. больно. настолько быстро, что он даже не успел понять, что именно почувствовал. ревность? злость? обида? всё сразу.
Пчёлкин молча отступил назад и закрыл дверь. чуть громче, чем следовало.
но никто внутри этого даже не заметил.
— поздравляю, Василёчек, — уже тише сказал Космос, наконец поставив её на пол.
и вдруг неожиданно бережно обнял. так, как обнимают младшую сестру.
она улыбнулась, чуть прижавшись к нему.
— только никому не говори, ладно?
— в смысле никому?
— никому.
— даже Филу?
— даже Филу.
— даже Саньке?
— особенно Саньке.
Космос удивлённо моргнул, чуть отстранившись.
— это ещё почему?
Василиса отвела взгляд.
— я попозже сама расскажу.
— а Пчёле?
вот тут она замолчала уже надолго. потому что ответа не было. никакого.
— не знаю... — честно сказала она.
Космос внимательно посмотрел на неё, но лезть дальше не стал. вместо этого снова покосился на её живот. потом нахмурился. потом снова посмотрел.
— слушай...
— ну?
— а где ребёнок?
— чего?
— ну живот где?
Белова уставилась на него. секунду. другую. потом рассмеялась.
— господи, какой ты дурак.
— я серьёзно!
— Космос, у меня девятая неделя.
— и?
- живот обычно начинает расти позже, чаще всего после двенадцатой-шестнадцатой недели.
— а-а-а...
Холмогоров важно кивнул. будто получил крайне ценную научную информацию.
— понял.
пауза.
— а мальчик или девочка?
— не знаю.
— а когда узнаешь?
— потом.
— а как назовёшь?
— Космос, отстань.
— не отстану!
он снова полез обниматься.
— блин, Васька...
и улыбнулся так тепло, что у неё защипало глаза.
— я правда капец рад за тебя!
на секунду Василиса отвернулась, потому что вдруг захотелось заплакать. не от боли. не от страха. а от того, что он сказал именно это. не «что теперь делать». не «как ты будешь жить». не «какой кошмар». а просто: «я рад за тебя». и почему-то именно от этих слов стало особенно тепло.
Белова прижалась к нему в ответ. потому что в этот момент ей очень хотелось верить, что всё будет хорошо. хотя бы ради маленького человечка, который пока помещался на чёрно-белом снимке УЗИ.
***
Космос Холмогоров вообще оказался человеком удивительным.
то есть все, конечно, подозревали, что где-то глубоко под слоями наглости, громкого смеха, бесконечных шуточек и привычки сначала делать, а потом думать, в нём живёт добрый человек. но никто не подозревал, что настолько.
после того разговора в кабинете он будто незаметно для всех взял над Василисой негласное шефство.
Холмогоров и раньше относился к ней по-особенному. всё-таки сестра Сашки, свой человек, Василёк. но теперь это приобрело какие-то почти комичные масштабы.
сначала он просто стал внимательнее. потом — заботливее. а потом, кажется, решил лично отвечать за её благополучие.
— Космос, я сама дойду. — закатывала глаза Белова.
— а если упадёшь?
— с чего я упаду?!
— ну мало ли.
— по ровному полу?
— вот именно. по ровному полу опаснее всего.
и говорил ведь совершенно серьёзно.
если раньше в кабинете стоял вечный табачный смог, то теперь Холмогоров устраивал настоящие рейды.
— сигарету потушил.
— Кос, ты охренел? — возмущался Пчёлкин.
— потушил, сказал.
— с хера ли?
— я тебе сейчас эту сигарету в ухо засуну.
после чего окно открывалось настежь. Пчёлкин матерился. Космос был доволен.
потом в кабинете, где работала Белова, откуда-то появился плед. потом второй. потом маленькая подушка под спину. потом ещё одна. и ещё одна.
— я работать приехала или зимовать? — возмущалась Василиса.
— работать.
— тогда зачем мне три подушки?
— для комфорта.
— Космос, мне двадцать один год.
— вот и не умничай, молодая ещё! сиди.
и если поначалу эта забота выглядела случайностью, разовой блажью Холмогорова, то уже через несколько дней превратилась в систему. причём систему совершенно абсурдную.
Космос Холмогоров, который ещё недавно мог спокойно курить по две пачки в день, материться через слово и решать проблемы кулаками быстрее, чем разговорами, вдруг начал вести себя так, будто в его кабинете поселилось не одно из самых упрямых созданий на свете, а хрустальная ваза из музея.
причём делал это так естественно, словно занимался подобным всю жизнь.
сначала он просто ворчал.
— Василёк, ты опять с утра ничего не ела?
— ела.
— что?
— кофе.
— это не еда.
— для студента еда.
— для студента, может, и еда, а для тебя нет. и вообще, я слышал, много кофе нельзя!
после чего перед ней через десять минут обязательно появлялся какой-нибудь контейнер из ресторана.
потом Холмогоров начал следить за температурой в кабинете. если Василиса снимала пиджак — открывал окно. если надевала обратно — тут же закрывал.
если кто-то опять пытался закурить поблизости, Космос смотрел таким взглядом, будто человек только что предложил поджечь офис.
— на улицу пошёл.
— да я одну сигарету.
— я сказал – на улицу.
— Кос, ты чё?
— ничего. иди кури.
и ведь шли. даже Пчёлкин теперь молча разворачивался и уходил.
самое смешное было в том, что спорить с Космосом становилось бесполезно.
если Белова пыталась поднять тяжёлую коробку с архивом, Холмогоров возникал рядом буквально из воздуха.
— не трогай.
— Космос!
— не трогай.
— я не инвалид.
— а я и не сказал.
— тогда отстань.
— не отстану.
и коробку всё равно уносил сам.
однажды Василиса специально взяла сразу две толстые папки. Холмогоров увидел это из другого конца офиса. буквально через секунду вырос рядом.
— ты сдурела?
— да что такого?
— дай сюда.
— Кос!
— дай сюда.
— я сама могу.
— верю. всё равно дай.
и забрал.
каждый день в кабинете появлялось что-нибудь новое. то фрукты. то сок. то какая-то импортная минеральная вода. то пакеты с витаминами. однажды он вообще приволок огромный пакет из ресторана.
— это ещё что?
— обед. — глянул на часы. — ужин точнее.
— я не просила.
— а я не спрашивал.
— Космос!
— ешь.
— я не хочу. куда мне столько?
— хочешь. тебе за двоих уминать надо!
— не хочу.
— тогда я Саньке пожалуюсь.
— на что?
— что ты плохо питаешься. и вообще всем всё расскажу!
Космос в последнее время стал её шантажировать тем, что всем всё растрепает, ведь сама Белова даже брату не торопилась заявлять о будущем племяннике.
— ты невозможный человек.
— знаю.
и улыбался так довольно, будто выиграл миллион.
особенно смешно стало после того, как он узнал, что токсикоз ещё не закончился. теперь Космос следил буквально за всем.
— тебя не мутит?
— нет.
— точно?
— точно.
— а голова?
— нет.
— а слабость?
— Космос...
— что?
— иди работай.
— работаю.
— нет, ты надоедаешь.
— это тоже работа – забота называется!
однако Холмогоров действительно пытался помогать ей с работой. правда, выходило это ужасно.
однажды он сел рядом. минут десять листал бумаги. сосредоточенно хмурился. потом ткнул пальцем в один договор.
— а это что?
— договор аренды.
— а. ну я так и думал.
через пять минут:
— а это?
— дополнительное соглашение.
— понял.
ещё через семь минут:
— Василёк.
— м?
— я ничего не понимаю.
— наконец-то честно.
после этого Космос тяжело вздохнул и ушёл решать свои бандитские вопросы.
зато каждые полчаса заглядывал проверить, не устала ли она. не замёрзла ли. не хочет ли чай. не хочет ли поесть. не хочет ли домой. не хочет ли просто посидеть.
и если честно — Василисе это нравилось. очень. потому что впервые за последние месяцы кто-то заботился о ней не потому, что чего-то хотел взамен. не потому, что собирался сделать её своей женой. не потому, что преследовал какие-то цели. а просто потому, что переживал. по-настоящему. и это было удивительно тепло.
иногда Василисе казалось, что он переживает сильнее неё самой. и это ей тоже нравилось.
после всех последних месяцев боли, одиночества, постоянного напряжения, страха за будущее, неизвестности... эта нелепая, шумная, немного дурацкая забота согревала.
поэтому Белова только усмехалась и неизменно спрашивала:
— в крёстные набиваешься?
— естественно. это я так согласился уже!
— а тебя кто звал?
— сам напросился.
— наглость второе счастье.
— первое тоже моё.
и оба смеялись.
Валера и Саша по большей части ничего не замечали. ну подумаешь, Космос опять носится вокруг Беловой. они к этому давно привыкли. Фил только подкалывал, что Холмогоров в очередной раз проиграл Василисе в карты и стал её личным крепостным на ближайшее время.
Саша вообще заявил:
— Кос, ты ей ещё косички начни заплетать.
— не умею.
— научишься.
— если понадобится – научусь.
все тогда заржали.
кроме Пчёлкина. Пчёлкин почему-то не смеялся.
сначала он вообще не обращал внимания. ну помогает Космос Беловой. ну носится вокруг неё. ну подушки таскает. ну еду покупает. ну руку подаёт. ну придерживает двери. ну отчитывает всех подряд. и что? Космос всегда был заботливым. особенно к ней.
только потом Витя Пчёлкин стал замечать детали и постепенно начинал закипать. молча. внутри. потому что наблюдать всё это было выше его сил.
особенно когда он не понимал причин. он видел только результат. видел, как Космос придерживает перед Василисой дверь. как помогает ей снять пальто. как подаёт руку на лестнице. как подкладывает под спину подушки. как отбирает тяжёлые папки. как открывает окно. как закрывает окно. как заставляет её есть. как ворчит на неё за кофе. как смотрит на неё. внимательно. постоянно. словно следит.
вот Василиса встаёт из-за стола. Космос автоматически придерживает её за локоть.
вот она устало потирает шею. через пять минут у неё появляется подушка.
вот она кашлянула. и Холмогоров уже спрашивает:
— температуры нет?
вот она сказала, что голодна. и Космос исчезает, а возвращается с двумя пакетами еды.
словно у него где-то внутри встроена сигнализация на Василису Белову.
и почему-то с каждым днём это раздражало Витю всё сильнее. нет. не раздражало. бесило. до скрежета зубов. до желания встать и спросить:
«а ты вообще чё вокруг неё крутишься постоянно?»
но спрашивать было нельзя. потому что права такого у него больше не было. никакого. сам отказался. сам отпустил. сам поверил в её ложь. или не поверил.
какая теперь разница?
тем более Белова выглядела счастливой. вот что добивало сильнее всего. она улыбалась. смеялась. подшучивала над Валерой. ругалась с Сашей и неизменно выигрывала спор. даже над Космосом издевалась. и выглядела так, словно жизнь её наконец-то наладилась.
а Витя смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то медленно выворачивается. потому что если человеку хорошо без тебя... значит, действительно хорошо. значит, отпустила. значит, пережила. значит, всё.
и каждый раз, замечая очередную сцену их дружеской возни, Витя ощущал, как внутри поднимается что-то тёмное и злое. сначала он отмахивался. потом раздражался. потом начинал беситься. потому что картинка складывалась слишком очевидная. и совсем ему не нравилась.
что ж получается? Кащея бросила?теперь решила вокруг Космоса круги наматывать? или наоборот? Космос вокруг неё? тоже хорош. нашёл время. нашёл кого опекать.
и ведь понимал, что бред. полный несправедливый бред. Космос для неё всегда был почти братом. сам Витя это знал лучше остальных. но Пчёлкину вдруг припоминалась и Ялта, а с ней и то, что Космос уже был в мужьях Василисы, пусть и фиктивно. ревность редко дружит с разумом. особенно когда человек продолжает любить. и особенно когда сам себе в этом признаться уже не может.
Витя мрачно курил у окна кабинета и смотрел, как внизу на парковке Холмогоров что-то рассказывает Беловой. та смеялась. запрокидывала голову. улыбалась. и это бесило сильнее всего. потому что ему самому она больше так не улыбалась. ни разу. за полтора месяца. ни разу. будто кто-то выключил для него солнце. и включил для всех остальных.
но Пчёлкин молчал. курил. работал. злился. смотрел. и всё чаще ловил себя на том, что следит за каждым движением Беловой.
с кем говорит. кому улыбается. куда идёт. и почему рядом с ней постоянно оказывается именно Космос Холмогоров.
Витя замечал всё. абсолютно всё. каждое движение. каждый взгляд. каждую мелочь. как Космос придерживает Василису за локоть, когда она спускается по лестнице. как настоятельно рекомендует Саше не давать Беловой столько дел и вообще отправить в отпуск. как ставит перед ней чай. как открывает и закрывает окно. как однажды вообще снял с себя пиджак и набросил ей на плечи.
и каждый раз внутри Пчёлкина что-то неприятно сжималось. сначала он убеждал себя, что дело вовсе не в ревности. конечно нет. просто Холмогоров идиот. просто Василиса снова обыграла его в карты. просто Космос слишком суетится. просто выглядит всё это странно.
но чем чаще Витя это повторял, тем меньше сам себе верил. потому что раздражало его совсем другое.
раздражало то, как Белова рядом с Космосом смеялась. как расслаблялась. как смотрела на него без своей вечной грусти. и вот это уже било куда больнее. потому что выходило, что с ним она была несчастна. а теперь счастлива.
поэтому однажды, наблюдая, как Холмогоров в очередной раз отбирает у Василисы папку со словами:
— не таскай тяжести.
Пчёлкин так сильно сжал челюсти, что заболели зубы. а потом поймал себя на совершенно идиотской мысли. он бы и сам сейчас отобрал эту папку. и сам бы принёс ей чай. и сам бы открыл окно. и сам бы следил, чтобы она вовремя поела. если бы она только позволила.
вот только она больше ничего ему не позволяла. и это было хуже любой ревности.
***
зато Яна Ушакова чувствовала себя самым счастливым человеком на свете.
ей казалось, что судьба наконец-то улыбнулась ей. пусть всего три раза. пусть все три раза случились под влиянием такого количества алкоголя, что наутро воспоминания собирались по кусочкам. но для Яны это ничего не меняло. она хранила эти ночи в памяти как драгоценность, как доказательство того, что между ней и Виктором Пчёлкиным всё-таки было что-то особенное.
во всяком случае, ей очень хотелось в это верить.
если сам Пчёлкин давно выкинул произошедшее из головы и снова вернулся к привычной жизни, где женщины менялись чаще, чем рубашки, то Яна уже успела построить в своей голове целую историю любви. красивую, долгую и обязательно со счастливым концом.
поэтому в кабинет Виктора Павловича она вошла с таким видом, будто собиралась сообщить ему радостную новость.
— Виктор Павлович...
она прикрыла за собой дверь и улыбнулась той самой улыбкой, которую считала очаровательной. он же сидел за своим рабочим столом. уставший. сосредоточенный. и невозможно красивый.
Пчёлкин даже и головы не поднял от бумаг.
— чего тебе?
— может, поужинаем сегодня?
Яна подошла ближе и опёрлась ладонями о край его стола.
Витя медленно поднял взгляд. несколько секунд смотрел на неё молча. потом усмехнулся.
— чего?
— ну... просто поужинаем. вдвоём.
она нервно накрутила на палец обесцвеченный локон.
— Ань.. — тут же осёкся. — Ян, ты серьёзно сейчас?
— а что такого?
— так...
уже по одному этому "так" Яна должна была всё понять. но понимать она не хотела.
Пчёлкин шумно выдохнул и поднялся из-за стола.
— я так понимаю, до тебя информация с перебоями доходит.
он обошёл стол и взял её за плечо. не грубо, но достаточно твёрдо.
— пойдём-ка.
Яна нахмурилась.
— Виктор Павлович...
он уже спокойно подводил её к двери.
— Ян, хорош.
— что «хорош»?
— фантазировать. ну было между нами пару раз. ну выпили лишнего. бывает.
— пару раз?!
— какая разница сколько?
— огромная!
— для тебя, может, и огромная.
он потянулся к дверной ручке.
— а для меня это была пьяная дурость. ошибка. и ничего больше.
Яна побледнела.
— ошибка?..
— именно.
— три раза – ошибка?
— хоть десять.
— то есть для тебя это ничего не значит?
— именно.
ответ прозвучал спокойно. слишком спокойно. именно поэтому он ранил сильнее любого крика.
Пчёлкин распахнул дверь кабинета.
Яна упрямо мотнула головой. глаза её заблестели.
— Витя, я люблю тебя!
она резко развернулась и, прежде чем Пчёлкин успел что-либо сделать, прижалась губами к его щеке. ярко-красная помада оставила на коже заметный след.
и именно в этот момент возле стойки секретаря стояли Василиса с Космосом. словно по злой насмешке судьбы. услышав скрип двери, Белова машинально подняла голову и увидела. увидела, как Яна льнёт к Пчёлкину. увидела этот поцелуй. услышала это отчаянное: «я люблю тебя».
что-то внутри болезненно сжалось. так резко, что на мгновение даже стало трудно дышать. Василиса сама не поняла, откуда взялось это чувство. ревность. глухая. колючая. совершенно ей не свойственная. она сама не позволяла себе думать о Вите. не позволяла вспоминать. не позволяла надеяться. но сердце, как обычно, плевать хотело на все её запреты.
захотелось подойти, схватить Ушакову за эти её пережжённые химией кудри и хорошенько протащить по всему офису.
Белова сильнее сжала чашку с кофе. настолько сильно, что пальцы побелели.
и именно тогда Пчёлкин поднял глаза. и встретился с ней взглядом. на секунду. на одно короткое мгновение. но этого оказалось достаточно. потому что Виктор Пчёлкин знал Василису Белову слишком хорошо. знал её улыбки. знал её привычки. знал каждый оттенок её взгляда. и сейчас он увидел то, чего ждал уже несколько месяцев. ей было не всё равно. совсем не всё равно.
в груди будто распахнулось окно. будто после долгой зимы наконец впустили воздух. надежду. настоящую. живую.
Василиса тут же натянула на лицо привычное выражение холодного безразличия. но было поздно. слишком поздно. Пчёлкин видел всё. каждую эмоцию. каждый дрогнувший мускул. каждый спрятанный за гордостью и злостью взгляд. и сейчас он увидел главное.
тем временем Яна всё ещё не отлипала от него.
Космос наблюдал за происходящим с нескрываемым удовольствием.
— во даёт бухгалтерия, — негромко хмыкнул Холмогоров, наклоняясь к Василисе. — прилипла намертво. пиявка.
Белова рассмеялась. слишком громко. слишком старательно. и от этого её смех казался ещё более фальшивым.
Пчёлкин едва заметно улыбнулся. понял. почувствовал. убедился. он аккуратно снял с себя руки Ушаковой. если бы Василисы здесь не было, он бы уже давно выставил Яну за дверь без всяких церемоний. может быть, пинком под зад. но Василиса была. и теперь каждый жест приобретал значение. каждый взгляд. каждое слово. поэтому Пчёлкин лишь слегка улыбнулся уголком губ и, продолжая держать Яну за плечо, повёл её дальше по коридору. со стороны могло показаться, будто он заботливо сопровождает девушку.
только за поворотом улыбка мгновенно исчезла.
— Яна, последний раз говорю. ничего не будет.
— но...
— ничего и никогда, поняла?
— Витя...
— всё. закрыли тему.
Ушакова заплакала окончательно. и вскоре ушла.
а Виктор Пчёлкин ещё долго стоял в пустом коридоре, пытаясь спрятать совершенно идиотскую улыбку. получалось плохо. потому что он был счастлив. невероятно. по-мальчишески. глупо. счастлив.
он мысленно благодарил весь мир просто за то, что однажды встретил Василису Белову и успел изучить её настолько хорошо. настолько хорошо, что мог читать её по одним только глазам. по этим невозможным синим глазам, которые всегда выдавали её раньше слов. ей не всё равно. и сегодня он наконец получил этому подтверждение.
и весь этот день вдруг обрёл смысл. потому что Пчёлкин увидел главное. увидел в любимых глазах то, что так долго боялся не увидеть никогда. она всё ещё не стала ему чужой.
поэтому Витя специально задержался в офисе. впервые за долгое время ему не хотелось ни в ресторан, ни в клуб, ни домой. не хотелось ни шума, ни музыки, ни очередной случайной компании.
хотелось одного. убедиться. ещё раз посмотреть ей в глаза. понять, не показалось ли. он дождался, пока начнут расходиться сотрудники. пока Люда соберёт сумочку и, пожелав всем доброго вечера, выпорхнет из приёмной. пока Валера куда-то умчится по своим делам. пока Космос, который в последнее время крутился возле Василисы едва ли не больше всех остальных, наконец соизволит покинуть офис.
Пчёлкин даже специально выждал минут десять. на всякий случай. чтобы этот заботливый наседка-Холмогоров вдруг не вернулся за забытым портфелем или очередной коробкой с пирожными для своей драгоценной Василиски.
лишь после этого Витя поднялся со своего места и направился в кабинет. неторопливо. уверенно. с той особенной лёгкостью, которая появляется у человека только тогда, когда внутри него наконец оживает надежда.
дверь тихо открылась.
Василиса стояла возле высокого шкафа с папками. одной рукой придерживала увесистую папку, другой перебирала документы. услышав шаги, она подняла голову и замерла. Пчёлкин. один. без повода. без документов. без привычной колкости в глазах.
он шёл прямо к ней. и вроде бы лицо держал серьёзное. и шаг был размеренный. и руки спокойно убраны в карманы брюк. но она всё равно видела. видела слишком хорошо. он буквально светился изнутри. будто выиграл в лотерею. будто получил долгожданную новость. будто ещё немного — и начнёт отплясывать посреди кабинета вприсядку. от этой мысли Василисе едва не стало смешно.
— слава труду, — наконец хмыкнул он, остановившись совсем рядом. так близко, что она почувствовала знакомый запах его одеколона.
тот самый, от которого когда-то кружилась голова. тот самый, который теперь всё ещё заставлял сердце вести себя совершенно неподобающим образом.
— слава трудящимся, — невозмутимо кивнула Белова.
она захлопнула папку и положила её обратно на полку. хотела выглядеть спокойной. получалось плохо. потому что где-то глубоко внутри она прекрасно понимала причину его внезапно хорошего настроения. понимала. и именно за это корила себя весь день. потому что позволила себе слабость. всего на секунду. всего на одно мгновение. позволила ему увидеть слишком много. а Пчёлкин, как назло, всегда умел замечать именно то, что замечать было нельзя.
несколько секунд они молчали. в кабинете было удивительно тихо. за окном медленно темнела мартовская Москва. где-то в коридоре гудела старая лампа. тикали часы. и больше ничего. только они. и эта странная тишина между ними. такая знакомая. такая опасная.
— чего работаешь до ночи? — спросил наконец Витя.
— а кто-то должен спасать ваши бандитские души.
— а-а-а.
он важно покивал.
— значит, всё-таки святая.
— не начинай.
— да я и не начинал.
Белова закатила глаза.
а Пчёлкин смотрел на неё. смотрел и не мог насмотреться. на то, как она хмурится. на то, как прячет улыбку. на то, как нервно поправляет выбившуюся прядь волос. и впервые за многие месяцы ему казалось, что между ними ещё не всё потеряно. совсем не всё. и от этого хотелось улыбаться как последнему идиоту. что он, собственно говоря, и делал.
— а ты-то чего здесь? тебя твоя мадам не заждётся? — не удержалась Белова, бросив на него короткий взгляд через плечо.
и Витя улыбнулся только шире. он слишком хорошо знал Василису. знал её прямолинейность, её привычку бить точно в цель, особенно когда дело касалось вещей, которые действительно задевали.
— а она у меня терпеливая, — невозмутимо отозвался он, скрестив руки на груди.
— надо же, как повезло тебе, — хмыкнула Василиса без особого веселья.
она отвернулась к шкафу и принялась поправлять документы, которые и без того стояли идеально ровно. просто нужно было куда-то деть руки. и взгляд.
— прямо куш сорвал.
— ага, — легко согласился Витя.
потому что действительно сорвал. только самую главную свою удачу он сейчас видел не где-нибудь, а перед собой.
Витя несколько секунд наблюдал за ней молча, а потом всё-таки усмехнулся:
— а тебе, я смотрю, не всё равно.
Василиса резко обернулась. взгляд — ровный, выверенный, почти холодный
— не обольщайся, Пчёлкин.
она встретила его взгляд без тени смущения, хотя внутри уже начинала злиться — прежде всего на саму себя.
— просто быстро ты забылся, однако.
улыбка на его лице стала чуть жёстче.
— ну и ты недолго страдала.
— а я вообще не страдала. — она вздёрнула подбородок. — страдают те, кто любят. а я не люблю.
слова прозвучали уверенно. почти убедительно. вот только почему-то ни один из них в них не поверил.
на несколько секунд в кабинете повисла тишина. та самая тяжёлая тишина, в которой слышится гораздо больше, чем в любом разговоре.
Витя смотрел на неё внимательно, не отводя глаз. будто пытался разглядеть за привычным упрямством что-то настоящее. и всё же Пчёлкина эти слова не задели так, как должны были бы. наоборот — внутри вспыхнуло раздражение, острое и тёплое одновременно.
— врёшь ведь, — тихо произнёс он.
— тебе показалось.
— конечно.
он сделал шаг вперёд. потом ещё один. расстояние между ними стремительно сокращалось, а вместе с ним рушилась и та хрупкая оборона, которую Василиса выстраивала последние месяцы.
близко. слишком близко. горячее дыхание коснулось её губ, сбивая ровное, выстроенное до секунды спокойствие.
— Пчё... — успела выдохнуть она.
но договорить ей не дали.
он поцеловал её резко — с напором, с накопившимся раздражением, в котором странно переплелись злость и нежность. сжал её талию крепче, притягивая к себе так, будто отпускать уже не собирался.
все недосказанности, все обиды, вся тоска, которую они старательно прятали друг от друга, вдруг оказались слишком близко.
сначала Василиса сопротивлялась. стояла неподвижно, упрямо не отвечая, даже глаза не закрывала — словно пыталась удержать себя в этой холодной, правильной версии. ударила его по спине — раз, другой. словно надеялась остановить не его, а собственное сердце. а потом сломалась. тихо, почти незаметно — как ломается то, что долго держалось на одном только упрямстве.
руки перестали сжиматься в кулаки. дыхание сбилось. и вместо сопротивления — ответ. несмелый сначала, затем всё увереннее. её пальцы зарылись в его волосы, и Витя невольно выдохнул прямо ей в губы — глухо, сдавленно, почти с облегчением. и в этот момент уже не осталось ни спора, ни колких фраз. только слишком близкое дыхание. и тишина, в которой наконец стало невозможно притворяться.
она закрыла глаза, позволяя себе забыть обо всём, что было между ними раньше, и обо всём, что обязательно будет потом.
поцелуй длился, казалось, целую вечность — или просто время в этом кабинете перестало иметь право на существование. тишина стояла плотная, глухая, будто запертая между стенами: только сбивчивое дыхание да учащённый, почти болезненно живой ритм сердец, которые, наконец, перестали спорить друг с другом.
когда Витя всё же чуть отстранился, совсем ненадолго — будто неохотно, через силу — его взгляд тут же нашёл её. не взгляд победителя и не взгляд случайного человека. взгляд того, кто слишком долго держался на расстоянии и теперь не понимает, как вообще это расстояние выдерживал.
Василиса теряла. медленно, упрямо, с внутренним сопротивлением, которое ещё недавно казалось ей единственной опорой. теряла контроль — над собой, над голосом, над привычной холодной собранностью. и вместе с этим рушились стены, которые она выстраивала месяцами: с болью, с злостью, с попыткой убедить себя, что всё уже прошло. но ничего не проходило.
Витя снова поцеловал её — так же резко, как будто не умел иначе, как будто любое промедление было слабостью. и на этот раз она не оттолкнула. наоборот — ответила сразу, глубже, отчаяннее, словно сама устала от собственной обороны.
и вдруг стало не важно ничего. ни завтра, которое всегда приносит последствия. ни вчера, в котором было слишком много недосказанного. ни Кащей. ни эта Яна. ни все те имена, что стояли между ними, как холодные напоминания о реальности.
сейчас был только он. Пчёлкин. здесь. рядом. слишком близко. настолько, что прошлое теряло очертания, а будущее — смысл.
он целовал её так, будто спорил с чем-то внутри себя: жадно и резко, с напором, в котором пряталась злость, и одновременно — с какой-то почти болезненной нежностью, выдающей то, что он тщательно скрывал словами. и в этом противоречии было что-то опасное и честное одновременно.
в какой-то момент Витя подхватил её под бёдра, легко, будто это было самым естественным движением в мире. Василиса машинально обвила его ногами, не разрывая поцелуя, не давая себе ни секунды на возвращение в разум.
он развернул её, не прерывая этого напряжённого, сбивчивого дыхания, и усадил на край стола — так резко, что бумаги тихо шуршнули, смещаясь под её ладонями.
но даже это не вернуло её в реальность. потому что реальность сейчас была в его руках. в его дыхании. в том, как он не отпускал её ни на миллиметр, будто боялся, что стоит разжать пальцы — и всё снова рассыплется в пепел.
губы Пчёлкина скользнули ниже — к линии челюсти, к тонкой коже шеи, туда, где он всегда задерживался дольше, чем позволяли любые разумные границы. будто это было единственное место, где он переставал держать себя в руках.
алый след его прикосновений оставался слишком явным — не только на белоснежной коже, но и где-то глубже, под ней, как отметина, от которой невозможно избавиться по желанию.
Василиса запрокинула голову, и в этом движении было уже не сопротивление, а сдача — тихая, почти незаметная для самой себя. дыхание сбилось, стало прерывистым, тяжёлым, будто воздух вдруг перестал подчиняться.
всё происходило слишком быстро — на грани, где слова уже не имеют значения, а мысли распадаются на обрывки.
Витя был слишком близко. слишком настоящим. слишком живым в каждом её движении. и вместе с этой близостью в нём была странная двойственность: напор, от которого перехватывало дыхание, и неожиданная, почти болезненная нежность, будто он сам не понимал, как удержать в себе всё, что сейчас рвётся наружу. Витя рывком задирал её юбку, властно лез руками под блузку, а потом так ласково прикасался губами к губам, так ласково гладил её ноги..
Василиса отвечала ему так, как будто другого выбора не существовало. как будто всё, что было «до», внезапно перестало иметь вес.
но где-то глубоко внутри ещё оставался тихий, упрямый голос, который напоминал: у этого нет простого будущего. что завтра снова придёт реальность. что их «сейчас» — слишком хрупкое, чтобы на нём строить что-либо настоящее. она наперёд знала, что им двоим будет ещё хуже. что она даёт ложную надежду Вите и, может быть, самой себе.
но сейчас она не слушала этот голос. сейчас Пчёлкин двигался в ней, и она ощущала его полностью. его глубокие толчки выбивали из неё сладостные стоны. её тонкие пальцы вновь и вновь зарывались в его русые волосы, заставляя Витю шумно вздыхать и двигаться ещё быстрее. и чувствуя очередной поцелуй в шею, он молитвой произносил её имя — срываясь, почти теряя привычную уверенность:
— Васёна...
слишком тихо. почти как признание, которое он не собирался произносить вслух.
она прижалась ближе, цепляясь за него так, будто пыталась удержать момент, не дать ему рассыпаться. её дыхание путалось с его, сбивалось, ломалось, становилось общим.
он терял контроль — не резко, а постепенно, будто шаг за шагом отказывался от того, что всегда держало его собранным.
— ещё!..
Витя закатывал глаза и подчинялся, двигаясь с какой-то почти бешенной скоростью. он тут же ловил ответные сжатия стенок лона вокруг своей напряженной плоти и готов был эякулировать сию минуту. Пчёлкин, привыкший держать лицо, держать контроль, держать дистанцию, рядом с ней будто забывал, как это делается.
и в этом не было игры. только слишком честное, опасное притяжение, от которого уже невозможно было отступить.
— Витя!... — её голос сорвался, в нём не осталось ни защиты, ни привычной холодной уверенности.
Белова выгнулась в пояснице, подаваясь навстречу. волны удовольствия накрыли её с головой, отчего она задержала дыхание и на секунду замерла.
Пчёлкин глубоко толкнулая ещё несколько раз, а затем излился на внутреннюю сторону её бедра, покрасневшего от его рук.
и в этот момент всё окончательно перестало существовать. осталась только тишина, в которой они оба уже давно сказали друг другу больше, чем могли позволить словами.
тишина, повисшая в кабинете, казалась оглушительной. стол теперь, кажется, будет скрипеть. где-то на полу белели разлетевшиеся бумаги. одинокий лист покачивался у ножки стола от сквозняка, будто напоминая о том, как легко порой рушится порядок, который так долго и старательно выстраивали.
Василиса тяжело дышала, пытаясь справиться с собственным сердцем. оно билось где-то в горле, сбивалось с привычного ритма и никак не желало успокаиваться.
Витя крепко обнимал её, прижимая к себе так, словно боялся отпустить. словно стоило разжать руки — и она исчезнет. Пчёлкин зарылся лицом в её волосы, прикрыл глаза и глубоко вдохнул знакомый аромат. сколько раз он пытался забыть его. сколько раз убеждал себя, что сможет жить без неё. и вот сейчас она снова была рядом. настоящая. тёплая. любимая.
ему хотелось остановить время. остаться в этой минуте навсегда.
— Васён... — негромко позвал он спустя долгие минуты.
и именно тогда Белова окончательно пришла в себя. дура. какая же она дура. от счастья хотелось смеяться. от боли и собственного ничтожества — выть. сердце рвалось к нему. душа рвалась к нему. каждая мысль кричала, что любит. что любит так сильно, что больно дышать. но вместе с этим внутри поднимался страх. липкий. тяжёлый. почти животный.
она медленно подняла глаза. и тут же пожалела об этом. потому что в его взгляде не было ничего, за что можно было бы уцепиться и возненавидеть его.
ни хитрости. ни лжи. ни привычной пчёлкинской бравады. только любовь. чистая, открытая, беззащитная. иакая искренняя, что становилось страшно. и именно это убивало её сильнее всего.
на мгновение Василисе показалось, будто вокруг сердца медленно затягивают колючую проволоку.
потому что Витя смотрел на неё так, как смотрят только на самого дорогого человека. без игр. без лжи. без защиты. открыто. уязвимо. любя. от этого взгляда хотелось плакать. от этого взгляда хотелось остаться. именно поэтому нужно было уходить. сейчас. сразу. пока ещё есть силы.
Белова первой отвела взгляд. собрала остатки самообладания и принялась приводить себя в порядок, цепляясь за самые простые действия, как утопающий цепляется за спасательный круг. лишь бы не смотреть на него. лишь бы не сорваться. лишь бы не сказать то, что давно рвалось наружу.
— и что это значит? — наконец спросил Витя. в его голосе звучало искреннее непонимание. он действительно не понимал.
она невесело усмехнулась.
— это значит, что я дура.
Пчёлкин нахмурился.
— с какого перепуга?
Витя смотрел на неё всё внимательнее. и внутри него начинала подниматься тревога. нехорошая. тяжёлая.
— Пчёлкин... — Василиса тяжело вздохнула, чувствуя, как начинает дрожать голос. — это ошибка. понял? просто ошибка. минутная слабость.
слова дались ей почти физически больно.
Витя прикрыл глаза. будто получил удар под дых. будто кто-то со всей силы врезал ему прямо в грудь.
— Василис... — тихо произнёс он. — ну дай мне шанс.
и в этот момент ей захотелось закричать. потому что он просил шанс. у неё. у той, которая сама разрушала все их мечты огромным камнем с высоты. у той, которая предавала его снова и снова, прикрываясь правильными решениями.
внутри неё окончательно всё рухнуло. потому что он просил. он. не виноватый ни в чём. не предававший. не лгавший. не прятавший чувств. он стоял перед ней и просил шанс. а она знала то, чего не знал он. и от этого хотелось выть. хотелось кричать. хотелось рассказать всё. прямо сейчас. прямо здесь. но нельзя. нельзя. нельзя. она до боли впилась ногтями в ладонь.
внутри всё скребло, рвалось, кровоточило. Белова едва стояла на ногах.
— у тебя уже есть Яна, — наконец выдавила она.
— да какая, к чёрту, Яна? — резко ответил он.
Витя шагнул ближе.
— да триста лет не нужна она мне. никто не нужен. неужели ты до сих пор этого не поняла?
он покачал головой. будто говорил с ребёнком. будто не понимал, зачем она хватается за такую очевидную глупость.
Витя смотрел прямо на неё. так, словно решалась вся его жизнь.
— Васён... я люблю тебя.
голос его дрогнул. совсем немного. по этого оказалось достаточно.
потому что каждая клеточка её тела в ту же секунду закричала в ответ:
«я тебя тоже люблю».
«всегда любила».
«только тебя».
но вслух она сказала совсем другое.
— зря.
Витя замер.
а она продолжила почти шёпотом:
— Яна тебя любит.
молчание ударило сильнее любого крика. на несколько секунд весь мир будто остановился. Пчёлкин смотрел на неё несколько секунд. молча. не моргая. будто надеялся, что сейчас она рассмеётся. скажет, что пошутила. что всё это какой-то дурацкий розыгрыш.
но вместо этого Василиса резко схватила сумку и пальто. если задержится ещё хоть на секунду — останется. если останется — всё кончено. она стремительно направилась к двери.
— Василиса!..
но она только помотала головой и уже не обернулась. потому что ещё немного — и ноги просто перестанут её держать.
щёлкнул замок. дверь закрылась. и почти сразу за спиной что-то с грохотом разбилось. затем ещё раз. и ещё. послышалась отборная ругань Пчёлкина — глухая, яростная, полная бессилия. точно так же сейчас рушилось всё внутри неё.
слёзы обжигали щёки. она шла по коридору всё быстрее, не разбирая дороги. потом почти побежала. потому что больше не могла сдерживаться. потому что сердце разрывалось на части. потому что впервые за долгое время ей хотелось не быть сильной. хотелось просто остановиться. и плакать. нет. рыдать как последняя сука.
потому что сейчас она разбивала не только его сердце. она разбивала собственное. и прекрасно это понимала.
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!! И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ❤️❤️
да, я понимаю, что вам очень хочется хороших моментов. но сюжет моего фанфика уже построен, и менять я ничего не собираюсь. хорошие моменты будут обязательно. и их будет много.