Солнце встало

«человек становится сильнее тогда, когда ему есть ради кого быть сильным.»

сказать, что Витя Пчёлкин выглядел плохо, — значит не сказать ничего. плохо выглядят люди, которые не выспались. плохо выглядят люди после болезни. плохо выглядят люди после тяжёлой работы. а Витя словно потерял какую-то важную часть самого себя.

тот самый Пчёлкин, который всегда жил на пятой скорости, который первым смеялся, первым лез в драку, первым предлагал авантюру и последним ложился спать, вдруг стал похож на собственную тень.

он всё ещё приходил на работу. всё ещё участвовал в делах. всё ещё встречался с людьми. всё ещё считал деньги. но будто делал это по привычке. на автомате. словно кто-то забыл выключить двигатель, а водителя внутри уже давно не было.

Пчёлкин почти перестал шутить. почти перестал смеяться. даже злиться перестал. иногда только лениво кривил губы на особенно удачную шутку Космоса или Валеры, но улыбка гасла раньше, чем успевала появиться полностью.

курить стал много. очень много. порой Люда, случайно кинув взгляд на пепельницу, замечала, как он за утро выкуривал столько, сколько раньше растягивал на два дня.

а ещё он всё чаще просил принести коньяк. или водку. обязательно с лимоном. лимон почему-то всегда съедал до последней дольки. будто надеялся перебить этой кислой горечью ту, что намертво засела внутри.

друзья смотрели на него молча. советов не давали. не лезли. пе потому что было всё равно. наоборот. слишком хорошо знали — когда человеку настолько больно, чужая мудрость обычно только раздражает. поэтому рядом оставались. молчали. пили. иногда слушали.

особенно Космос. из всей компании только он мог ночами кататься с Пчёлкиным по ночной Москве. клубы сменяли бары. бары сменяли рестораны. рестораны — какие-то сомнительные кабаки. а итог всегда был один. Витя напивался. крепко. до состояния, когда слова начинают выходить из человека сами. и тогда он говорил. о Василисе. всегда о Василисе. будто других тем в мире больше не существовало.

— не понимаю я, Кос...

— чего?

— как так можно?

и замолкал. минут на десять. потом наливал ещё. и снова:

— ну как так можно-то?..

иногда Космос отвечал. иногда нет. чаще просто слушал. потому что ответа у него самого не было.

самое странное заключалось даже не в том, что Пчёлкин пил. самое странное — он перестал замечать женщин. вообще. раньше хоть взглядом мог проводить красивую девушку. подмигнуть. улыбнуться. пошутить. теперь — ничего.

будто в мире существовала только одна девушка. и именно её он потерял.

иногда Витя возвращался домой, на Кудринскую. и вот там становилось по-настоящему плохо. потому что квартира всё ещё была наполнена Василисой. каждый угол. каждая полка. каждая мелочь. её любимая кружка. забытая заколка. кассеты в шкафу. книга с заложенной страницей. связка ключей с маленьким брелоком, которые она передала через Сашу.

Пчёлкин однажды взял этот брелок в руку. просто посмотреть. и просидел так почти час. неподвижно. глядя в стену. потом напился. снова.

иногда включал музыкальный центр. ставил кассеты, которые когда-то покупала она, и сидел в темноте. слушал. курил. и думал. пытался понять, где именно всё сломалось. когда. почему. что он просмотрел. что сделал не так.

но каждый раз возвращался к одному и тому же. не сходилось. ничего не сходилось. он мог поверить в измену. мог поверить в предательство. мог поверить даже в то, что она устала от него. но в её нелюбовь — нет. не мог. никак. и именно это медленно сводило его с ума.

зато в офисе нашёлся человек, который происходящему был почти рад. Яна Ушакова. бухгалтерша, возрастом примерно как и её начальники. старательная. симпатичная. и безнадёжно влюблённая. причём уже давно, ащё с девяносто первого года.

она помнила каждый случайный взгляд Виктора Павловича. каждую улыбку. каждое подмигивание. каждое сказанное ей слово.

для Пчёлкина это были мелочи.

для неё — события.

она часами выбирала платья. красила губы. делала причёски. пыталась быть ярче. красивее. заметнее. но всё оказалось бесполезно.

потому что у Виктора Павловича уже была Василиса. эта загадочная Василиса Белова, о которой говорил весь офис. которой он звонил. к которой уезжал. для которой покупал подарки и иногда просил женского совета у Люды. Василиса, которую он любил так открыто и искренне, что Яна временами начинала ненавидеть девушку, которую ни разу в жизни не видела.

и вот теперь всё изменилось. Василиса исчезла. её имя перестало звучать. а Виктор Павлович ходил мрачнее грозовой тучи.

Яна быстро сложила два и два. и решила, что судьба наконец-то улыбнулась именно ей. теперь нужно было только немного помочь. поддержать. пожалеть. оказаться рядом. приголубить. и тогда... ну а дальше воображение Ушаковой уже рисовало свадьбу. детей. совместную жизнь. фамилию Пчёлкина в собственном паспорте.

поэтому действовать она начала осторожно. сначала чаще заходила в кабинет. потом ещё чаще. то приносила документы. то забирала. то задавала вопросы, ответы на которые прекрасно знала сама. и всё это сопровождалось глубокими вырезами. короткими юбками. яркой помадой. и выразительными взглядами.

проблема была лишь в том, что Виктор Павлович её почти не замечал. вообще.

— Виктор Павлович, тут отчёт...

— угу.

— а подпись...

— угу.

— а посмотреть?..

— на стол положи.

иногда ему казалось, что её зовут Аня. иногда — Юля. однажды он назвал её Ирой. Яна потом весь вечер плакала дома от обиды. но не сдавалась.

потому что Яна Ушакова была девушкой очень настырной. а настырные люди редко отступают после первых поражений.

***

собственно, что можно было сказать о Василисе Беловой? да ничего. ровным счётом ничего.

если Витя Пчёлкин после её ухода превратился в собственную тень, то Василиса будто вовсе перестала быть человеком. она стала болью. просто болью, которая каким-то чудом всё ещё умела ходить, разговаривать и дышать.

по утрам она вставала. умывалась. одевалась. ехала в университет. сидела на лекциях. что-то записывала. иногда даже отвечала преподавателям. потом, если требовалось, ехала с Кащеем на очередную встречу. улыбалась нужным людям. поддерживала разговор. пила. кивала. снова улыбалась. возвращалась домой. ложилась в кровать и плакала. каждый день. снова и снова. будто кто-то включил этот бесконечный круг и забыл кнопку выключения.

самое страшное заключалось даже не в том, что ей было больно. боль постепенно становится привычной. самое страшное — она перестала видеть конец этой боли. раньше у любого страдания была цель. экзамены заканчивались. ссоры проходили. проблемы решались. теперь же впереди не было ничего. только бесконечное завтра. такое же серое, как вчера. такое же пустое, как сегодня.

она заметно похудела. щёки осунулись. под глазами залегли тени. одежда сидела свободнее. мама наверняка бы пришла в ужас, увидев дочь сейчас.

но Татьяна Николаевна этого не видела. потому что Кащей настоял. нет. даже не настоял. приказал. именно приказал, чтобы теперь Василиса жила не дома. не у матери. а в квартире на Кутузовском проспекте. в квартире, которую когда-то подарил ей Кащей и великодушно все документы оформил на Белову. тогда это казалось красивым жестом. теперь выглядело золотой клеткой.

сама квартира была прекрасной. просторная. светлая. с большими окнами. по вечерам огни Москвы рассыпались за стеклом тысячами жёлтых искр. в гостиной стоял дорогой диван. на кухне блестела новая техника. в спальне на большой мягкой кровати лежало шёлковое постельное бельё.

любая девушка мечтала бы о такой квартире. но Василиса её ненавидела. потому что здесь не было жизни. только одиночество. и постоянное ощущение чужого присутствия. она никогда не знала, когда Кащей появится снова. сегодня. через час. через минуту. завтра. ночью. утром. он мог открыть дверь в любой момент. мог войти. мог сесть рядом. мог заговорить. мог положить руку ей на плечо и плавно спустить ниже, на талию.

от одной этой мысли внутри всё холодело. поэтому вечерами она часто сидела возле двери и смотрела на замок. долго. молча. и всё чаще ловила себя на одной и той же мысли. поменять бы его. просто взять и поменять. пусть ломится. пусть злится. пусть бесится. пусть хоть дверь выбивает. лишь бы не имел ключей. лишь бы не входил сюда как к себе домой.

но потом она вспоминала Витю. и сразу становилось ещё хуже. потому что Кащей, к сожалению, был рядом. а Вити не было. совсем. она больше не слышала его голос. не видела улыбку. не чувствовала его руки на своей талии. не просыпалась рядом с ним. не слушала его смешные утренние жалобы на жизнь. не спорила. не смеялась. не целовала. ничего.

и иногда её накрывали воспоминания. совершенно неожиданно. как удар. например, она могла открыть шкаф и увидеть синюю рубашку. и сразу вспомнить, как Витя однажды ворчал, что не может найти носки. хотя, казалось бы, эти две вещи никак не связаны. могла пройти мимо витрины магазина. и вспомнить, как он покупал ей мороженое. могла услышать по радио знакомую песню. и внутри будто что-то обрывалось. она тогда садилась прямо на пол. обнимала колени. и плакала. долго. до дрожи. до головной боли. до полного опустошения.

порой Василису искренне поражало количество слёз, которое вообще способен произвести человек. казалось, она уже давно должна была выплакать всё. до последней капли. но нет. каждую ночь находились новые. и самое ужасное заключалось в том, что легче не становилось. ни после одной истерики. ни после одной бессонной ночи. ни после одного воспоминания. наоборот.

с каждым днём чувство вины становилось только больше. потому что она прекрасно представляла, как сейчас живёт Витя. представляла его пустую квартиру. представляла, как он до сих пор ничего не понимает. как злится. как пьёт. как пытается найти хоть какую-то логику в её поступке. и от этих мыслей становилось трудно дышать.

иногда ей хотелось сорваться. просто сорваться. набрать его номер. услышать голос. сказать правду. всю. без остатка. про Кащея. про угрозы. про страх. про эту проклятую сделку. про всё. а потом она вспоминала обещание. вспоминала, что поставлено на кон. предупреждения.
одно единственное напоминание, которого ей тогда хватило с головой.

и телефон снова оставался лежать на столе. без единого набранного номера.

— потерпи ещё немного... — шептала она самой себе по ночам.

только вот вопрос был в другом. сколько именно составляет это самое «немного»? и выдержит ли она до его конца.

потому что каждый новый день забирал у Василисы ещё один кусочек её самой. медленно. методично. безжалостно. и иногда ей начинало казаться, что однажды утром она просто проснётся и не найдёт внутри ничего. ни сил. ни надежды. ни любви. только пустоту. ту самую пустоту, которая уже сейчас постепенно заполняла всё её сердце.

однако была одна странность. очень маленькая. почти незаметная. и именно поэтому Василиса долго не обращала на неё внимания.

в отличие от Вити, она не спивалась. хотя, казалось бы, причин было предостаточно. она могла выпить бокал вина на очередном ужине рядом с Кащеем. могла пригубить шампанское на каком-нибудь банкете. но не больше. более того — в последнее время её почему-то всё чаще тянуло отказаться. отодвинуть бокал. попросить минералку. или сок. даже запах крепкого алкоголя временами казался неприятным. странным. чужим.

курить тоже не хотелось. совсем. хотя раньше сигарета иногда помогала собрать мысли в кучу. теперь организм будто сам отворачивался от всего этого.

и среди бесконечной боли, бессонницы, тревоги и слёз появилось ещё кое-что. что-то едва заметное. совсем крошечное. похожее на ощущение тёплого света где-то очень глубоко внутри. будто под толщей снега медленно и осторожно пробивался первый весенний росток. слишком слабый, чтобы его можно было увидеть. слишком живой, чтобы совсем не замечать. иногда Василиса ловила себя на том, что машинально кладёт ладонь на живот. и тут же одёргивала себя. глупость какая. просто нервы. просто усталость. просто организм сходит с ума вслед за хозяйкой.

а ещё она всё чаще думала о будущем. наверное, именно от безысходности люди начинают думать о будущем. когда настоящее становится слишком тяжёлым. слишком болезненным. слишком невыносимым.

что будет дальше? этот вопрос преследовал её постоянно. утром. в университете. в машине Кащея. ночью. особенно ночью, потому что ночью человеку невозможно спрятаться от собственных мыслей. они всё равно находят. догоняют. садятся рядом. и начинают говорить.

Василиса уже понимала одну простую вещь. с каждым днём перспектива стать женой Кащея становилась всё менее призрачной. слово «жена» пока не звучало вслух. Кащей не говорил о свадьбе. не покупал кольца. не делал предложений. но она чувствовала. чувствовала это так же ясно, как приближение грозы. он становился всё смелее. всё увереннее. всё собственнически. брал её ладонь в свою и подолгу держал. будто проверял, привыкла ли она уже. обнимал за талию. целовал в висок. зарывался носом в волосы.

и каждый раз внутри Василисы что-то болезненно сжималось. ей хотелось исчезнуть. раствориться. провалиться сквозь землю. или получить пулю в лоб. честно. потому что мысль о смерти иногда казалась проще, чем мысль о жизни рядом с ним.

но ещё страшнее были другие мысли. о Вите. они всегда возвращались к Вите. всегда.

что будет, если он действительно поверил? если действительно решил жить дальше? если однажды встретит другую? полюбит? женится?

сначала Василиса убеждала себя, что этого хочет. конечно хочет. разве нет? разве не ради его счастья она всё разрушила? разве не ради него отказалась от собственной жизни?

если Витя будет счастлив, значит всё было не зря. значит она выдержит. значит переживёт. значит... нет. не переживёт. эта мысль приходила мгновенно. жестоко. безжалостно. она не переживёт.

если однажды Саша между делом скажет:

— Вась, а у Пчёлы девушка появилась.

не переживёт.

если Космос хмыкнет в трубку:

— ну всё, Пчёла окольцевали.

не переживёт.

если Валера однажды сообщит:

— поздравлять будем. батей станет.

не переживёт.

потому что тогда появится кто-то другой, а точнее другая. кто-то, кому он будет улыбаться по утрам. кого будет называть своей золотой. кого будет целовать. обнимать. беречь. любить. и эта женщина будет иметь право быть рядом.

а Василиса — нет. и тогда вся её жертва внезапно превратится в нечто совершенно невыносимое. потому что одно дело — потерять любимого человека. и совсем другое — увидеть, как он счастлив без тебя.

именно поэтому в последнее время Белова всё чаще думала о судьбе. о той странной силе, в которую никогда особенно не верила. но теперь почему-то начала.

может быть, действительно не судьба? может быть, всё было решено задолго до них? ещё тогда, в девяностом. когда она позвонила в неподходящий момент. когда Космос развлекался с очередной девушкой. когда одно случайное недоразумение потянуло за собой другое. когда она начала искать ответы. когда пошла по клубам. когда встретила Кащея. когда всё покатилось под откос.

может быть, существует кто-то, кто заранее пишет человеческие дороги? может быть, кто-то сверху посмотрел на Виктора Пчёлкина и Василису Белову и решил:

«нет. эти двое не будут вместе».

может быть, судьба вообще не спрашивает людей. просто ставит перед фактом. и всё. иногда эта мысль даже приносила странное облегчение. потому что тогда никто не виноват. ни она. ни Витя. ни обстоятельства. ни даже Кащей. просто так было предначертано. просто так решили за них. просто не судьба.

но стоило ей довести эту мысль до конца, как всё рушилось. потому что следом приходил другой вопрос. если не судьба... тогда почему так больно? почему каждый день начинается с Вити и заканчивается Витей? почему она помнит его голос до последней интонации? почему всё ещё ищет похожий силуэт в толпе? почему сердце начинает колотиться от одного упоминания его имени?

нет. нет. нет. так не бывает. не бывает, чтобы человек разлюбил и продолжал умирать от любви каждый день. она может заставить себя уйти. может заставить себя молчать. может заставить себя улыбаться рядом с Кащеем. может заставить себя жить. но разлюбить? нет. этого она сделать не могла. и, кажется, никогда уже не сможет.

потому что любовь к Вите Пчёлкину давно перестала быть чувством. она стала частью её самой. а человек не может вырвать собственное сердце и остаться прежним.

***

началось всё с мелочей.

у «Бригады» давно уже были не только кулаки, пистолеты и авторитет на улицах. девяносто третий год постепенно превращал вчерашних дворовых пацанов в серьёзных бизнесменов. деньги крутились огромные. автосервисы, склады, поставки техники и цветного металла, импортный алкоголь, несколько точек на рынках, транспортные перевозки. деньги шли. работа шла. все были довольны.

поэтому когда один из складов неожиданно закрыли на проверку, Валера только рукой махнул.

— да плевать. через два дня откроют обратно.

открыли.

но через неделю возникли проблемы уже с другой поставкой. потом сорвался контракт. потом неожиданно отказались сотрудничать люди, которые ещё вчера сами напрашивались на сделки. потом какой-то чиновник внезапно передумал подписывать бумаги. потом исчезли нужные разрешения. потом ещё что-то. и ещё. и ещё.

сначала это раздражало. потом начало злить. а затем заставило задуматься. потому что совпадений становилось слишком много.

первым тревогу забил Валера. он всегда был самым внимательным. самым спокойным. самым дотошным.

поэтому однажды утром он буквально ворвался в кабинет Белого с огромной папкой документов.

— Сань, глянь.

Белый оторвался от бумаг.

— ну?

— мне это не нравится.

— что именно?

Валера швырнул папку на стол.

— всё.

Белый несколько минут молча перелистывал документы. потом нахмурился. потом нахмурился ещё сильнее. потом закурил.

— это за сколько времени?

— за месяц.

Белый поднял глаза.

— многовато.

— вот и я о том же.

многовато. слишком многовато. словно кто-то последовательно бил по ним. не сильно. не смертельно. но очень точно. туда, где больнее всего.

вечером собрались все. и даже несколько человек из ближнего круга. настроение было отвратительным. особенно у Вити. впрочем, у Пчёлкина последние полтора месяца другого настроения и не существовало. он сидел чуть в стороне. курил. молчал. слушал вполуха. иногда пил коньяк. и выглядел так, будто ему абсолютно плевать на происходящее. хотя это было не совсем так. скорее он просто устал чувствовать вообще что-либо.

— кто-то нам дорогу перебегает, — подвёл итог Белов.

— Ореховские? — сразу предположил Космос.

— нет.

— Солнцевские?

— нет.

— тогда кто?

Саша пожал плечами. вот именно. кто? никто не понимал.

странностей становилось всё больше. иногда создавалось впечатление, будто неизвестный противник заранее знает каждый их шаг. будто кто-то присутствует на всех совещаниях. читает документы. подслушивает разговоры. заглядывает в головы. стоило «Бригаде» заинтересоваться новым объектом — через несколько дней там уже возникали проблемы. стоило договориться о крупной сделке — внезапно появлялись конкуренты. стоило подготовить документы — кто-то начинал задавать неудобные вопросы.

а потом случился удар посерьёзнее. гораздо серьёзнее. один из крупных объектов, приносивших хорошие деньги, внезапно оказался под угрозой. появились какие-то люди. какие-то бумаги. какие-то подписи. какие-то печати. документы выглядели идеально. настолько идеально, что даже Белый, привыкший решать проблемы силой авторитета, впервые за долгое время почувствовал себя беспомощным.

— я нихрена не понимаю, — честно признался он, швыряя бумаги на стол.

— я тоже, — поддержал Холмогоров.

— и я, — добавил Витя.

Филатов лишь тяжело потёр переносицу. потому что понимал чуть больше остальных. и именно поэтому понимал, насколько всё плохо. это была уже не война на улицах. не стрелки. не разборки. не драки. это была война на бумаге. и в этой войне «Бригада» внезапно оказалась почти безоружной. пистолет против грамотно составленного договора был бесполезен. а кулаками печати не отменяются. впервые за долгое время они столкнулись с противником, которого невозможно было просто вывезти в лес и заставить передумать. и это бесило сильнее всего.

потому что где-то там, за всей этой паутиной документов, явно сидел человек. очень умный человек. очень терпеливый человек. и этот человек шаг за шагом затягивал вокруг них петлю. а самое мерзкое заключалось в том, что никто пока даже не представлял его лица.

проблемы наваливались одна за другой, будто кто-то наверху методично переворачивал шахматную доску, смахивая фигуры. причём происходило всё слишком грамотно, слишком последовательно, чтобы быть случайностью.

сначала пропал груз. обычная партия, проверенная схема, десятки раз обкатанный маршрут. исчезла без следа.

потом неожиданно нагрянула проверка на один из объектов.

следом всплыл старый договор, который по всем законам логики должен был лежать мёртвым грузом в архиве и никого не интересовать.

через несколько дней одного из их людей забрали на допрос. не лидера. не кого-то важного. обычного исполнителя. но забрали настолько жёстко, что через сутки он уже был готов подписать всё, что ему подсунут.

а потом случилось самое неприятное. на стол Саше лёг отчёт. сухой. без эмоций. именно поэтому особенно тревожный.

— ну? — нахмурился Пчёлкин.

— херово. — коротко ответил Белов.

— насколько?

— очень.

Саша бросил папку на стол. Космос открыл её первым. полистал. выругался. Валера забрал документы следом. помрачнел.

— вот гады.. — только и выдохнул он.

речь шла о банковских счетах. кто-то начал аккуратно, практически ювелирно вытаскивать информацию об их финансовых потоках. не деньги. не сами счета. пока только информацию. но человеку, который собирает информацию, деньги уже не нужны. он готовится забрать всё сразу.

— кто-то роет под нас. — мрачно произнёс Космос.

— уже вырыл. — поправил Валера.

в кабинете повисла тяжёлая тишина. Саша медленно курил. Пчёлкин сидел возле окна. смотрел куда-то в серое февральское небо. молчал. после ухода Василисы он вообще говорил мало. только по делу. иногда друзья ловили себя на мысли, что начинают забывать звук его нормального смеха. а ведь раньше именно Витя создавал половину шума в любой комнате. теперь шум исчез. осталась пустота. м сигаретный дым.

— если это менты, то работают очень умно. — наконец сказал Космос.

— если менты, то почему через подставных? — возразил Валера.

— потому что не хотят светиться.

— или потому что это не менты.

Саша потушил сигарету.

— кто-то нас сливает.

фраза прозвучала спокойно. но от неё всем стало не по себе. потому что каждый подумал об одном и том же. если внутри появился крысёныш — кровь будет. обязательно будет. иначе такие вещи не заканчиваются.

Саша потёр переносицу. проблема заключалась ещё и в том, что доказательств не было. вообще никаких. только цепочка странных совпадений. слишком длинная цепочка. слишком точная. будто кто-то заранее знает, куда они поедут. что подпишут. с кем встретятся. кого поставят на объект.

— нам нужен кто-то толковый. — задумчиво произнёс Космос, выпуская дым к потолку.

— и кто-то проверенный. — добавил Валера.

— и хитромудрый. — кивнул Пчёлкин.

Саша лениво хмыкнул. потом взгляд его скользнул по столу. мимо бумаг. мимо пепельницы. к фотографии Ольги. а рядом стояла другая рамка. меньше. Василиса. смеющаяся. живая. яркая. будто из другой жизни.

Белов прищурился. задумчиво. так он делал всегда, когда что-то взвешивал внутри себя. нет. не надо. нечего сестру тянуть в эту грязь. ей и без того сейчас нелегко. Саша прекрасно понимал это. видел. слышал. чувствовал. поэтому мотнул головой и отогнал мысль.

но мысль, как назло, возвращалась. потому что среди всех знакомых юристов он не знал никого умнее. никого принципиальнее. и никого, кто умел бы так цепляться за детали.

через тридцать минут он уже держал телефон возле уха. после третьего гудка с усмешкой ответили.

— чирикай.

услышав голос сестры, Саша невольно улыбнулся.

— привет, ласточка. ну как ты там?

по ту сторону линии послышался лёгкий смешок.

— привет, Сашка.

по голосу было слышно — улыбнулась.

— да в порядке. а вы?

— потихоньку, родная. — он откинулся в кресле. — у мамы давно была?

— да вот только приехала. а что?

— ничего, ничего. молодец. почаще к маме заезжай. да и к нам с Олькой тоже. а то ей скучно дома.

Василиса подозрительно притихла. слишком хорошо она знала старшего брата.

— Сань.

— м?

— чего тебе уже надо от меня?

Саша не выдержал и усмехнулся.

— когда ж ты, ласточка, такой проницательной стала?

— да это ты стареть начал. слишком предсказуемый.

— вот зараза.

— ну так что там?

— а у меня тут...

он вовремя остановился. нет. по телефону нельзя. если сказать сейчас — она бросит трубку. сто процентов.

— знаешь что? приезжай завтра к нам в офис.

— зачем?

— да я Ольку обрадовать хочу. надо обсудить детали с профессионалом.

ложь вышла настолько корявой, что сам Саша поморщился.

— а по телефону не судьба?

— не-а.

— Саш...

— да чего ты начинаешь?

— потому что ты врёшь.

— потому что я старший брат и имею право.

— очень удобно.

— спасибо.

Василиса тихо фыркнула.

Саша улыбнулся шире. вот такой она ему нравилась. живая. хоть немного похожая на прежнюю себя.

— короче. завтра приезжай в офис.

— да зачем?

— потому что я соскучился.

— врёшь.

— потому что Олька соскучилась.

— ну и зачем мне в офис? я тогда к вам домой поеду.

— потому что я так сказал.

— вот это уже похоже на правду.

оба невольно усмехнулись. на несколько секунд разговор стал почти нормальным. почти как раньше.

— ладно. — наконец сдалась Василиса. — во сколько?

— как закончишь со своей учёбой.

— и?

— позвонишь. я за тобой Макса отправлю.

— да не надо.

— почему?

— я на машине.

повисла короткая пауза. Саша понял сразу. машина была от Кащея. ещё один повод скрипнуть зубами.

— вот как.

— угу.

— ладно.

голос его стал чуть суше.

— тогда сама приезжай.

— хорошо.

— на Цветной.

— на Цветной.

— и не вздумай сбежать.

— не вздумаю.

— проверю.

— пока, Сашка.

— пока, ласточка.

он положил трубку. несколько секунд смотрел на телефон. потом перевёл взгляд на друзей. благо, Пчёлкина уже не было.

— приедет? — спросил Космос.

— приедет.

— и что дальше?

Саша посмотрел на фотографию сестры. потом на кипу документов. потом на папки с проблемами, которые становились всё опаснее с каждым днём. и медленно выдохнул.

— а дальше посмотрим, насколько наша ласточка действительно хочет держаться подальше от наших дел.

к шести вечера следующего дня у ворот офиса «Курс-Инвест» на Цветном бульваре плавно затормозил новенький чёрный «Бэнтли». автомобиль был точной копией того самого, первого. тот же блестящий кузов, те же мягкие линии, тот же дорогой салон, пахнущий кожей и чем-то едва уловимо иностранным.

подарок. ещё один подарок от Кащея. хотя слово «подарок» здесь подходило плохо. подарки делают от души. а этот был скорее наградой. или ошейником, украшенным бриллиантами.

«за то, что царевна моя сделала правильный выбор».

от одной этой формулировки Василису до сих пор передёргивало.

она заглушила двигатель, несколько секунд посидела неподвижно, глядя через лобовое стекло на знакомое здание. она приезжала сюда пару раз и то была совсем недолго.

тяжело выдохнув, Василиса выбралась из машины. у ворот стоял здоровенный охранник в чёрной куртке. громила смерил её подозрительным взглядом, задержался на машине, потом на её лице и нахмурился ещё сильнее. будто заранее решил, что ничего хорошего от неё ждать не стоит.

Василиса усмехнулась.

— чего насупился? свои.

— свои в офисе сидят, — мрачно отозвался тот.

— так потому что меня туда и ждут.

охранник явно собирался продолжить допрос, но в этот момент из глубины двора донёсся знакомый голос. громкий. уверенный. с хрипловатой насмешкой.

— эй, Серый, ты чё там опять устроил?

Василиса невольно улыбнулась раньше, чем успела себя остановить.

из дверей здания вышел Холмогоров. высокий. широкоплечий. в длинном пальто. с неизменной сигаретой в пальцах. и с той самой улыбкой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой. увидев её, он даже шаг ускорил.

— Космос Юрьевич, а чё она...

— не «она», а Василиса Николаевна! — тут же важно перебил его Холмогоров, хлопнув охранника по плечу так, что тот качнулся. — и вообще запомни её. хорошо запомни.

Серый окончательно растерялся.

— понял.

— вот и молодец.

ворота открылись. Космос тут же подошёл к Василисе. несколько секунд внимательно её разглядывал, будто сверял с воспоминаниями. и чем дольше смотрел, тем меньше ему нравилось увиденное. похудела. сильно. улыбка осталась прежней. только глаза стали другими. взрослее. тяжелее. будто за последние месяцы она прожила лишних лет десять.

— ну привет, Василёк.

и прежде чем она успела что-либо ответить, Космос сграбастал её в свои знаменитые медвежьи объятия. такие, что рёбра начинали протестующе скрипеть.

— привет, Космосила, — рассмеялась она впервые за долгое время по-настоящему.

и от этого смеха вдруг стало тепло. почти по-домашнему. почти как раньше. почти.

— господи... — Холмогоров отстранился и нахмурился. — да ты ж прозрачная стала.

— не драматизируй.

— не драматизирую. я тебе сейчас реально рёбра пересчитать могу.

и в подтверждение своих слов ткнул её пальцами в бок.

Василиса дёрнулась.

— Космос!

— раз...

— Космос!

— два...

— перестань!

— три...

она засмеялась громче, пытаясь увернуться. на секунду стало так легко, что сердце болезненно кольнуло. потому что раньше рядом обязательно смеялся бы ещё кто-то. тот, о ком она запрещала себе думать. тот, чьё имя теперь старалась даже мысленно не произносить.

Космос заметил, как её улыбка вдруг дрогнула. но ничего не сказал. только мягко закинул руку ей на плечи. по-братски. по-своему заботливо.

— ладно, пошли.

— куда?

— куда-куда. в офис.

— а если я не хочу?

— не принимается.

— почему?

— потому что у нас там бублики.

— очень убедительно.

— пряники.

— уже лучше.

— Люда пирог принесла.

— вот с этого и надо было начинать.

— и вообще, — серьёзно продолжил Космос, — откормим тебя обратно. а то Белый увидит – решит, что я тебя по дороге потерял и новую привёл.

Василиса тихо рассмеялась. и они пошли к зданию. медленно. неторопливо. Космос что-то рассказывал про очередного идиота-охранника, про Валеру, который опять ругается с поставщиками, про Люду и её пироги, Белова почти не слушала. она просто смотрела на знакомые окна. на вывеску. на двор. на людей. на довольно дорогой интерьер.

офис постепенно погружался в вечернюю тишину. за окнами уже загорались огни Москвы, по стеклу скользили отражения фар, а в кабинете Белова стоял запах сигаретного дыма, кофе и дорогого мужского одеколона.

Василиса сидела в кресле, помешивая давно остывший кофе, и с явным недоверием смотрела то на брата, то на Космоса.

— ну так, чё хотел-то, Саш? — наконец спросила она.

Белов переглянулся с Холмогоровым.

— да вот... понимаешь ли, ласточка... — начал он осторожно.

— уже не нравится начало. — тут же перебила Белова.

— подожди ты.

— не-а. я тебя знаю. когда ты начинаешь говорить таким голосом, значит дальше будет какая-нибудь херня.

Космос не выдержал и хрюкнул от смеха.

— вот поэтому я её люблю, Сань.

— я тебя тоже люблю, Космос, но сейчас не мешай.

— молчу.

Саша шумно выдохнул.

— короче говоря... ласточка ты моя ненаглядная... юристочка ты наша драгоценная...

— о-о-о...

Василиса сразу поставила чашку на стол.

— нет.

— да ёпта...

— нет, Саша.

— ты даже не знаешь, чего я хочу!

— знаю.

— и чего?

— чтобы я полезла в ваши бандитские разборки.

— вот сразу бандитские...

— а какие ещё?

— деловые.

— бандитские.

— деловые.

— бандитские.

— Василиса!

Космос уже откровенно смеялся.

— да дай договорить человеку!

Белова сложила руки на груди.

— давайте. у вас ровно две минуты.

Саша потянулся за новой сигаретой. улыбка медленно исчезла с его лица.

— у нас проблемы.

теперь уже серьёзно. настолько серьёзно, что даже Василиса заметила перемену.

— какие?

— под нас кто-то роет.

— конкретнее.

Белов закурил.

— месяц назад налоговая закрыла один из наших складов.

— законно?

— формально – да.

— а по факту?

— по факту документы были идеальные.

— дальше.

— через неделю загребли нашего снабженца.

— за что?

— за хранение оружия.

— он хранил?

— нет.

— подбросили?

— именно.

Василиса нахмурилась.

— дальше.

Космос перестал улыбаться.

— неделю назад хлопнули нашу фуру.

— контрабанда?

— нет.

— тогда что?

— в кузове неожиданно нашли ящики с левым спиртом.

— вашим?

— не нашим.

— но оформлено всё было на вас?

— ага.

Белова задумчиво постучала ногтем по чашке.

— совпадений многовато.

— вот и мы о том же.

Саша тяжело затянулся.

— а вчера вообще весело стало.

— что ещё?

— взяли Семёна.

— какого Семёна?

— нашего финансиста.

Василиса сразу подняла глаза.

— вот это уже плохо.

— мы тоже так подумали.

— за что?

— мошенничество. отмывание. уклонение. полный набор.

— есть доказательства?

— пока нет.

— но?

— следак уверен, что найдёт.

в кабинете стало тихо. Белова медленно откинулась на спинку кресла. теперь картина складывалась. слишком системно. слишком последовательно. слишком профессионально. это уже не было похоже на обычную милицейскую проверку. это было похоже на охоту. причём охоту умную. терпеливую. и очень дорогую.

— ну дела... — тихо сказала она.

— так и мы о том же! — сразу оживился Космос. — Василёк, мы реально в заднице.

— причём глубокой. — подтвердил Саша.

— да у вас туда абонимент походу. — хмыкнула Василиса.

— нам нужен кто-то, кто сможет посмотреть бумаги свежими глазами. кто-то, кто смекает законы лучше нас. кто-то, кому можно доверять. — продолжил Холмогоров. — и кто не побежит стучать ментам. и кто не тупой. и кто...

— Кос, заткнись уже. — поморщился Белов.

Холмогоров развёл руками.

— ну я рекламную кампанию веду.

Василиса невольно улыбнулась. совсем чуть-чуть. первый раз за долгое время. а потом снова посерьёзнела. потому что чем больше она думала над услышанным, тем меньше ей это нравилось. кто-то действительно давил на «Бригаду». не хаотично. не эмоционально. а методично. шаг за шагом. как шахматист, который заранее знает всю партию. и почему-то именно это тревожило сильнее всего. потому что за такими атаками обычно стояли не мелкие конкуренты и не случайные враги. за такими атаками стоял кто-то очень влиятельный. кто-то, у кого хватало связей и в милиции, и в налоговой, и в прокуратуре. кто-то, кто пока оставался невидимым. но уже медленно сжимал кольцо вокруг них.

— ну, юристочка, деньгами не обидим! в долю пятой войдёшь, а? — подбил Холмогоров, стараясь пробудить хотя бы материальный интерес.

Василиса перевела взгляд на Космоса, потом на брата. материального интереса не возникло. возникло другое — понимание. если всё это действительно не совпадение, если кто-то целенаправленно душит их бизнес, бьёт по людям, по деньгам, по связям, значит, дальше будет только хуже. сегодня закрыли склад. завтра посадят кого-нибудь из своих. послезавтра могут прийти уже с оружием.

— ой, ладно. Бог с вами. — тяжело вздохнула Белова, откидываясь на спинку кресла. — но если меня потом закопают в лесополосе, я вам всем являться буду.

— во-о-от! наш человек, ну! — тут же просиял Космос.

— я в тебе не сомневался, ласточка ты моя. — довольно улыбнулся Саша.

Василиса только махнула рукой в его сторону. усмехнулась.

и именно в этот момент дверь кабинета открылась. сначала она услышала шаги. потом — голос Валеры. а потом в лёгкие ударил запах. до боли знакомый. сандал. табак. лёгкие цитрусовые ноты. запах дорогого одеколона, въевшийся в память намертво. запах Вити Пчёлкина.

улыбка мгновенно исчезла с её лица. сердце пропустило удар.

— о, Васька. — искренне улыбнулся Валера, заходя внутрь.

а следом вошёл Витя. на секунду в кабинете стало тесно. слишком тесно. Пчёлкин остановился у двери. замер. и медленно перевёл взгляд на Белову. будто не ожидал увидеть её здесь. будто надеялся не увидеть никогда. челюсть его мгновенно напряглась. скулы обозначились резче. в глазах мелькнуло что-то тяжёлое. неприятное. почти злое.

Василиса почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. как же он похудел. за эти полтора месяца лицо стало острее. под глазами залегли тени. даже взгляд изменился. будто кто-то выключил в нём половину света.

— привет. — выдавила она, обращаясь больше к Валере, чем к нему.

— привет, пропажа. — хмыкнул Филатов, подходя ближе.

он по-свойски приобнял её за плечи.

— чё, всё-таки с нами теперь работаешь? уломали?

Василиса кивнула. уже с натянутой улыбкой.

именно в этот момент Витя окончательно перестал понимать происходящее. что значит — работает? с ними? здесь? каждый день? после всего?

он нахмурился ещё сильнее. в груди начало неприятно закипать раздражение. но пока молчал. только смотрел. тяжело. исподлобья.

а вот Василисе становилось всё хуже. сначала появилась лёгкая тошнота. потом головокружение. потом запах Пчёлкина снова коснулся её. сильнее. ближе. потому что Витя сделал несколько шагов вглубь кабинета. и этого оказалось достаточно. желудок резко скрутило. перед глазами потемнело.

— твою мать... — выдохнула она.

все головы мгновенно повернулись к ней. Василиса рывком поднялась с кресла. закрыла рот ладонью. едва не врезалась в Пчёлкина плечом. пробормотала что-то невнятное. и буквально вылетела из кабинета.

— Вась?..

но она уже не слышала. коридор. поворот. ещё один. слава Богу, туалет оказался открыт. её согнуло над унитазом почти сразу. желудок выворачивало мучительно и долго.

когда всё закончилось, Василиса дрожащими руками открыла воду. умылась. подняла взгляд на своё отражение. бледная. осунувшаяся. с покрасневшими глазами.

— замечательно... — прошептала она хрипло.

наверное, кофе. наверное, бублики. наверное, нервы. что ещё это могло быть?

в кабинете на несколько секунд повисла такая тишина, будто вместе с Василисой за дверь вылетел весь воздух. первым моргнул Космос.

— это чё сейчас было?..

Валера недоумённо посмотрел на дверь.

— отравилась?

— да чем она могла отравиться? — нахмурился Саша. — мы все эти бублики жрали.

— ну дома что-то съела.. — предположил Филатов, пожав плечами.

из коридора донёсся характерный звук льющейся воды.

Витя стоял неподвижно. слишком неподвижно. он смотрел на дверь, за которой исчезла Василиса. и внутри что-то неприятно шевельнулось. не тревога даже. привычка. та самая отвратительная привычка замечать всё, что касалось её.

он тысячу раз убеждал себя, что ему плевать. что всё закончилось. что Василиса Белова теперь чужой человек. что она сама так решила. что выбрала. что предпочла. что предала. но стоило ей сейчас побледнеть и буквально выбежать из кабинета, как внутри него автоматически поднялось старое, почти забытое:

«Васёне плохо».

и от этого открытия он разозлился ещё сильнее. потому что не имел права волноваться. не после того, что она сделала. не после той записки. не после того ресторана. не после Кащея. не после её холодного: «я тебя не люблю».

— Пчёл? — позвал Космос.

Витя даже не повернулся. только медленно достал сигареты.

— чего?

— ты-то че стоишь как памятник Ленину?

— чтоб ты спросил.

Космос переглянулся с Валерой. Саша тяжело выдохнул. все всё понимали. никто ничего не говорил. потому что говорить было бесполезно. Пчёлкин за это время научился носить свою боль так, будто она была частью его организма. как рука. как нога. как сердце. он жил с ней постоянно.

тем временем Василиса стояла над раковиной. холодная вода текла по запястьям. по ладоням. по лицу.

она несколько раз умылась. подняла глаза на зеркало. и увидела в отражении абсолютно измученного человека. глаза раскраснелись. лицо уже почти сливалось с белой плиткой. припухлость щёк исчезла окончательно. губы побледнели.

— господи... — выдохнула она.

сердце колотилось. тошнота вроде отступила. но странное ощущение внутри осталось. последние недели оно вообще не покидало её. то слабость. то головокружение. то сонливость. то вдруг запахи становились невыносимыми. теперь вот это.

Белова нахмурилась. наверное, нервы. что ещё? у неё вся жизнь развалилась. странно было бы чувствовать себя прекрасно.

она открыла кран сильнее. подставила ладони под холодную воду. закрыла глаза. п почти сразу перед внутренним взглядом возник Витя. такой, каким она увидела его сегодня. с потухшими глазами. как же он похудел. как же он изменился. как же она его уничтожила. в груди снова больно кольнуло. будто кто-то медленно провернул нож.

— дура... — прошептала она своему отражению.

и непонятно было, к кому обращены эти слова. к себе. к судьбе. или ко всей этой жизни сразу. потому что меньше всего на свете Василиса хотела сейчас находиться в одном здании с Витей Пчёлкиным. и больше всего на свете хотела быть рядом с ним. вот такая жестокая насмешка.

а в кабинете Саша уже подозрительно щурился. очень подозрительно. потому что за последние недели видел сестру не так часто, но даже сейчас картинка начинала складываться в голове в какую-то очень странную мозаику. исхудала. побледнела. не пьёт. не курит. сегодня её вывернуло буквально ни с того ни с сего.

Белов медленно потёр подбородок. и впервые за всё время задумался о вещи, которая пока ещё казалась настолько невероятной, что он даже не решился произнести её вслух. поэтому просто посмотрел на дверь туалета. потом на Витю. потом снова на дверь. и нахмурился ещё сильнее. бред.

— Василёк, ты чего? — стоило Беловой вернуться в кабинет, как Космос тут же поднялся ей навстречу.

она выглядела нехорошо. слишком бледная. слишком растерянная. Холмогоров осторожно придержал её за локоть и усадил обратно на стул.

— не знаю. — честно призналась Василиса, потирая виски. — наверное, домой поеду... что-то совсем расклеилась.

она попыталась подняться. мир мгновенно качнулся перед глазами. пол будто ушёл из-под ног. Белова тут же опустилась обратно.

— о-о-о, нет... — пробормотала она, прикрывая глаза.

— сиди уже. — нахмурился Космос.

— Кос, ты меня своими печеньками траванул, что ли? — попыталась пошутить Белова. голос прозвучал слабее обычного.

— конечно. — фыркнул Холмогоров. — с утра только и думаю, как бы Василиску извести. других дел вообще нет.

Василиса невольно усмехнулась.

а вот Вите было не до смеха. он стоял чуть в стороне у окна. курил. медленно выпускал дым. и слишком часто смотрел на неё. сам того не замечая. сам себя за это ненавидя. она сидела, опустив хрупкие плечи. какая-то маленькая. уставшая. бледная до прозрачности. и это почему-то раздражало его сильнее всего.

потому что вместе с раздражением поднималось другое чувство. то, которое он старательно пытался похоронить последние полтора месяца. тревога. самая обычная. тупая. мучительная. та самая тревога, которая появляется за близкого человека. какой чёрт её так развезло? что она ела? что пила? почему выглядит так, будто не спала неделю? почему похудела ещё сильнее? и почему ему до сих пор не всё равно?

Витя сделал очередную затяжку. зло усмехнулся самому себе. конечно не всё равно. кого он обманывает? себя? друзей?

даже сейчас, после всего, первой мыслью было не то, что она его предала. не то, что выбрала Кащея. не то, что разбила ему жизнь. а то, что ей плохо. хотелось подойти. положить ладонь на лоб. и прикоснувшись туда же губами, потрогать температуру. спросить, что болит. отвезти домой. не в эту квартиру на Кутузовском. а домой, на Кудринскую. уложить спать. накрыть пледом. поставить рядом стакан воды. обнять. и чтобы всё снова было хорошо. как раньше. как будто ничего не случилось.

Витя стиснул зубы. нет. не будет. ничего уже не будет. он резко отвернулся к окну. докурил почти до фильтра. но мысли от неё всё равно не отвязывались.

а потом пришли другие. гораздо хуже. она будет работать здесь. с ними. каждый день. сначала это вызвало раздражение. потом недоумение. а теперь внутри поднималось что-то ещё. тяжёлое. неприятное. потому что речь шла уже не о нём. не об их отношениях. а о том, куда она собирается лезть.

Василиса никогда не была частью их мира. по-настоящему не была. да, она знала многое. слишком многое. но между знанием и участием лежала огромная пропасть. а теперь эта пропасть исчезала. теперь она будет видеть документы. сделки. разборки. деньги. подставы. иеперь она окажется рядом со всем тем дерьмом, от которого он когда-то хотел её защитить. м именно это почему-то бесило сильнее всего.

потому что опасность становилась ближе к ней. намного ближе. а защитить её он больше не имел никакого права.

***

для того чтобы разбираться с насущными проблемами, лезть пришлось в самое неприятное место любого бизнеса — в документы. именно этим Василиса и занималась уже третий вечер подряд. после университета. после бесконечных лекций.

после очередного приступа тошноты, который сегодня заставил её уйти домой ещё после второй пары. голова раскалывалась. температура держалась небольшая, но какая-то особенно мерзкая — не такая, от которой лежат пластом, а такая, которая медленно высасывает силы и делает каждое движение тяжелее предыдущего.

Белова проспала почти до вечера. потом заставила себя подняться. выпила чай. собрала волосы. и поехала на Цветной. обещала спасать чужие задницы — значит, придётся спасать.

Космос великодушно уступил ей свой кабинет.

— только ничего не сломай. тут всё дорогое. кроме меня. — сообщил он с серьёзным видом.

— иди уже. — отмахнулась Белова.

— вот она – благодарность за доброту человеческую.

после чего Холмогоров исчез по своим делам. а Василиса осталась одна. наедине с архивом. и уже через двадцать минут поняла, что предыдущего юриста следовало судить отдельно. желательно публично.

документы были в состоянии, которое в приличном юридическом сообществе называлось бы катастрофой. а здесь даже катастрофа выглядела слишком мягким определением.

Белова листала договор за договором. и с каждым новым листом всё сильнее понимала, насколько беспечно эти люди жили последние годы. один контракт был подписан человеком, который формально вообще не имел права его подписывать. в другом отсутствовали обязательные приложения. в третьем фигурировали суммы, не совпадающие с бухгалтерскими отчётами. где-то даты не сходились. где-то отсутствовали печати. где-то подписи стояли задним числом настолько очевидно, что любой толковый следователь увидел бы это за пять минут.

отдельной песней были инвестиционные соглашения. на бумаге всё выглядело красиво. фирма инвестирует в алюминий. фирма финансирует закупку оборудования. фирма участвует в коммерческом проекте. только Василиса слишком хорошо понимала, что под этими формулировками скрывается совсем другое. часть денег уходила на охранные структуры. часть — на крышевание. часть — на операции, которые ни один здравомыслящий человек никогда не вписал бы в официальный документ.

именно поэтому договоры писались максимально размыто. настолько размыто, что теперь это било по самой «Бригаде». потому что если документ можно трактовать по-разному, его всегда трактуют против тебя. особенно если очень хотят посадить.

вскоре стол был завален бумагами. справа лежали договоры, которые ещё можно было спасти. слева — те, которые проще было переписать заново. в центре лежала папка, которую Василиса мысленно называла «кладбищем надежд». она устало потерла глаза. потом снова взяла карандаш.

постепенно в хаосе начала появляться структура. в нескольких договорах она нашла одинаковые ошибки. слишком одинаковые. будто их намеренно составляли по одному шаблону. ещё через час нашлась другая странность. некоторые проверки налоговой удивительным образом начинались сразу после подписания определённых контрактов. не через полгода. не через год. а буквально через несколько недель. совпадение? Василиса не любила совпадения. особенно в юридической практике.

она открыла следующую папку. потом ещё одну. сверила даты. снова совпадение. и снова. и снова. Белова медленно выпрямилась в кресле. внутри впервые за последние дни появилось что-то похожее на профессиональный азарт.

но всё равно ощущение было неприятное. будто кто-то не просто бил по «Бригаде». будто кто-то заранее знал, куда именно нужно бить. знал, какие документы самые слабые. знал, какие фирмы связаны между собой. знал, какие проверки принесут максимальный ущерб.

случайный враг так работать не мог. случайный враг вообще не нашёл бы половину этих дыр. Василиса медленно постучала карандашом по столу. потом открыла чистый блокнот. и впервые написала сверху:

«слишком высокая осведомлённость третьих лиц о внутренних процессах компании».

после чего поставила жирный вопросительный знак. пока это была лишь догадка. очень слабая. почти призрачная. но именно такие призраки иногда приводили к самым страшным открытиям.

— Василиса Николаевна, разрешите? — Саша заглянул в кабинет с такой довольной физиономией, будто пришёл не на работу, а на семейное застолье.

за окнами давно стемнело. офис почти вымер. где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги и снова воцарилась тишина. только настольная лампа освещала заваленный бумагами стол и уставшую Белову.

— ой, не знаю, Сашка... — протянула она, откидываясь на спинку кресла и потирая шею. — я вот, например, сейчас хочу поубивать вас всех. и вашего бывшего юриста особенно.

Саша прыснул со смеху и уселся напротив.

— что, всё настолько плохо?

— плохо? — Василиса даже возмущённо выпрямилась. — да это не документы, это место преступления! у вас тут такие чёрные дыры, что в них можно пару областей России спрятать и никто не найдёт!

Белов засмеялся ещё громче.

— ну ты их закроешь.

— конечно.

— закроешь.

— конечно нет!

— конечно да.

— Саш...

— Василис...

— я серьёзно!

— и я серьёзно. — Белов ткнул в неё пальцем. — ты у нас хитрозадая. ты такие рокировочки умеешь устраивать, что Каспаров обзавидуется.

— подхалим.

— работает же.

Василиса невольно усмехнулась. и сама удивилась тому, насколько легко ей стало за эти несколько дней. не счастливо. нет. до счастья было как до Луны. но здесь, среди документов, папок, таблиц и бесконечных ошибок, голова хотя бы переставала думать о Вите каждую минуту. работа оказалась спасательным кругом. хлипким. временным. но всё же кругом.

— отдохнула бы хоть. — Саша внимательно посмотрел на сестру. — ты третий день тут после своих пар сидишь.

— а что мне ещё делать? — пожала плечами Белова. — вас как-то спасать надо.

Белов театрально округлил глаза. потом сложил ладони перед грудью.

— о святая Василиса защитница бандитов...

— дурак!

— покровительница бухгалтерии...

— Белов!

— и хранительница наших уголовных перспектив...

в него полетела скомканная бумажка. Саша довольно рассмеялся, но потом неожиданно посерьёзнел. настолько резко, что Василиса сразу почувствовала подвох.

— ладно. — он сцепил руки в замок. — теперь к делу.

она тяжело вздохнула. вот и началось.

— какому ещё делу?

— вот этому самому.

— Саш...

— не. — Белов покачал головой. — именно этому.

Василиса опустила взгляд в бумаги. заранее понимая, о чём сейчас пойдёт разговор.

— что за кино у вас с Пчёлой?

тишина. нехорошая. тяжёлая. такая, от которой хочется выйти из комнаты.

— Саш, давай не будем.

— будем.

— не надо.

— надо.

он смотрел на неё слишком внимательно. как старший брат. как человек, который знал её всю жизнь. и который никогда не верил в её плохую актёрскую игру.

— я никак не могу вдуплить, что произошло. — уже спокойнее сказал он. — на Новый год этот идиот на тебя смотрел так, будто кольцо в кармане прятал. потом проходит неделя – и всё летит к чёрту. не любит она. ошиблась она. что за фокусы, ласточка?

Василиса почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.

— не люблю я Витю. вот и всё.

собственный голос показался ей чужим. сухим. безжизненным.

Саша даже бровью не повёл. только прищурился.

— ага.

— что «ага»?

— да ничего.

— я серьёзно.

— и я серьёзно.

она нервно усмехнулась.

— ну... правда, ошиблась, наверное. бывает же такое. гормоны скачут. эмоции. туда-сюда...

Саша посмотрел на неё так, будто только что услышал величайшую чушь двадцатого века.

— Василиса.

— что?

— ты сейчас сама себя слышишь?

она промолчала.

— какие ещё гормоны? какие туда-сюда? — Белов всплеснул руками. — ты меня за идиота держишь?

— нет.

— тогда прекращай. — он наклонился вперёд. — потому что я в эту дичь не верю. ни единому слову.

Василиса отвернулась.

Саша тяжело выдохнул.

— если бы ты его не любила, ты бы сейчас так не выглядела.

молчание.

— и он бы так не выглядел.

молчание.

— вы оба ходите как пчёлки подбитые.

опять молчание.

— как будто вас катком переехало.

Василиса сжала пальцы. до боли. до побелевших костяшек.

— Сашка...

— да?

— я тебе потом расскажу.

он усмехнулся. без веселья. беззлобно. с какой-то усталой обречённостью.

— конечно расскажешь.

— честно.

— куда ты денешься.

Белов покачал головой. потом закурил новую сигарету.

— ладно, пока живи со своими тайнами. только.. — он поднял на неё взгляд. серьёзный. почти тяжёлый. — Пчёлкин реально хреново выглядит. страдает парень.

Василиса почувствовала, как сердце кольнуло. сильно. почти физически. но лицо осталось спокойным.

— это же Витя. — она пожала плечами. — погорюет и перестанет.

— думаешь?

— конечно.

— не уверен. не в вашем случае.

она заставила себя усмехнуться.

— девушек вокруг него больше, чем людей в Москве. найдёт новую.

Саша несколько секунд смотрел на неё. потом медленно покачал головой.

— не скажи.

и от этих двух слов почему-то стало ещё больнее.

— но даже если так... — продолжил он. — очухается. все очухиваются.

только вот сам Белов говорил это без особой уверенности. а потом вдруг нахмурился.

— и ещё.

— что?

— завязывай с этим Кащеем.

улыбка исчезла с его лица окончательно.

— кто-кто, а эта гнида тебе и в подмётки не годится.

и впервые за весь разговор Василиса не нашла, что ответить.

***

игнорировать своё состояние Белова больше не могла. сначала всё казалось простым и понятным. ну подумаешь — тошнит. может, зря выпила тот подозрительный кефир, который неизвестно сколько простоял в холодильнике. потом решила, что подцепила какую-нибудь кишечную заразу. В университете чего только не бывает.

но дни шли. тошнота никуда не исчезала. голова кружилась всё чаще. чувствительность к запахам обострилась. усталость наваливалась такая, будто она не спала неделями.

а потом ей под руку случайно попался маленький карманный календарик. тот самый, куда она аккуратно заносила даты менструаций. Василиса открыла его машинально. посмотрела. пересчитала. потом ещё раз пересчитала. и медленно почувствовала, как внутри всё холодеет. задержка. большая. неприлично большая. но даже тогда она не позволила себе поверить. нет. нет-нет-нет. этого просто не могло быть. Белова похудела почти на восемь килограммов. нормально не ела. почти не спала. постоянно нервничала. организм дал сбой. конечно. именно так. только так.

а если... мысль возникала снова и снова. настойчивая. страшная. неумолимая. а если всё-таки... Василиса тут же отгоняла её. не думать. не представлять. не надеяться. и не бояться. особенно не бояться. потому что если начать думать всерьёз... если действительно ребёнок... что тогда? что ей делать? кому говорить? как жить дальше?

и чей это ребёнок, даже вопросов не возникало. еосле Вити у неё никого не было. никого. от этой мысли становилось одновременно тепло и страшно. до дрожи страшно.

женщина-гинеколог отошла от кресла, стягивая медицинские перчатки. Василиса торопливо оделась за ширмой, поправила юбку и вышла к столу. врач листала карту. спокойно. обыденно. будто собиралась сообщить нечто совершенно рядовое.

— беременность протекает хорошо...

дальше Василиса почти ничего не услышала. мир качнулся. будто кто-то резко выбил пол из-под ног. она машинально ухватилась за спинку стула. пальцы побелели.

— эй, мамочка, ты чего? — удивилась врач. — не догадывалась, что ли?

— как... какая беременность?.. — одними губами выдохнула Василиса.

женщина подняла голову. посмотрела внимательно. потом понимающе улыбнулась.

— ну, судя по реакции, первая. поздравляю. седьмая неделька уж идёт.

седьмая неделя. слова звучали отдельно друг от друга. медленно. тяжело. не складываясь в единое целое. седьмая неделя. ребёнок. её ребёнок. и Вити.

Василиса смотрела на врача широко раскрытыми глазами. смотрела так, словно перед ней говорили на чужом языке. в голове шумело. сердце билось где-то в горле. её ребёнок. господи. у неё ребёнок. внутри неё уже целых семь недель жил маленький человек. пока ещё крошечный. почти невидимый. но живой. настоящий. существующий. от этой мысли хотелось одновременно плакать, смеяться и кричать.

— ну что ты так перепугалась? — добродушно усмехнулась врач. — радоваться надо. молодая, здоровая. легче будет в бою. всё хорошо.

радоваться. да. наверное. только жизнь Василисы сейчас напоминала всё что угодно, кроме подходящего места для счастья. она жила одна. любимого человека оттолкнула собственными руками. будущий муж больше походил на приговор. а впереди была неизвестность. сплошная неизвестность. но среди всего этого хаоса вдруг появилось нечто маленькое и удивительно настоящее. её малыш. и от одной этой мысли внутри стало теплее. совсем чуть-чуть, но теплее.

— об аборте даже не думай, — вдруг сказала врач.

Василиса резко подняла голову. и впервые за весь разговор ответила уверенно:

— не буду.

даже мысли такой не возникало. ни на секунду. ни на одно мгновение. это был её ребёнок. её кровь. её жизнь. частичка Вити. пусть будет трудно. пусть страшно. пусть весь мир перевернётся. но этого малыша она сохранит любой ценой.

— молодец, — довольно кивнула женщина. — а то всякое бывает. потом плачут, жалеют. а время уже не вернуть.

она снова посмотрела бумаги.

— в целом всё хорошо. развивается беременность нормально. теперь становись на учёт. береги себя. нервничать поменьше. не переутомляться. кушать нормально. витаминчики пить.

Василиса молча слушала. всё ещё дрожа. всё ещё не веря до конца.

— да не трясись ты так, мамочка. — врач улыбнулась почти по-матерински. — время быстро летит. не успеешь оглянуться, как уже на руках держать будешь.

Василиса невольно опустила взгляд на свой ещё совсем плоский живот. и сердце вдруг сжалось от такой нежности, что стало больно дышать. там уже был её ребёнок. совсем маленький. совсем крошечный. но уже самый любимый на свете.

— береги себя, — мягко повторила врач. — теперь ты отвечаешь за вас двоих.

Василиса вышла из женской консультации на ватных ногах. дверь за её спиной закрылась, отрезая запах лекарств, белых халатов и тихих разговоров из коридоров. а она так и осталась стоять на широких ступенях, не в силах сделать ни шагу.

беременна. это слово всё ещё не укладывалось в голове. беременна. не простыла. не отравилась. не переутомилась. беременна. где-то внутри неё уже жил маленький человек. её ребёнок. и его. от этой мысли сердце вдруг сжалось так сильно, что стало больно дышать.

она медленно опустила ладонь на живот. там ещё ничего не было видно. совсем ничего. плоский живот, тонкая талия, всё как раньше. но теперь она знала то, чего не видел никто вокруг. там уже билось будущее. там уже рос её малыш. маленький. беззащитный. любимый. самый любимый на свете. глаза неожиданно защипало. нет. плакать она сейчас не будет. не здесь. не на улице. не среди прохожих. нна лишь крепче прижала ладонь к животу. мальчик или девочка? неважно. лишь бы здоровый. лишь бы счастливый. лишь бы жил.

потому что теперь, кажется, впервые за последнее время у неё появился смысл двигаться дальше. не для себя. для них двоих.

в этот момент сквозь серое февральское небо неожиданно пробилось солнце. совсем ненадолго. на пару секунд. золотой луч скользнул по снегу, заставляя его искриться. и Василиса вдруг улыбнулась. по-настоящему. впервые за долгое время.

к офису она приехала почти окрылённой. странное чувство. будто внутри всё ещё болело. но рядом с болью появилось что-то другое. тёплое. живое. нежное. что-то, что заставляло снова хотеть просыпаться по утрам.

охранники у ворот уже узнавали её без вопросов.

— здравствуйте, Василиса Николаевна.

— здравствуйте. — улыбнулась она. даже голос звучал иначе. мягче. светлее.

дорогой ковёр привычно приглушал стук каблуков. офис жил своей жизнью. где-то звонили телефоны. хлопали двери. кто-то спорил за стеной. кто-то смеялся. и всё это вдруг показалось ей удивительно уютным. почти родным.

— привет. — улыбнулась она Люде. — этот у себя?

Белова кивнула в сторону кабинета Саши.

— привет. — Люда ответила улыбкой. — нет. уехал по делам.

— ой, деловой какой.

Люда тихо усмехнулась. она уже хотела сказать что-то ещё. может быть, даже спросить, почему сегодня Василиса выглядит так, будто выиграла миллион долларов. но не успела.

из кабинета Пчёлкина буквально вылетела девушка. именно вылетела. с таким видом, словно только что проиграла важнейшее сражение своей жизни. тёмные волосы были уложены в пышную химическую завивку. ярко-красная помада бросалась в глаза раньше, чем сама её обладательница. платье заканчивалось подозрительно высоко над коленями. а душный аромат духов чувствовался ещё за несколько метров.

— Люд, ну он опять! — возмущённо всплеснула руками девушка. — я к нему пятнадцать минут! пятнадцать! и так, и сяк! а он как бетонная стена!

Люда моментально поджала губы.

— Яна...

— нет, подожди! — не унималась та. — это уже невозможно! всё по своей курице страдает!

Василиса заинтересованно подняла бровь. о. любопытно.

— Ян...

— да что Ян?! — вспыхнула девушка. — мне бы только эту Василису увидеть! я бы ей...

она театрально закатила глаза.

— я бы ей все волосы выдрала!

улыбка медленно поползла по губам Беловой. интересно девки пляшут.

Люда уже почти зажмурилась. потому что прекрасно понимала, что сейчас произойдёт.

— серьёзно, Люд! — продолжала возмущаться Яна. — ну что ж там за гадюка такая? что за ведьма? уже сколько времени прошло! а он всё никак её забыть не может!

и тут она наконец повернула голову. и увидела Василису. повисла тишина. секунда. две. три. Яна растерянно моргнула. не понимая, почему Люда вдруг начинает подозрительно краснеть. а Василиса стояла напротив и откровенно веселилась.

— ой... — мгновенно перестроилась Яна. — приветик. новенькая что ли?

— приветик, ага. — сладко ответила Белова.

— я Яна.

— как приятно познакомиться.

Яна просияла. ровно на секунду.

— а я, — всё тем же медовым голосом продолжила Василиса, — гадюка Белова Василиса Николаевна.

улыбка Яны умерла мгновенно. лицо застыло. глаза округлились. челюсть медленно поползла вниз. Люда отвернулась к столу. потому что смеяться в лицо людям всё-таки неприлично.

Василиса же одарила Яну самой очаровательной улыбкой из своего арсенала.

— очень рада знакомству.

и спокойно пошла дальше по коридору.

эа спиной повисла такая тишина, будто в офисе внезапно отключили электричество. а потом где-то позади послышался сдавленный хрюкающий звук. кажется, Люда всё-таки не выдержала.

***

сначала Василиса искренне считала, что имеет дело с обычным бардаком. с тем самым классическим русским бардаком начала девяностых, когда половина документов составлялась на коленке, вторая половина переписывалась по пять раз, а третья вообще терялась по дороге между бухгалтерией и складом.

но чем глубже она копала, тем сильнее её настораживало одно обстоятельство. бардак был слишком выборочным. там, где документы касались мелких поставщиков, всё действительно выглядело как хаос. ошибки в датах, кривые печати, неправильно оформленные доверенности. но стоило ей открыть бумаги по нескольким крупным сделкам — и хаос вдруг заканчивался. становилось слишком аккуратно. слишком чисто. слишком правильно. словно кто-то специально оставлял мусор вокруг, чтобы никто не заметил самое важное. и вот это уже не походило на халатность. это походило на работу.

она сидела над очередной папкой почти до полуночи. на столе лежали:

— договор аренды склада;

— договор субаренды;

— приложение к договору;

— банковские выписки;

— акты приёма-передачи.

Василиса долго смотрела на даты. потом взяла карандаш. подчеркнула одну строку. потом вторую. затем резко выпрямилась.

договор аренды был подписан шестнадцатого ноября. акт передачи склада — пятнадцатого. то есть склад официально передали ещё до того, как подписали договор. глупая ошибка? на первый взгляд — да. но потом выяснилось, что именно этот склад позже накрыли сотрудники ОБЭП. именно по этому складу потом появились вопросы у прокуратуры. мменно по нему начались первые проблемы. совпадение? Василиса всё ещё не любила совпадения.

она завела отдельную тетрадь. на первой странице написала: «проверить отдельно». а ниже начала составлять список. первый склад. арестованный экспедитор. замороженный банковский перевод. странная налоговая проверка. и чем дальше она писала, тем неприятнее становилось. потому что почти все проблемы фирмы начинались вокруг одних и тех же людей. не вокруг всей организации. не вокруг всех сотрудников. а вокруг конкретных фамилий. словно кто-то точно знал, куда нужно бить. словно кто-то видел внутреннюю кухню изнутри.

через пару дней у неё появилась ещё одна зацепка. она подняла старые доверенности. сравнила подписи. потом ещё раз сравнила. потом позвала Люду.

— Люд.

— а?

— скажи, а вот этот Воронов кто?

— какой?

— Степан Воронов.

Люда нахмурилась.

— так уволился ещё летом.

— а почему его подпись стоит на документах за ноябрь?

Люда замерла.

и вот тогда Василиса почувствовала тот самый азарт, ради которого люди идут в юриспруденцию. потому что это уже была не бумажная работа. это была охота. кто-то использовал подписи людей, которых давно не было в фирме. кто-то подчищал документы задним числом. кто-то очень аккуратно прокладывал дорожку для будущих ударов.

и самое неприятное заключалось в другом. человек этот был не просто умным. он понимал законодательство. понимал бухгалтерию. понимал работу фирмы. и действовал заранее. за несколько месяцев до того, как начинались проблемы. а значит, это был не случайный враг. это был человек, который давно готовился. именно тогда у Василисы впервые появилась мысль, от которой по спине пробежал холодок: их не просто прессуют. их ведут. медленно. последовательно. шаг за шагом загоняя в угол. и пока ни Саша, ни Космос, ни Валера, ни Витя ещё не понимали масштаб происходящего. Василиса уже начинала понимать. и понимание это ей совершенно не нравилось.

***

Пчёлкина действительно не устраивало, что Василиса всё глубже и глубже врастает в их дела. сначала он пытался убедить себя, что это просто раздражение. что ему всё равно. что Белова давно сделала свой выбор и теперь её жизнь его касаться не должна. не получалось.

каждый раз, когда он видел её с папками под мышкой, когда слышал её голос из соседнего кабинета, когда замечал, как она спорит с Сашей по поводу каких-то договоров или требует принести очередную пачку документов, внутри поднималось неприятное, тяжёлое чувство. опасно. ей опасно. именно эта мысль сидела в голове занозой.

однажды вечером он всё-таки не выдержал.

— Сань, ну зачем её-то сюда тащить? — недовольно спросил Витя, развалившись в кресле напротив Белова. — что, у нас юристов мало?

Саша даже головы от бумаг не поднял.

— толковых – мало.

— да брось.

— не брошу.

— она университет ещё не окончила.

тут Белов всё-таки поднял взгляд.

— и что?

— и то.

— а то, Пчёла, что за неделю она накопала больше, чем наш предыдущий юрист за полгода. — Саша спокойно закурил. — и если б не она, мы бы до сих пор сидели и гадали, почему нас через одного за яйца хватают.

Витя нахмурился. ответить было нечего. потому что Саша был прав. и это бесило ещё сильнее.

потому что причина недовольства Пчёлкина была совсем в другом. не в дипломе. не в опыте. не в возрасте. а в том, что Белова лезла туда, куда ей лезть не следовало. в мир, где люди исчезали. где могли сжечь машину. где могли проломить голову битой. где за лишнее слово иногда платили жизнью. и если тот ублюдок, что начал копать под их фирму, узнает о ней... Витя сжал зубы. он даже мысль эту додумывать не хотел. потому что варианты были один хуже другого. запугать. подставить. использовать. или вообще убрать.

а хуже всего было то, что теперь он не имел никакого права её защищать.

напрягало его и другое. Василиса менялась. и чем больше проходило времени, тем сильнее он это замечал. она всё ещё была худой. даже слишком. скулы заострились. ключицы стали ещё заметнее. но вместе с этим появилось что-то ещё. что-то странное. будто внутри неё загорелся какой-то тихий свет. очень слабый. почти незаметный. но он был.

иногда она сидела над бумагами и вдруг улыбалась своим мыслям. иногда задумчиво касалась пальцами кружки с чаем. иногда просто смотрела в окно так, будто видела там что-то хорошее. и это бесило Пчёлкина почти физически. потому что в его голове всё складывалось только в одну картину.

неужели отпустила? неужели пережила? неужели ей действительно хорошо без него? может, и правда счастлива рядом с Кащеем? мысль была настолько мерзкой, что хотелось разбить что-нибудь тяжёлое.

он убеждал себя, что ему всё равно. каждый день. каждый чёртов день. а потом ловил себя на том, что опять смотрит в её сторону. и опять. и снова.

в пятницу под вечер нервы окончательно начали сдавать. рабочий день подходил к концу. за окнами уже синел февральский вечер. в офисе постепенно стихали голоса. кто-то уезжал. кто-то собирался домой. кто-то ещё ковырялся в документах.

Витя захлопнул папку и посмотрел на Космоса.

— Кос.

— а?

— ты сегодня со мной?

Холмогоров поднял голову.

— куда?

— в «Метлу».

Космос тяжело вздохнул.

— не-а.

— чего так?

— батя на ужин позвал.

— и?

— и если не приеду, он мне потом мозг ложкой выест.

Пчёлкин усмехнулся.

— третий десяток мужику.

— а для него мне всё равно двенадцать.

оба коротко хмыкнули.

— короче, не получится. не обессудь.

— да ладно.

Витя пожал плечами. на самом деле он уже решил ехать один. напиться. посидеть. может, снова послушать какую-нибудь пьяную чушь про любовь из колонок. ничего нового.

а за неплотно прикрытой дверью стояла Яна Ушакова. и слышала абсолютно всё. каждое слово. каждую интонацию. каждый намёк. её сердце даже забилось быстрее. потому что судьба будто сама подталкивала её в спину. сегодня Пчёлкин будет один. без Космоса. без друзей. без свидетелей. мдеально.

Яна едва заметно улыбнулась. за последние недели она и так внимательно наблюдала за Виктором Павловичем. наблюдала слишком внимательно. видела его мрачность. видела его усталость. видела его бесконечные сигареты. и всё сильнее убеждалась: ему просто нужна правильная женщина рядом. заботливая. понимающая. верная. такая, как она.

не какая-то там Белова. не эта загадочная Васёна, из-за которой взрослый мужик ходит будто его танком переехали.

Ушакова была уверена: стоит только дать ему шанс её разглядеть. и всё изменится.

— Яна?

голос за спиной заставил её подпрыгнуть. Ушакова резко обернулась.

по коридору шла Василиса. цысокие каблуки негромко стучали по ковровой дорожке. в руках — очередная папка. взгляд спокойный. немного усталый. и от этого ещё более раздражающий.

— ты чего тут? — вскинула бровь Белова. — уши греешь?

Яна мгновенно отступила от двери.

— нет. — слишком быстро ответила. — просто стою.

— а-а-а.

Василиса понимающе протянула. улыбнулась уголком губ. так, что стало совершенно непонятно — поверила или нет.

— ну стой тогда.

Яна натянуто улыбнулась. а Белова уже прошла мимо. спокойно. уверенно. словно вообще ничего не заметила. только вот когда дверь кабинета закрылась за её спиной, Яна почему-то почувствовала себя школьницей, которую поймали за подслушиванием. и это ощущение ей очень не понравилось.

***

«Метелица» жила своей отдельной жизнью. так было всегда. стоило переступить порог — и Москва девяносто третьего года будто оставалась где-то за дверями. со всеми своими перестрелками, очередями, ваучерами, бандитскими войнами и бесконечным хаосом.

здесь всё выглядело иначе. яркие прожекторы резали полумрак разноцветными лучами. огромные зеркала множили отражения гостей до бесконечности. из колонок грохотала музыка, от которой вибрировал пол. воздух был густым от дорогого табака, французских духов и алкоголя.

за столиками сидели люди, на которых страна, казалось, держалась и одновременно разваливалась. бизнесмены. бандиты. спортсмены. певцы. какие-то депутаты. какие-то авторитеты. кто-то обсуждал поставки нефти. кто-то решал вопрос с казино. кто-то договаривался о покупке очередного ресторана. и всё это под музыку, смех и звон бокалов.

девушки здесь были одна другой ярче. шёлк. бархат. золото. красная помада. высокие каблуки. они двигались между столиками как дорогие украшения, специально выставленные напоказ.

мужчины выглядели не менее показательно. пиджаки Brioni. швейцарские часы. тяжёлые золотые цепи. печатки размером чуть ли не с половину пальца. и каждый старался показать, что именно он сегодня хозяин жизни.

Витя сидел в дальнем углу. в тени. так ему было спокойнее. перед ним стоял стакан виски. рядом лежала толстая сигара. за последее время он стал здесь почти постоянным гостем. бармены уже знали его привычки. охрана здоровалась первой. официантки приносили выпивку без лишних вопросов.

Пчёлкин приходил. садился. пил. курил. молчал. иногда разговаривал с Космосом. чаще — с самим собой.

сегодня был именно такой вечер. он лениво наблюдал за залом. за людьми. за музыкой. за чужим весельем. будто смотрел фильм, который давно перестал понимать. перед глазами постоянно всплывала одна и та же картина.

Василиса. её смех. её голос. её привычка поправлять волосы за ухо. её ноги, закинутые ему на колени, когда они валялись дома перед телевизором. её духи. её дурацкие кассеты. её чашка. её ключи. её. везде она.

он сделал большой глоток виски. не помогло. последние недели вообще ничего не помогало.

пару раз к нему уже подходили девушки. одна блондинка. потом рыжая. потом ещё какая-то брюнетка. все красивые. все ухоженные. все с одинаковыми улыбками.

Пчёлкин даже не запоминал лиц. достаточно было одного взгляда. тяжёлого. усталого. и девушки быстро понимали, что сегодня тут ловить нечего. уходили сами. иногда обижённые. иногда растерянные. иногда откровенно испуганные. Витя был этому только рад.

тем временем Яна, попавшая сюда за отдельную плату мужчине на фейс-контроле, сидела за барной стойкой. нервничала. поправляла волосы. проверяла помаду. смотрела в зеркало. снова смотрела на Пчёлкина. потом снова в зеркало. сердце колотилось так, будто она собиралась не познакомиться с мужчиной, а брать штурмом Кремль.

наконец за спиной раздался знакомый голос.

— Янка!

она обернулась. к ней шёл Денис. высокий. худощавый. с той самой самоуверенной походкой, которая появляется у мужчин после пары бутылок пива. именно его она заранее и подговорила.

план был простой. даже слишком. но иногда самые примитивные планы работают лучше всего.

через несколько минут Пчёлкин заметил какое-то движение в стороне. парень и девушка о чём-то спорили возле колонны. девушка явно вырывалась. парень хватал её за локоть. что-то говорил. размахивал руками. Витя лениво посмотрел в ту сторону. потом уже хотел отвернуться. но вдруг девушка ткнула пальцем прямо в его сторону.

Пчёлкин нахмурился.

— это ещё что за цирк...

парень резко повернулся. посмотрел на Витю. и уверенно направился к его столику. вместе с девушкой. лишь когда они подошли ближе, Пчёлкин наконец узнал её. точно. приставучая бухгалтерша. Юля? Аня? нет, Яна.

— слышь, братан, — начал парень с максимально серьёзным видом. — это чё, твоя тёлка?

Витя несколько секунд молча смотрел на него. потом перевёл взгляд на Яну. та смотрела на него почти умоляюще. глаза большие. испуганные. прямо актриса.

Пчёлкин тяжело вздохнул. ему сейчас было настолько всё равно, что спорить просто не хотелось.

— моя.

— ну так следи за ней тогда! — возмутился парень. — а то она мне голову морочит!

он слегка подтолкнул Яну к столику, развернулся и быстро исчез в толпе.

Витя проводил его взглядом. потом снова посмотрел на девушку.

— это чё сейчас было?

Яна моментально включила благодарность.

— ой, Виктор Павлович... спасибо вам огромное! вы меня просто спасли!

— да?

— да! он такой навязчивый! ужас просто!

— понятно.

на самом деле ничего ему понятно не было. но разбираться желания не возникало. совсем.

— Виктор Павлович... — осторожно начала Яна. — а можно я тут посижу?

она смотрела на него так, будто от ответа зависела судьба человечества.

Витя выпустил дым. посмотрел на стакан. на сцену. на людей. на потолок. куда угодно. только не на неё.

— ну посиди.

у Яны внутри всё победно запело. она тут же устроилась рядом. слишком близко. и начала что-то рассказывать. про работу. про моду. про подруг. про жизнь. про всё подряд. слова сыпались из неё бесконечным потоком. а Витя почти не слушал. только иногда кивал. иногда отвечал короткое:

— угу.

или:

— понятно.

или:

— бывает.

потому что мысленно он всё равно был не здесь. не в «Метелице». не рядом с Яной. не среди музыки и алкоголя. он снова сидел на кухне их квартиры на Кудринской. где Василиса смеялась над какой-то ерундой. и это воспоминание почему-то било больнее любого виски.

Яна же принялась его спаивать осторожно и терпеливо. сначала предложила ещё один виски. потом ещё. и ещё.

Витя соглашался почти машинально. ему было всё равно. всё равно, что пить. всё равно, сколько пить. всё равно, с кем сидеть. лишь бы хоть ненадолго стало потише внутри. лишь бы хоть на пару часов перестало болеть.

постепенно тяжёлые мысли начали отступать. не исчезли совсем — нет. просто отодвинулись куда-то на задний план. Пчёлкин стал чаще смотреть по сторонам. на яркие вспышки прожекторов. на танцпол. на людей. на шумные компании за соседними столиками. на Яну. она всё что-то рассказывала, смеялась, касалась его руки, заглядывала в глаза. а он слушал вполуха. или вовсе не слушал. просто сидел и пил.

— Виктор Павлович... — тихо позвала она.

Витя повернул голову. лицо её оказалось совсем рядом. слишком рядом.

— ну хватит вам страдать...

перед глазами всё плыло. музыка гремела где-то далеко. он молчал. и в тот момент ему уже не хватило ни сил, ни желания что-либо останавливать.

утро встретило его тяжёлым гулом в голове. Пчёлкин медленно открыл глаза. несколько секунд просто лежал, не понимая, где находится. незнакомая комната. светлые стены. обои в мелкий цветочек. какие-то плюшевые игрушки на полке. расчёски. заколки. женские духи. во рту пересохло так, будто он неделю не пил воды.

— твою мать... — прохрипел Витя, садясь на кровати.

голова раскалывалась. память возвращалась урывками. клуб. виски. Яна. снова виски. а дальше — сплошной туман.

дверь открылась. на пороге появилась Ушакова. в руках банка рассола. на лице счастливая полуулыбка. слишком счастливая.

— проснулся? — ласково спросила она. подошла ближе. — выпей.

Витя молча забрал банку. сделал несколько больших глотков. стало легче. вовсем немного.

— чё я тут делаю?

Яна усмехнулась.

— а ты не помнишь?

он посмотрел на неё исподлобья. уже догадывался. и от этих догадок настроение стало ещё хуже.

— не особо.

— жаль. — она присела рядом, специально распахнув пошире полы халата, под которым было только нижнее бельё. — очень жаль.

Пчёлкин тяжело выдохнул. поднялся. начал искать одежду.

— так. — голос его сразу стал жёстче. — это ничего не значит. поняла?

улыбка на лице Яны дрогнула.

— Витюш...

— не начинай.

он натягивал брюки. даже не смотрел на неё.

— всё по пьяни было. и всё.

— для тебя – всё? — теперь в её голосе появилась обида. настоящая. живая.

— да.

— а для меня нет!

Витя устало закрыл глаза. только этого сейчас не хватало.

— Юль, ой.. Ян..

— я люблю тебя!

он замер. медленно повернул голову. посмотрел на неё. и понял, что она говорит абсолютно серьёзно. не кокетничает. не играет. действительно верит в каждое своё слово.

— господи... — он провёл ладонью по лицу. — ты сама-то себя слышишь?

— слышу!

— нет. не слышишь.

Яна вскочила.

— второй год на тебя смотрю!

— зря.

— а она?!

вот теперь Витя нахмурился. сразу. моментально.

— не лезь.

— почему не лезь? все знают, как она с тобой поступила!

— я сказал – не лезь.

тихо. но так, что Яна на секунду осеклась.

— она тебя бросила! а я бы никогда! я всегда рядом была! всегда! а она.. курица!

— базар фильтруй.

Пчёлкин застегнул рубашку.

— и успокойся уже.

— да как мне успокоиться?! — почти выкрикнула она. — я тебя люблю, как дура!

— весна рано ударила?

— да при чём тут весна?! — она уже почти плакала. — я всё для тебя делала! всё!

Витя покачал головой. усталость навалилась ещё сильнее. не физическая. другая. та, что сидела внутри уже второй месяц.

— Ян, проспись.

он надел пальто. подошёл к двери.

— и не придумывай себе ничего.

— Витя!...

— всё. хватит.

он вышел в подъезд. хлопнула дверь. на лестнице было прохладно и тихо. Пчёлкин медленно спускался вниз, держась за перила. голова всё ещё гудела. но сильнее головы болело другое. то, что никак не проходило. и, кажется, уже никогда не пройдёт.

— ненормальная... — пробормотал он.

только сам не понял, о ком именно сейчас говорил.

***

— что ж ты, царевна, как ни заеду – тебя дома нет. — лениво говорил Кащей, ведя машину по вечерней Москве.

за окном тянулись мокрые от февральской слякоти улицы. жёлтые фонари размывались в лобовом стекле длинными золотистыми полосами. город жил своей жизнью: куда-то спешили люди, мигали вывески, гудели автомобили.

Василиса смотрела в окно. смотреть на город было проще, чем на него.

— а я под кроватью от тебя прячусь. — фыркнула она. — ты в следующий раз сразу туда заглядывай.

— обязательно. — усмехнулся Кащей.

несколько секунд ехали молча. потом он снова покосился на неё.

— что, загрузил братишка работой?

— чего? — тут же насторожилась Василиса.

— ничего. — уголок его губ дёрнулся. — устала, поди, в их бумажках копаться?

Белова медленно повернула голову. опять. опять он что-то знал. всегда знал. иногда ей всерьёз казалось, что этот человек способен услышать разговор, который состоялся в закрытой комнате за двумя дверями и тремя стенами.

— а тебе уставать нельзя. — добавил он спокойнее. — тебе теперь за двоих думать надо.

у Василисы внутри всё оборвалось. она резко выпрямилась. сердце ухнуло куда-то вниз.

— что?..

Кащей продолжал смотреть на дорогу. будто ничего особенного не сказал.

— ты как узнал? — нахмурилась она. — следишь за мной?!

— чтобы знать, царевна, мне следить необязательно. — он усмехнулся. — ты иногда забываешься. а это плохо. потому что надо помнить: у меня в каждом районе свои глаза и уши.

Василиса непроизвольно положила ладонь на живот. совсем лёгким движением. почти незаметно. но она сама заметила. и он заметил тоже. страшно стало мгновенно. до ледяного озноба. не за себя. за малыша. за ту крошечную жизнь, которая ещё даже не успела появиться на свет, а уже существовала внутри неё.

Белова вдруг ясно поняла одну простую вещь. теперь она больше не одна. и любая опасность касается уже не только её. от этой мысли хотелось одновременно плакать и драться со всем миром.

машина плавно остановилась у парадной. Кащей заглушил двигатель. повернулся к ней. долго смотрел. прищурившись. будто изучал. будто видел впервые.

— что ж, царевна... — наконец произнёс он. — от новостей я, честно говоря, не в восторге.

Василиса напряглась ещё сильнее.

— но?

— но жалко тебя.

она вспыхнула мгновенно.

— жалко у пчёлки в жопе, понял? меня жалеть не надо.

голос прозвучал неожиданно резко. даже для неё самой.

— ты мне и так всю жизнь переломал. теперь ещё и на ребёнка смотришь?

она сжала ладонь на животе сильнее.

— не позволю.

и вдруг сама удивилась собственным словам. откуда взялась эта твёрдость? эта готовность вцепиться кому угодно в горло? ещё месяц назад она бы просто испугалась. а сейчас внутри поднялось что-то другое. дикое. упрямое. почти звериное. будто сама природа вдруг поставила её между опасностью и ребёнком. и приказала стоять до конца.

Кащей усмехнулся.

— да ты, мамочка, уже в роль вошла.

— не называй меня так.

— почему? подходит.

он откинулся на спинку сиденья. и неожиданно стал серьёзнее. настолько серьёзнее, что Василисе даже стало не по себе.

— не буду я дитё твоё трогать.

она молчала. не верила. не могла поверить.

— будем вместе растить твоё чадо.

Василиса моргнула. потом ещё раз. кажется, её мозг просто отказался воспринимать услышанное.

— что?..

— что слышала.

— ты бредишь?

— нет. — он говорил спокойно. слишком спокойно. — пацан родится – Витькой назовём.

У Василисы перехватило дыхание.

— а девка – Викой.

и усмехнулся. будто сказал что-то забавное. а Белова смотрела на него так, словно впервые увидела перед собой сумасшедшего. настоящего. опасного. непредсказуемого. именно в этот момент ей должно было стать легче. он не угрожал. не требовал. не шантажировал. наоборот. будто бы принимал ситуацию. будто бы даже защищать собирался. но почему-то легче не стало. наоборот. стало страшнее.

потому что угрозы хотя бы понятны. с ними можно бороться. а вот такие слова... такие спокойные заявления... они пугали сильнее всего. на долю секунды мелькнула мысль: может, всё не так ужасно? может, он действительно не причинит вреда? может... но мысль исчезла так же быстро, как появилась. нет. всё ужасно. по-прежнему ужасно.

она носит ребёнка от мужчины, которого любит. любит до боли. до костей. до бессонных ночей. до слёз. а рядом сидит другой мужчина, который говорит о будущем её ребёнка так, словно уже имеет на это будущее какое-то право. и от этой мысли внутри становилось холодно. очень холодно.

Василиса отвернулась к окну. за стеклом снова тянулись огни вечерней Москвы. и впервые за последние дни она не знала, чего боится больше. будущего. или того, что оно уже началось.

РЕБЯТА СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!! И ПИШИТЕ КОММЕНТРИИ, МНЕ ВСЕГДА ЗА РАДОСТЬ ПОЧИТАТЬ❤️❤️

#КАЩЕЙМРАЗЬ