19 глава. Гранитный камушек
примечание: я прекрасно знаю, что песня «Гранитный камушек» группы «Божья коровка» вышла только в 1995 году. но, прошу вас, давайте дружно закроем на это глаза🙌🏻
____________________
«нет ничего тяжелее, чем носить в сердце правду, которую нельзя произнести вслух.»
Михаил Булгаков
войн без потерь не бывает. об этом любят говорить победители,
произнося красивые речи и поднимая бокалы за успех. но редко кто вспоминает, что иногда победа выглядит настолько страшной, что мало отличается от поражения. иногда после неё не остаётся чувства торжества. только усталость. только горечь. только понимание того, какую цену пришлось заплатить.
и больше всего в любой войне страдают вовсе не те, кто её начинает. страдают те, кто оказался между двух огней. те, кого никто не спрашивал, хотят ли они участвовать в чужом сражении. те, кто просто любил. ждал. верил.
в войне с Кащеем Василиса, кажется, побеждала. во всяком случае, именно так могла выглядеть её жертва со стороны. останутся живы Витя. Саша. Валера. Космос. родные. друзья. все те люди, ради которых она готова была переступить через собственное сердце. все те люди, которых Кащей обещал уничтожить одного за другим. она спасала их.
но чем больше Белова думала об этом, тем сильнее понимала одну страшную вещь. не всякую победу хочется праздновать, потому что взамен судьба требовала слишком много. взамен она забирала Витю. забирала её счастье. забирала её будущее. забирала человека, рядом с которым она впервые почувствовала себя дома.
и хуже всего было даже не это. хуже всего было понимать, что пострадает и он. невиновный. не знающий правды. любящий её так сильно, что от одной мысли о предстоящем разговоре у Василисы внутри всё холодело. если бы Витя её не любил, было бы легче. если бы любил вполовину меньше — тоже.
но Пчёлкин любил так, как любят один раз. до конца. без условий. без запасного варианта. и именно поэтому Белова заранее чувствовала себя палачом.
с дачи Филатовых окончательно разъехались только вечером второго января. праздник выдался шумным, длинным и удивительно счастливым. все возвращались домой уставшие, слегка помятые после бессонных ночей, но довольные. будто успели ухватить за хвост что-то очень хорошее. что-то настоящее.
квартира встретила их тишиной. Витя ушёл в душ почти сразу после Василисы, что-то весело насвистывая себе под нос. а она осталась одна в комнате. ровно настолько, насколько судьбе было необходимо.
телефон зазвонил неожиданно. номер не был подписан. но Белова уже знала. слишком хорошо знала. сердце неприятно ухнуло вниз.
— слушаю.
она поднесла трубку к уху. на том конце коротко усмехнулись.
— с Новым годом, царевна.
от одного только голоса её передёрнуло. будто кто-то ледяной рукой провёл вдоль позвоночника.
— ага. тебя так же.
— ой, какая холодная. — усмехнулся Кащей. — не морозь меня, царевна, не морозь. Новый год всё-таки.
Василиса молчала.
— ты лучше вещички собирай. — продолжил он уже другим тоном. — и Витеньку своего на прощание целуй.
завтра с ним заканчиваем, вечером встречаемся. а дальше у нас одна дорога.
внутри всё оборвалось. словно сердце вдруг пропустило удар. завтра. уже завтра. не через неделю. не через несколько дней. не потом. завтра ей нужно будет посмотреть Вите в глаза и разрушить всё, что они строили последние месяцы.
— завтра?.. — едва слышно переспросила она.
Кащей довольно хмыкнул. он услышал именно ту реакцию, на которую рассчитывал.
— завтра, царевна.
— ты обещал время.
— а я его дал.
— недостаточно.
— хочешь ещё? — почти ласково спросил он. — не проблема. только тогда мне придётся сделать ещё одно напоминание.
Белова закрыла глаза. пальцы сами собой впились в телефон.
— не надо.
— вот и я думаю, что не надо. — усмехнулся он. — а то, понимаешь... Витенька у нас уже пострадал однажды. могу кого-нибудь другого выбрать. для разнообразия. а могу и его снова. для личных потех.
яд сочился из каждого слова. из каждой интонации. он наслаждался. наслаждался её страхом. её беспомощностью. её безвыходным положением. и от этого хотелось кричать.
— я тебя ненавижу.
голос прозвучал хрипло. почти сорвался.
Кащей только рассмеялся. негромко.
лениво. уверенно.
— ненавидь, царевна. мне от твоей ненависти ни холодно ни жарко. — он сделал короткую паузу. — до завтра.
— да пошёл ты.
— обязательно.
щелчок. связь оборвалась.
Василиса ещё несколько секунд смотрела в погасший экран. потом медленно опустила телефон на кровать. и только тогда закрыла лицо ладонями.
шумела вода. Витя что-то напевал за дверью ванной. живой. счастливый. ничего не подозревающий.
а Василисе хотелось выть. по-настоящему. по-звериному. так, как воют раненые животные, когда понимают, что от боли уже никуда не убежать. потому что завтра наступало слишком быстро.
— Васёнка, чего зависла опять?
Витя уже вернулся в спальню. волосы после душа ещё были влажными, на шее поблёскивали редкие капли воды. он выглядел удивительно домашним — довольным, немного уставшим после долгого праздника и таким родным, что у Василисы невольно защемило сердце.
— устала, родная? — мягко спросил он, проводя ладонью по её щеке.
— устала... да. — она кивнула и попыталась улыбнуться. получилось плохо. слишком много мыслей. слишком мало времени.
— так...
Витя внимательно посмотрел на неё, потом без лишних слов потянул к себе. сам сел на край кровати и устроил её у себя на коленях, как делал десятки раз до этого. будто это был самый естественный порядок вещей в мире. будто так будет всегда.
— бледная какая-то, — пробормотал он, нахмурившись.
в последнее время он всё чаще замечал мелочи. замечал её задумчивость. её долгие взгляды. то, как целует чуть более трепетно. то, как крепко она прижималась к нему ночью. то, как будто пыталась запомнить каждый день. каждый час. каждое прикосновение.
— да всё хорошо, Вить, — тихо сказала Василиса, поправляя его волосы.
— врёшь.
— не вру.
— врёшь.
она невольно улыбнулась.
— почему сразу вру?
— потому что я тебя знаю. — он ткнулся лбом в её висок и вздохнул. — Васён... если что-то случилось – скажи мне. просто скажи. я же люблю тебя. помогу. всегда.
ладонь медленно скользила по её талии под шёлком пижамы. спокойно. бережно. так, словно она была самым дорогим сокровищем, которое только могло оказаться у него в руках.
у Василисы защипало глаза. «скажи...» как сказать человеку, что завтра ты разрушишь ему жизнь? как объяснить то, чего сама не понимаешь? как посмотреть ему в глаза после этого?
она только коснулась его щёк обеими ладонями.
— знаю, Вить. — и улыбнулась. — правда знаю.
— ну смотри мне. — он прищурился. — я слежу за тобой, Белова.
— вот это угроза.
— именно. — Витя усмехнулся. — я завтра с утра укачу. часиков до четырёх примерно. дельце интересное нарисовалось. надо разобраться.
— так праздники же.
— малявочка, на нашей работе праздников не бывает. — он развёл руками. — но ты не переживай. я быстро. в турбо режиме закончу и сразу домой.
домой. он сказал это так легко. так привычно. будто эта квартира уже давно стала настоящим домом для них обоих.
— слушай... может, потом куда-нибудь слетаем? — чуть подумав, предложил Пчёлкин.
— куда?
— да хоть куда. — он улыбнулся. — на море. кости погреем. а то ты у меня уже беленькая совсем. скоро сольёшься со снегом, снежинка. пора загар обновлять.
— да я ещё от Ялты не отошла.
— а я бы повторил. — в его глазах тут же загорелись знакомые озорные искры. — особенно наши ялтинские ночи, м-м..
— дурак.
— неправда.
— правда.
— наговор.
они оба засмеялись. тихо. устало. счастливо.
а потом время снова растворилось между ними. в разговорах. в объятиях. в поцелуях. в той близости, которая появляется только между людьми, давно ставшими друг другу целым миром.
позже, когда квартира окончательно затихла, а за окном лениво кружил январский снег, Витя уже спал. крепко. спокойно. обнимая её так, словно даже во сне боялся отпустить. его рука тяжело лежала у неё на талии. грудь размеренно поднималась и опускалась. иногда он едва заметно хмурился во сне. иногда что-то невнятно бормотал. и снова успокаивался.
а Василиса не могла уснуть. совсем. она лежала рядом и смотрела на него. долго. молча. запоминая. каждую чёрточку лица. каждую морщинку у глаз. каждый изгиб губ. она осторожно убрала со лба упавшую прядь волос. поправила одеяло. провела пальцами по его виску. будто старалась сохранить этот момент где-то глубоко внутри себя. навсегда.
потому что завтра всё изменится. а сегодня он ещё был рядом. спокойный. счастливый. любящий. и ещё не знающий, что сердце ему разобьёт именно тот человек, которому он доверял больше всех на свете.
***
— о, Васёнка, а ты чего подорвалась?
Витя сидел на кухне с кружкой кофе в руках. за окном серело январское утро, а в квартире было удивительно тихо. слишком тихо. Василиса остановилась в дверном проёме. умытая. бледная. с покрасневшими глазами после бессонной ночи.
— да... не спится что-то, — пожала она плечами.
Пчёлкин тут же поставил кружку на стол.
— иди сюда.
будто это было самым естественным приказом на свете. он потянул её к себе и привычно усадил на колени. сразу. не задумываясь. так, словно её место всегда было именно здесь. Василиса обвила руками его шею. он поцеловал её. легко. нежно. по-домашнему. и в этот момент ей вдруг захотелось невозможного. остановить время. совсем. навсегда. чтобы никогда не наступил вечер. чтобы никогда не пришлось уходить. чтобы этот кухонный стул, эта кружка кофе, этот утренний поцелуй существовали вечно.
она отвечала ему дольше обычного. мягче. бережнее. ладонями гладила его щёки, словно пыталась запомнить их на ощупь. а слёзы уже начинали жечь глаза. но пока ещё держались внутри. пока ещё.
— ну всё, я помчал.
через некоторое время Витя уже стоял в прихожей. натягивал пальто. поправлял волосы перед зеркалом. улыбался. ничего не подозревая.
— не скучай, Васёнка.
он подмигнул ей. и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда становилось теплее. а теперь становилось больно. невыносимо больно.
— аккуратнее там, — только и сказала она.
подошла. обняла. крепко. слишком крепко. настолько, что Витя сразу насторожился.
— эй... — он погладил её по спине. — ты какая-то взволнованная.
Василиса опустила глаза.
— всё нормально.
— не нормально.
он чуть отстранился и внимательно посмотрел ей в лицо.
— Васён, у тебя точно ничего не болит?
болит. ещё как болит. душа болит. и скоро заболит у тебя. а виновата в этом буду только я. но вслух она лишь потянулась и поцеловала его в уголок губ.
— всё хорошо.
она поправила лацканы его пальто. провела ладонями по плотной ткани. лишь бы ещё хоть секунду касаться его. лишь бы не отпускать.
— так. — Витя прищурился. — вечером я тебя допрашиваю. официально заявляю. мне не нравится твоё состояние.
— Вить... — Василиса попыталась улыбнуться. — ты опаздываешь.
— не съезжай с темы, Белова. — он ткнул её пальцем в нос. — от меня ничего не скроешь.
Беловой захотелось разрыдаться прямо сейчас. прямо здесь. у него на глазах. но она только кивнула.
— конечно.
— вечером тебе от меня никуда не деться.
— да куда уж мне?..
— готовь чистосердечное признание.
— разумеется.
— подозрительно быстро соглашаешься.
он усмехнулся. открыл дверь. сделал шаг в подъезд.
и тогда она вдруг поняла. всё. последние секунды. последние.
— Витя!
он обернулся. удивлённо. она выбежала следом в домашних тапочках. по холодному подъезду. и просто врезалась в него. обняла. так крепко, будто пыталась удержать. будто если сейчас отпустит — потеряет навсегда.
Пчёлкин сразу перестал улыбаться. смягчился. обнял её в ответ. прижал к себе.
— ну чего ты, маленькая моя?
Василиса только покачала головой. уткнулась носом ему в грудь. вдохнула запах его рубашки. одеколона. табака. самого Вити. запомнить. надо запомнить. потому что это последний раз. последний. она подняла голову. поцеловала его. нежно. медленно. долго. и только она одна чувствовала, сколько боли было в этом поцелуе.
— пока, Витя.
улыбка получилась жалкой. натянутой. почти сломанной.
но он этого не заметил. или не захотел заметить.
— до вечера. — он бережно поправил прядь её волос. — а теперь марш домой. застудишься ещё в своих шортиках.
Белова послушно кивнула. развернулась. и Витя, оставаясь самим собой до последней секунды, легко шлёпнул её по бедру.
— бегом, говорю.
она даже рассмеялась. на мгновение. по привычке. обернулась. посмотрела на него последний раз. и зашла в квартиру.
щёлкнул замок. наступила тишина.
Василиса продержалась секунд десять. может пятнадцать. не больше. потом ноги просто перестали держать. Белова сползла по стене прямо на пол. закрыла лицо руками. и разрыдалась. не красиво. не тихо. не сдержанно. по-настоящему. с надрывом. до боли в груди. до дрожи. до нехватки воздуха. от бессилия. от страха. от несправедливости. от того, что впервые в жизни не могла ничего изменить.
когда она вообще стала пешкой в чужой игре? когда перестала принадлежать себе?
вещи летели в сумку беспорядочно. платья. юбки. блузки. книги. косметика. документы. на некоторые вещи падали слёзы. тёмные пятна мгновенно расползались по ткани.
пока дрожащими руками Василиса собиралась, пальцы уже набирали знакомый номер. Андрей ответил почти сразу.
— чё там?
— Андрей... — голос сорвался. она сглотнула. — ты не занят?
мгновенная пауза.
— Василич, чё случилось?
— можешь приехать на Кудринскую? у меня вещи тут...
он замолчал всего на секунду.
— щас буду.
и отключился, не задавая вопросов. за это она была благодарна больше всего. потому что отвечать сейчас она всё равно не смогла бы.
самым страшным оказалась записка. не сборы. не уход. не Кащей. записка. рука дрожала. слёзы капали на бумагу. чернила расплывались. слова не складывались.
она писала, что не любит. что уходит. что так будет лучше. и как же ей было паршиво от всего этого бреда. Белова чувствовала себя паршивой собакой, самой настоящей сукой. она обманывала человека, которого любила больше собственной жизни. обманывала в самом страшном. в любви. и от этого хотелось содрать с себя кожу.
потому что Белова заранее видела его лицо. его взгляд. его боль. его разочарование. и именно поэтому уходила сейчас, не дожидаясь вечера. не дожидаясь разговора с глазу на глаз. потому что увидеть разочарование в глазах Вити Пчёлкина было для неё страшнее любой смерти.
внизу листа она оставила отпечаток губ. след красной помады. последний поцелуй, который он получит от неё.
потом взяла сумки. закрыла дверь. ключи позже передаст через Сашу. и вышла.
— Василиса!
Андрей уже бежал к ней через двор. сразу забрал сумки. посмотрел внимательно. и побледнел.
— что с тобой, подруг?
она открыла рот. хотела ответить. хотела хоть что-нибудь сказать. но не смогла. ни слова. ни звука. ком застрял в горле намертво. и тогда Василиса просто разрыдалась снова. ещё сильнее. так, словно вместе со слезами из неё выходила вся жизнь, которую она только что оставила за дверью той квартиры.
Андрей загрузил сумки в багажник почти молча. быстро. без лишних вопросов. только бросил на подругу несколько встревоженных взглядов, пока захлопывал крышку багажника.
Василиса уже не плакала. она рыдала. так, что её буквально ломало изнутри. так, что каждый вдох давался через силу. так, будто вместе с Витей она оставила в той квартире половину собственной души.
Маслов никогда не видел её такой. никогда. Андрей вообще не видел и не знал, что люди могут так рыдать.
он молча открыл перед ней дверь машины. усадил. обошёл капот. завёл двигатель. и только когда они отъехали от дома на несколько кварталов, осторожно спросил:
— куда?
Василиса несколько секунд смотрела в окно. на серый январский город. на редких прохожих. на машины. на жизнь, которая почему-то продолжала идти дальше. будто ничего не произошло. будто её мир только что не рухнул.
— можно... к тебе?.. — наконец выдавила она. — там дома мама... ещё и он туда приедет по-любому...
последние слова прозвучали почти шёпотом.
Андрей сразу понял, о ком речь. м нахмурился ещё сильнее.
— конечно можно.
даже не задумался.
— спрашиваешь ещё.
он прибавил скорость.
квартира у Маслова была небольшая. обычная. советская. с потёртым паркетом. с книжным шкафом во всю стену. с клетчатым пледом на диване. с кухней, где пахло кофе и сигаретами. но сейчас она казалась Василисе самым безопасным местом на свете.
Андрей занёс сумки. закрыл дверь. снял куртку. и только тогда позволил себе внимательно посмотреть на неё.
она сидела на кухне, на краю углового дивана. бледная. опустошённая. с опухшими от слёз глазами. с таким видом, будто последние несколько часов её медленно пропускали через мясорубку.
— так.
Андрей направился к кухонному шкафчику.
— в твоём состоянии вода не поможет.
через минуту на столе появилась бутылка водки «Столичной». следом — кружка ромашкового чая. на всякий случай.
он поставил перед ней рюмку. наполнил. сел напротив. некоторое время они молчали. тикали часы. шумел холодильник. за окном проезжали машины. наконец Андрей заговорил:
— ну?
Василиса не ответила.
— Вась.
тишина.
— что случилось?
он старался говорить спокойно. мягко. без давления.
— у вас же всё хорошо было. на Новый год смотрел на вас... аж завидовался.
усмехнулся. но усмешка вышла кривой. потому что состояние подруги пугало. по-настоящему.
Василиса взяла рюмку. покрутила её в пальцах. и только потом тихо сказала:
— я ушла от него.
Андрей моргнул. не понял.
— чего?
— ушла.
слова давались тяжело. будто каждый звук царапал горло.
— вещи забрала. записку оставила. сказала, что не люблю.
она залпом выпила водку. даже не поморщилась. и только тогда подняла на него взгляд. какие же у неё были глаза. разбитые. уничтоженные. будто из неё вынули всё живое.
— а я люблю его, Андрюх.
голос сорвался.
— люблю. очень люблю.
и снова слёзы. снова дрожащие плечи. снова попытка вдохнуть нормально.
Маслов нахмурился, всё ещё ничего не понимая. и снова наполнил её рюмку.
— тогда зачем ушла? он изменил тебе?
она засмеялась. коротко. горько. почти безумно. и это напугало его сильнее слёз.
— да лучше б изменил, — качнула головой. — Кащей.
имя прозвучало как плевок. как проклятие. как яд. она снова опрокинула рюмку. несколько секунд сидела молча. смотрела в стол. а потом плотина рухнула. окончательно. всё то, что копилось с августа. все страхи. все угрозы. все встречи. все ночи. все решения. вся ненависть. вся любовь.
она рассказывала сбивчиво. плакала. замолкала. снова начинала. пила. стирала слёзы ладонями. говорила дальше.
Андрей слушал. не перебивал. только чем дальше слушал, тем сильнее менялось его лицо. сначала удивление. потом недоверие. потом шок. потом ярость. настоящая. тяжёлая. мужская. которая не требует крика.
когда Василиса наконец замолчала, в комнате стало оглушительно тихо. она сидела, уставившись в пустую рюмку. будто там могли найтись ответы.
а Андрей медленно провёл ладонью по лицу. потом выдохнул. очень долго. и произнёс только одну фразу:
— господи...
после паузы он посмотрел на неё. и в голосе его больше не осталось ни капли привычной лёгкости.
— бедная ты моя... — только и смог выдохнуть Андрей.
он притянул её к себе за плечи, осторожно, будто боялся, что она рассыплется от любого неосторожного движения. а Василиса действительно была близка к этому.
— да идиотка я! — вдруг сорвалась она, вскидывая голову. голос надломился. — просто дура набитая, Андрей! понимаешь?! всё сама! всё сама испортила!
слёзы снова хлынули по щекам.
— Василис...
— нет, дай сказать! — почти выкрикнула она. — я сама себе эту измену придумала! сама накрутила себя до безумия! сама по этим клубам пошла! сама на этого конченного Кащея нарвалась! рикто меня туда не тащил!
она нервно вытерла лицо ладонями.
— надо было тогда письма читать или трубки брать... поговорить... просто поговорить! а я что сделала? я начала играть в какую-то взрослую жизнь, в самостоятельность, в обиды свои идиотские!
Андрей молчал. потому что иногда человеку нужно не утешение. иногда человеку нужно договорить свою боль до конца.
— потом сама же ходила на кащеевские встречи... принимала его подачки... слушала его... — голос становился всё тише. — каждый раз думала, что потом разберусь. потом. завтра. через неделю. а оно только хуже становилось...
она опустила взгляд на пустую рюмку.
— надо было послать его сразу. сразу, Андрюх.
— а если бы не отстал? — тихо спросил он.
Василиса невесело усмехнулась.
— тогда сейчас я хотя бы знала, что не виновата.
в комнате повисла тяжёлая тишина. за окном медленно падал снег. где-то далеко люди ещё продолжали праздновать Новый год. взрывались последние петарды. кто-то смеялся. кто-то пел. будто существовал какой-то другой мир. нормальный. счастливый. мир, в котором она сейчас должна была лежать рядом с Витей. мир, в котором он бы ворчал, что она опять плачет, и гладил её по волосам, часто-часто целуя в губы. мир, в котором утром они бы спорили, кто первый идёт в ванную. мир, которого больше не было.
— ладно... прорвёмся, Василиска, — наконец сказал Андрей и налил ещё немного водки. — слышишь? прорвёмся. не из такой жопы выбирались.
Белова подняла на него красные глаза.
— да куда рваться-то?.. — выдохнула она. голос был пустым. уставшим. сломанным. — некуда уже.
Андрей нахмурился.
— ты это брось.
— правда некуда. — Василиса смотрела куда-то мимо него. — всё уже случилось.
она сглотнула ком в горле.
— Витя сейчас, наверное, домой едет..
от этих слов внутри что-то оборвалось. она даже представила это. вот он открывает дверь. весёлый. уставший после своих дел. кричит из прихожей:
«Васёнка, я дома!»
тишина. потом проходит дальше. видит пустую квартиру. видит отсутствие её вещей. находит записку. читает. и верит. верит, что она его больше не любит. от этой мысли Василису согнуло пополам. она закрыла лицо руками.
— господи...
плечи её снова затряслись.
Андрей стиснул зубы. теперь он наконец начинал понимать весь масштаб происходящего. не расставание. не ссора. не обида. это было похоже на то, как человек собственными руками вырывает себе сердце и оставляет его где-то позади. потому что другого выхода не видит.
— Василис...
она медленно покачала головой.
— не надо ничего говорить.
и совсем тихо добавила:
— просто посиди рядом. ладно?
потому что впервые за долгое время она чувствовала себя абсолютно, беспросветно одинокой.
***
в квартиру Витя вошёл в отличном настроении. с улицы вместе с ним ворвался морозный воздух, запах дорогого одеколона и остатки того редкого, почти мальчишеского азарта, который всегда появлялся после удачно завершённого дела.
дверь хлопнула. ключи звякнули о тумбу.
— Васёнка, любимая моя, я пришёл! — громко объявил он, стягивая пальто.
ответа не последовало.
— ты там чистосердечное подготовила? — усмехнулся он, небрежно отставив свои ботинки в сторону.
тишина. странная. неприятная. не та домашняя тишина, когда человек спит или читает книгу. пустая. мёртвая.
Витя медленно выпрямился.
— Васён?
ничего. только негромко гудел холодильник на кухне. Пчёлкин нахмурился. сначала заглянул в спальню. и сразу почувствовал что-то неправильное. кровать была идеально заправлена. слишком идеально. Василиса никогда так не заправляла кровать среди дня. она вообще любила оставлять на покрывале халат, книгу, подушку небрежно кинуть. жизнь оставляла следы.
а здесь... будто никто не жил. Витя подошёл ближе к приоткрытому шкафу. и замер. пусто. никаких платьев. никаких её свитеров. никаких блузок. не торчит знакомый рукав. не висит любимое чёрное платье. пустота. только несколько одиноких плечиков болтались на перекладине.
— так...
он медленно выдохнул. сердце почему-то ударило сильнее. не страх. пока ещё нет. раздражение. непонимание. он быстро прошёл в ванную. пусто. нет её зубной щётки. нет косметички. нет духов. нет расчёски. ничего. только маленькая заколка осталась лежать на полке. будто случайно забытая. будто насмешка.
— да что за херня?.. — пробормотал Витя.
теперь он уже шагал быстрее. из комнаты в комнату. словно надеялся, что сейчас найдёт объяснение. сейчас всё окажется логичным. сейчас Василиса выйдет из-за угла и скажет, что это какая-нибудь идиотская уборка.
но квартира продолжала молчать. пустая. чужая. и тогда он увидел лист бумаги на кухонном столе. белый прямоугольник. слишком заметный. алишком правильный.
Витя подошёл. схватил его почти мгновенно. увидел её почерк. и внутри что-то неприятно сжалось. он начал читать. медленно. строка за строкой. слово за словом.
«прости меня, Витенька...»
уже на первом предложении его брови сошлись на переносице. дальше. ещё дальше.
«..я поняла, что не люблю тебя...»
Пчёлкин дочитал до конца. потом перечитал ещё раз. и ещё. секунд десять стоял неподвижно. будто мозг отказывался воспринимать увиденное. а потом резко смял лист в кулаке.
— чего блять?
нолос прозвучал громче, чем он хотел.
— какое ещё нахуй "не люблю"?
он нервно усмехнулся. даже фыркнул. почти зло. еочти презрительно. потому что это был бред. самый настоящий бред. Витя видел её сегодня утром. она плакала глазами. обнимала его так, словно отпускать не хотела. целовала его так, будто последний раз воздуха набирала. и теперь... не любит? да пошла она. врёт. сто процентов врёт.
Витя схватил телефон. набрал её номер. гудок. гудок. нет. механический голос сообщил:
— абонент временно недоступен.
Пчёлкин сбросил вызов. набрал снова. тот же результат. ещё раз. и ещё. на четвёртом звонке он уже начал злиться по-настоящему. не обижаться. не страдать. именно злиться.
— Белова, ты совсем охренела?
телефон полетел на стол. Витя заходил по кухне. широкими шагами. быстро. нервно. как зверь в клетке.
— не любит она...
он снова развернул записку. вчитался.
«прости меня, Витенька.
так будет лучше нам обоим. я поняла, что не люблю тебя. всё, что между нами было — ошибка. я ошиблась в собственных чувствах. никакой любви нет. не вини себя или кого-то ещё, здесь никто не виноват. хотя, если тебе так будет легче, вини во всём меня.
твоя Васёна.»
и вдруг заметил, что чернила слегка расплывшиеся. местами бумага была неровной. а в углу остался отпечаток её губ. красный след помады. и рядом — высохшие капли. будто слёзы. Витя смотрел на них несколько секунд. молча. очень внимательно. потом медленно покачал головой. нет. нет. нет. не сходится. ничего не сходится.
если не любит — зачем плакала? если не любит — зачем утром обнимала его так, будто отпускать не хотела? если не любит — почему последние недели смотрела на него так, словно старалась запомнить?
он слишком хорошо её знал. слишком долго смотрел в её глаза. алишком много раз видел её счастливой. испуганной. растерянной. влюблённой. и сейчас эта записка кричала об одном: она врёт. вот только зачем — Витя пока ещё не понимал. и это бесило его сильнее всего.
потому что впервые за долгое время он чувствовал себя человеком, которого оставили за дверью собственной жизни. без объяснений. без права понять. без единого шанса что-то исправить.
за сутки Пчёлкин поставил на уши половину Москвы. сначала он звонил ей каждые пять минут. потом каждые три. потом вообще перестал смотреть на время. телефон Василисы неизменно отвечал холодным механическим голосом, сообщавшим, что абонент недоступен.
недоступен.
недоступен.
недоступен.
к концу первых суток Витя уже ненавидел эти слова. он обзвонил всех. абсолютно всех. Татьяну Николаевну. Сашу. Космоса. Валеру. Олю. Тому. даже водителя Колю, который иногда подвозил Василису. он звонил Андрею. и как бы сердце Маслова не разрывалось от страданий подруги и от желания разобраться с Кащеем, Василису Андрей не сдал. тогда Пчёлкин добрался и до Наташи Гафаровой. до людей, которых сам не видел месяцами. и каждый раз слышал одно и то же:
— не знаем.
— не видели.
— не звонила.
— не появлялась.
будто она провалилась сквозь землю. словно её просто стёрли из города.
на вторые сутки Витя подключил своих ребят. на третьи — уже людей знакомых знакомых. он готов был платить деньги. готов был поднять на ноги кого угодно. лишь бы найти. лишь бы понять. потому что во всю эту историю с внезапной нелюбовью он не верил. не мог поверить. не хотел. каждый раз, перечитывая записку, он только сильнее убеждался, что там что-то не так. не могла она. просто не могла. не после того утра. не после тех взглядов. не после того, как обнимала его в подъезде. не после того, как смотрела на него в новогоднюю ночь так, будто он был для неё целым миром.
в какой-то момент Пчёлкин поймал себя на мысли, что охотнее поверит в похищение. в то, что её заставили написать эту записку. в то, что её удерживают где-то силой. в то, что с ней случилась беда. во что угодно. но не в то, что Василиса Белова проснулась утром и вдруг решила, что больше его не любит.
это казалось настолько невозможным, что даже злость отступала перед этим ощущением. оставалось только щемящее, неприятное чувство где-то под рёбрами. словно сердце предупреждало о беде раньше головы.
три ночи подряд он не спал. вообще. кофе. сигареты. телефон. поиски. снова звонки. снова поиски.
под утро четвёртого дня он уже едва соображал. глаза болели. голова гудела. нервы были натянуты до предела. а потом что-то внутри просто надломилось. он напился. так, как не напивался уже очень давно. не для веселья. не для компании. не для праздника. просто потому, что сил больше не осталось. и впервые за несколько суток провалился в тяжёлый, беспокойный сон.
неделя прошла словно в густом тумане. и для него. и для неё.
Василиса пока ещё жила у Андрея. в маленькой советской квартире, где пахло чаем, старой мебелью и каким-то странным ощущением временности. будто она сама здесь была временной. случайной. чужой.
на звонки она ответила только двум людям. маме и Саше.
Татьяна Николаевна расплакалась почти сразу.
— Василисушка... господи, доченька... что у вас случилось?..
голос матери дрожал. усталый. перепуганный.
— мам... - Василиса зажмурилась. — мам, пожалуйста... потом. я всё объясню потом.
— Витенька твой каждый день приезжает...
эти слова ударили больнее пощёчины.
— каждый день. третьего приезжал. четвёртого. пятого. сидит, спрашивает. смотрит так... ой, Васенька... я его таким никогда не видела...
Белова сжала в руках телефон. потому что слёзы снова подступили к глазам.
— мам... пожалуйста... не говори ему ничего.
— да что ж между вами произошло?..
— потом...
только не сейчас. потому что сейчас она сама не выдержит.
Саша тоже не поверил. Саша вообще оказался подозрительно догадливым.
— ласточка, ты мне объясни одну вещь.
голос брата звучал хмуро. очень хмуро.
— это что за побеги из дома?
— Саш...
— нет, серьёзно. мы тут все с ума сходим. про Пчёлу вообще молчу. ходит, как будто ему сердце вырвали. живьём.
Василиса зажмурилась. потому что именно это она и сделала. собственными руками.
— где ты вообще?
— у Андрея.
— у Маслова?
— да.
повисла пауза.
— Васька.
— что?
— ты правда его не любишь?
именно этот вопрос она боялась услышать больше всего. потому что ответ знала. и Саша бы тоже понял. стоило ей сказать хоть слово.
— потом объясню.
— опять потом.
— Саш...
— ладно. но знай, во всю эту чушь я не верю. совсем.
связь оборвалась. а Василиса ещё долго сидела неподвижно. глядя в стену. потому что чувство вины уже стало постоянным спутником. оно жило внутри. ело её изнутри. не давало спокойно дышать.
она представляла Витю. как он ищет её. как звонит всем подряд. как приезжает к матери. как злится. как не понимает. и становилось только хуже. гораздо хуже. потому что он страдал именно из-за неё. не из-за Кащей. не из-за судьбы. не из-за обстоятельств. из-за неё. из-за её записки. из-за её слов. из-за её лжи. и от этого хотелось выть.
но даже этого судьбе показалось мало. впереди ждал юбилей Кабана, куда Белова в обязательном порядке отправится с Кащеем. снова. опять.
раньше подобные мероприятия хотя бы отвлекали. когда-то ей даже нравилось ловить на себе восхищённые взгляды. нравилось ощущать зависть женщин. нравилось видеть довольную ухмылку Кащея, когда окружающие оборачивались ей вслед. когда-то.
но теперь всё изменилось. теперь её тошнило. от его голоса. от его усмешек. от его прикосновений. от собственного отражения в зеркале. от красивых платьев. от дорогих украшений. от самой себя. потому что девушка в зеркале больше не казалась ей красивой. только чужой. очень чужой.
и с каждым новым днём Василисе всё сильнее казалось, что Кащей отнял у неё не просто Витю. он отнял её саму.
— улыбаемся и машем, царевна, — хмыкнул Кащей, заглушая двигатель.
машина плавно остановилась у широких ступеней ресторана. Василиса даже не посмотрела на него.
— да пошёл ты.
сказала тихо. устало. без злости даже. будто сил на ненависть уже не осталось. она сама открыла дверцу, но едва успела поставить ногу на асфальт, как сильная ладонь обхватила её за талию.
рывок.
и вот она уже прижата к его боку. слишком близко. слишком крепко.
— слушай меня внимательно, — голос Кащея звучал почти спокойно, но в этой спокойности было больше угрозы, чем в любом крике. — хватит строить из себя недотрогу. не первый день знакомы.
он наклонился чуть ближе.
— ты моя. расслабься уже. и веди себя подобающе.
Василису передёрнуло. фиизически. будто по позвоночнику провели тупым ножом. её корёжило от него. от голоса. от запаха дорогого одеколона. от тяжёлой ладони на талии. от самодовольного взгляда. от самого факта его существования рядом.
ещё немного — и она расцарапает ему лицо. ещё немного — и её стошнит прямо на его лакированные туфли. ещё немного — и она просто сядет на ступени ресторана и разрыдается, как ребёнок.
но вместо этого Василиса лишь стиснула зубы. молча. потому что плакать при нём она себе не позволяла. никогда.
— пойдём.
Кащей потянул её за собой. и Василиса пошла. как идут люди на собственную казнь.
ресторан напоминал дворец. нет. даже дворцы выглядели скромнее. о роскоши здесь кричало абсолютно всё. здание. парковка. люди. даже воздух вокруг. перед входом выстроился целый ряд иномарок. чёрные «Мерседесы» с «Лимузинами». тёмно-синие BMW. несколько американских внедорожников. автомобили, которые обычный человек видел разве что на страницах журналов.
возле дверей стояли охранники. высокие. крепкие. с одинаково холодными лицами. их взгляды внимательно скользили по каждому гостю. даже здесь. даже на юбилее. потому что Кабан был человеком слишком влиятельным, чтобы позволить себе беспечность.
у входа действительно проверяли приглашения. как на каком-нибудь дипломатическом приёме.
Кащей лениво протянул карточку. охранник тут же почтительно отступил.
— проходите.
Василиса шла рядом. молча. словно дорогая кукла, которую вывели показать публике. ей казалось, что кожа под его ладонью уже давно должна была расплавиться. настолько противно было это прикосновение.
внутри роскошь становилась почти неприличной. даже вульгарной. слишком дорогой. слишком показной. под высоченными потолками свисали громадные хрустальные люстры. каждая стоила, наверное, как несколько московских квартир. сотни ламп отражались в тысячах граней хрусталя и осыпали зал золотистыми бликами. полы были выложены блестящим итальянским мрамором. настолько отполированным, что в нём отражались силуэты гостей не хуже, чем в зеркале. по стенам тянулись тяжёлые бордовые панели из дорогого дерева. между ними висели огромные картины в золочёных рамах. охота. морские пейзажи. какие-то европейские замки. половина присутствующих вряд ли понимала, что именно изображено на полотнах, но стоимость каждой картины явно знали все.
столы ломились от еды. именно ломились. красная и чёрная икра. огромные блюда с лобстерами. осьминоги. креветки. копчёный угорь. осетрина. сёмга. фазаны. утки. запечённые поросята. горы фруктов, которые зимой девяносто третьего года выглядели почти фантастикой.
на белоснежных скатертях поблёскивали серебряные приборы. настоящее серебро. не посеребрение. не имитация. настоящее. бокалы из тончайшего хрусталя стояли рядами. в них переливалось французское шампанское. коньяк. виски. дорогие импортные вина. то, что большинство людей никогда в жизни даже не пробовало.
а между столами уже сновали официанты в белых перчатках. тихие. незаметные. почти бесшумные. словно тени.
в целом, обстановка напоминала Василисе ялтинский ужин у Давида Вардгесовича. только здесь всё было ещё масштабнее. ещё богаче. ещё грязнее. за соседними столами сидели генералы. майоры. капитаны. депутаты. руководители заводов. бизнесмены. и рядом с ними совершенно спокойно расположились бандиты. рэкетиры. сутенёры. наркоторговцы. люди, на руках которых было столько крови, что хватило бы на небольшую войну. и никто не видел в этом ничего странного. все смеялись. пили. обнимались. поднимали тосты. будто принадлежали одному миру. хотя на самом деле давно уже им принадлежали.
деньги стирали любые границы. власть стирала любые законы. и именно здесь это ощущалось особенно отчётливо.
Кабан встретил их лично. широко улыбнулся. принял какой-то дорогущий подарок. обнял Кащея. окинул взглядом Василису. очевидно довольный её внешностью.
— красавица, как всегда.
— с днём рождения, — выдавила она улыбку. и даже сама удивилась, насколько убедительно это прозвучало.
её поздравление утонуло среди громких голосов, музыки и смеха. но внутри было пусто. совершенно пусто. будто всё происходящее она наблюдала через толстое стекло. словно находилась не здесь. словно часть её осталась где-то далеко.
в одной московской квартире. рядом с человеком, который сейчас, наверное, всё ещё искал её.
и от этой мысли праздничный блеск люстр становился ещё более невыносимым.
Василиса не сразу почувствовала неладное. впрочем, в последнее время она вообще многое перестала чувствовать. будто внутри всё онемело. будто сердце, не выдержав происходящего, просто отказалось воспринимать новые удары.
Кащей сидел рядом, развалившись в кресле с ленивой самоуверенностью человека, который привык считать весь мир своей собственностью. время от времени его ладонь опускалась на её талию — не ласково, не заботливо, а скорее демонстративно. как клеймо. как отметка. как предупреждение окружающим. «моё».
сам же он почти не обращал на неё внимания. ему было слишком хорошо. слишком комфортно. слишком приятно купаться во всеобщем внимании. он смеялся. рассказывал какие-то истории. жал руки. принимал комплименты. перекидывался фразами со знакомыми. собирал на себе взгляды. а Василиса просто сидела рядом красивым приложением к его успеху. он даже не пытался за ней ухаживать. не предложил вина. не спросил, голодна ли она. не накрыл плечи, когда ей стало прохладно.
да и плевать. если честно, от его заботы её бы, наверное, стошнило ещё быстрее. вино ей налил официант. потом бокал любезно наполнял сидевший рядом мужчина в генеральской форме. по количеству звёзд на погонах Василиса даже не рискнула определять звание. да и не хотелось.
весь этот вечер давно превратился в один сплошной шум. в бесконечный гул голосов. в звон бокалов. в смех. в музыку. люди подходили к Кабану. поздравляли. обнимали. уходили. на их место приходили новые. словно бесконечная процессия.
а сама Василиса всё глубже проваливалась в собственные мысли и почти не слышала происходящего. почти не замечала лиц. почти не существовала здесь. именно поэтому знакомый голос ударил так неожиданно. будто кто-то резко выстрелил рядом.
— Каба-а-ан!
Василиса вздрогнула. сердце пропустило удар. она подняла глаза. и мир остановился. сначала увидела Сашу. весёлого. широко улыбающегося. он уже обнимал именинника так, словно они были родственниками. потом заметила Космоса. Валеру. они стояли рядом. улыбались. шутили. как всегда. как раньше. как будто ничего не произошло.
а потом она увидела его. Витю. и воздух вдруг закончился. он стоял чуть поодаль. не так широко улыбался, как остальные. не так громко смеялся. даже отсюда было видно, что за эту неделю он похудел. осунулся. под глазами залегли тени. а в глазах... в глазах будто потухло что-то очень важное.
Василисе показалось, что хрустальный бокал сейчас просто лопнет у неё в ладони. пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. она смотрела. не могла не смотреть. и одновременно хотела исчезнуть. раствориться. залезть под стол. лишь бы он её не увидел. лишь бы не поднял глаза. лишь бы...
— а вот и моя программа подъехала.
голос Кащея прозвучал совсем рядом. довольный. сытый. почти счастливый. он тоже заметил их. и ухмылка на его лице стала ещё шире.
Василису передёрнуло.
— ты знал, что они будут здесь?
она почти прошипела эти слова. голова сама собой опустилась ниже. плечи напряглись. будто если она станет меньше, то окажется незаметной. прозрачной. невидимой.
Кащей только усмехнулся. медленно. а наслаждением.
— разумеется. — он сделал глоток коньяка. — у Кабана юбилей, царевна. такой пир твои мушкетёры попросту не могли пропустить.
он лениво кивнул в сторону друзей. и снова посмотрел на неё. с удовольствием наблюдая за её реакцией. как кошка наблюдает за загнанной мышью.
— придурок.
Василиса отвернулась. потому что ещё секунда — и он увидел бы слёзы. а она скорее умерла бы, чем позволила Кащею насладиться этим зрелищем.
только вот беда была в том, что он уже победил. не сейчас. не за этим столом. не этим вечером. он победил в тот момент, когда заставил её уйти. потому что теперь Витя был всего в нескольких десятках метров от неё. так близко, что она могла разглядеть каждую черту его лица. и одновременно дальше, чем когда-либо в жизни.
она могла подойти. могла назвать его по имени. могла броситься ему на шею. могла рассказать всю правду. но вместо этого сидела рядом с Кащеем. и смотрела, как человек, которого она любила больше собственной жизни, смеётся через силу, совершенно не подозревая, что она находится в этом же зале. совсем рядом. и именно это оказалось больнее всего.
***
— да ладно тебе, Пчёл... — Космос качнул бокал в пальцах и покосился на друга. — ну хоть сегодня расслабься немного.
ответа не последовало. Витя сидел рядом, откинувшись на спинку стула, но выглядел так, будто его здесь вообще не было.
шумел огромный зал. гремела музыка. кто-то смеялся. кто-то поднимал тосты. звенела хрусталь. официанты сновали между столами. но для Пчёлкина всё это давно превратилось в глухой, раздражающий фон. он даже не смотрел по сторонам. не рассматривал гостей. не обращал внимания на происходящее. его взгляд был прикован к белоснежной скатерти. аловно именно там могли внезапно появиться ответы. куда она ушла? почему ушла? какого чёрта вообще произошло? в голове уже неделю крутились одни и те же вопросы. и ни одного ответа.
— коньяк? виски? водка? — не сдавался Космос.
— чё нальёшь, то и выпью. — голос Вити прозвучал глухо. безразлично. будто ему было всё равно, что окажется в стакане. лишь бы хоть ненадолго перестать думать.
Холмогоров тяжело вздохнул. такого Пчёлкина он не видел никогда. даже на Урале после расставания с Василисой в девяностом. даже после самых жёстких разборок. даже после самых опасных историй. тогда Витя злился. орал. бесился. шутил сквозь злость. а сейчас будто кто-то выдернул из него половину жизни.
Космос молча налил другу коньяка. потом сам лениво осмотрел зал. чисто по привычке. Ореховские. Щёлковские. Коптевские. пара знакомых генералов. несколько мутных коммерсантов. кто-то из южан. кто-то из старых авторитетов. обычная для подобных мероприятий публика.
и вдруг его взгляд остановился. намертво. Василиса. Космос даже моргнул. потом ещё раз. будто проверяя, не показалось ли. нет. не показалось. она действительно сидела здесь. через несколько столов. совсем рядом с Кащеем. красивая до невозможности. слишком красивая. волосы уложены крупными волнами. на шее поблёскивали украшения. дорогущие камни на серьгах ловили свет люстр. тёмное платье подчёркивало фигуру. она выглядела именно так, как должна выглядеть самая желанная девушка в этом зале.
и именно поэтому что-то казалось неправильным. очень неправильным. потому что счастливой она не выглядела. совсем. ни капли. наоборот. будто кто-то посадил её туда против воли. будто она сидела не на юбилее влиятельного человека, а на собственных похоронах.
Кащей что-то рассказывал соседям. смеялся. улыбался. держал ладонь на её талии. по-хозяйски. по-собственнически. и Василиса рядом с ним действительно напоминала куклу. дорогую. красивую. но куклу. Космос нахмурился. что-то внутри неприятно кольнуло. очень неприятно.
а потом произошло то, от чего по спине пробежал холодок. Василиса подняла глаза. и увидела его. замерла. буквально замерла. Космос видел, как расширились её зрачки. как дрогнули губы. как напряглись плечи. словно её поймали за чем-то запретным. будто она меньше всего на свете хотела встретиться сейчас взглядом хоть с кем-то из них.
несколько секунд они просто смотрели друг на друга. без слов. без движений. и этих секунд Космосу хватило, чтобы понять одну вещь. что бы ни произошло между ней и Витей... история про "разлюбила" — полная хрень. потому что люди, которые разлюбили, так не смотрят.
Василиса поджала губы. совсем как ребёнок, которого застали на месте преступления. на мгновение опустила взгляд. потом снова подняла.
Космос медленно вскинул бровь. посмотрел на неё внимательно. потом взглядом указал на Кащея. молча спрашивая: "это что ещё за цирк?"
Василиса едва заметно качнула головой. так быстро, что любой другой не заметил бы. но Космос заметил. и понял. не спрашивай. не сейчас. не здесь. не могу.
что-то внутри него неприятно сжалось. потому что он знал Белову давно. слишком давно. и сейчас видел перед собой человека, который отчаянно пытается не развалиться на части. а ещё видел страх. настоящий. глубокий. такой, которого раньше у неё никогда не было. и вот тут Холмогоров впервые по-настоящему заволновался. не за Пчёлкина. за неё.
на секунду ему даже пришла в голову совершенно безумная мысль. а что, если её действительно заставили? что, если всё это время она никуда не уходила по своей воле? что, если Кащей каким-то образом держит её возле себя? что, если...
— Кос, слышишь меня вообще?
голос Пчёлкина резко вернул его в реальность. контакт оборвался. Космос перевёл взгляд обратно. Витя смотрел на него вопросительно. уставший. разбитый. ничего не подозревающий. и от этого стало только хуже.
потому что впервые за всю эту неделю Космос почувствовал: история гораздо грязнее и страшнее, чем они все думают. и очень возможно, что Василиса сейчас страдает ничуть не меньше самого Пчёлкина.
***
— царевна.
голос Кащея заставил Василису вздрогнуть. она подняла глаза.
— чего тебе?
— пойдём.
— куда ещё?
— людей уважить надо.
по его довольной ухмылке Белова сразу поняла - ничего хорошего сейчас не будет. вообще ничего.
— Кащей...
— встала.
сказано было тихо. но таким тоном, что внутри всё неприятно похолодело. Василиса медленно поднялась из-за стола. и уже через секунду его ладонь легла ей на талию. собственнически. мерзко. показательно. она едва удержалась, чтобы не скинуть её. но Кащей будто почувствовал. пальцы сильнее сжались на ткани платья.
— улыбайся.
— пошёл ты.
— уже иду.
и повёл её через зал. прямо к Кабану. прямо туда, где сейчас стояла Бригада. первым их заметил Валера. он как раз что-то рассказывал Кабану и вдруг замолчал на полуслове. потом повернул голову Саша. следом Космос. и только потом Витя.
сначала он просто увидел знакомый силуэт и замер. потом увидел лицо. Василиса. живая. настоящая. не исчезнувшая. не похищенная. не потерянная. живая. сердце на мгновение ударилось о рёбра так сильно, что стало больно. а потом взгляд опустился ниже. на руку Кащея на её талии. и внутри что-то оборвалось. окончательно.
Витя даже не заметил, как перестал слышать окружающих. перестал слышать музыку. голоса. смех. тосты. всё исчезло. осталась только она. и Кащей рядом. будто они всегда были вместе. будто ничего между ними с Витей и не было. будто не она ещё неделю назад спала у него на плече. не она говорила, что любит. не она засыпала у него под боком.
в голове одна за другой вспыхивали картинки. её улыбки. её слова. то, как они обсуждали Кащея далеко не добрым словом. как она позволила Вите выбросить все те дорогие подарки. и всё вдруг выглядело совершенно иначе. совершенно. может... нет. да нет. не может быть. или может?
Саша смотрел на сестру так, будто увидел привидение. в буквальном смысле. потому что именно так сейчас выглядела ситуация. она пропала. Витя с ума сходил. пол-Москвы на уши поднял.
по телефону сказала: «потом». а теперь она стоит здесь. с Кащеем.
Космос уже даже не пытался скрывать своё охреневшее выражение лица. он переводил взгляд с неё на Кащея. потом на Витю. потом обратно. и понимал всё меньше и меньше.
а Василиса чувствовала только одно. она сейчас умрёт. просто умрёт. потому что взгляд Пчёлкина был хуже любого выстрела. он не кричал. не спрашивал. не подходил. он просто смотрел. и от этого становилось страшнее. намного страшнее.
Кащей же был доволен. чертовски доволен. он видел каждую эмоцию. каждый взгляд. каждое движение. и наслаждался этим. как режиссёр, которому особенно удалась кульминация спектакля.
— Кабан, дорогой.
он широко улыбнулся. будто ничего не происходило. будто рядом никто сейчас не задыхался от боли.
— поздравляем ещё раз.
только Василиса уже не слышала дальнейших разговоров. потому что продолжала чувствовать на себе взгляд Вити. и знала. он поверил. хотя бы частично. поверил в эту ложь. и именно это убивало её сильнее всего.
последующие минут сорок Василиса существовала словно под толщей воды. голоса вокруг доносились приглушённо. кто-то смеялся. кто-то произносил тосты. звенели бокалы. играла музыка. официанты бесконечно меняли блюда. но всё это проходило мимо неё. потому что где-то в другом конце зала сидел Витя. и она чувствовала его присутствие кожей. не видя. не оборачиваясь. не смея поднять глаза. она всё равно знала. он там. он смотрит. и, возможно, ненавидит её. от этой мысли внутри всё болезненно сжималось.
Кащей рядом был подозрительно доволен. то и дело усмехался. о чём-то разговаривал. поднимал бокалы. рассказывал очередные байки.
а Василиса сидела неподвижно. словно красивая фарфоровая статуэтка.
— чё кислая такая? — хмыкнул он.
— отвали.
— да ладно тебе. веселись.
Белова только отвернулась. если бы можно было исчезнуть. раствориться. стать невидимой. она бы сделала это прямо сейчас. потому что выдерживать происходящее становилось всё тяжелее.
наконец она резко поднялась из-за стола.
— ты куда?
— в уборную.
— только не потеряйся, царевна.
— мечтай.
и, не дожидаясь ответа, быстро пошла прочь. высокие каблуки глухо стучали по мраморному полу. чем дальше она отходила от зала, тем легче становилось дышать. совсем немного. совсем чуть-чуть. но легче.
в коридоре было значительно тише. лишь приглушённо доносилась музыка из банкетного зала. Василиса остановилась возле зеркала. закрыла глаза. глубоко вдохнула. выдохнула. ещё раз. только сердце всё равно продолжало колотиться как сумасшедшее.
— ну рассказывай.
она вздрогнула. резко обернулась. Космос стоял в нескольких шагах от неё. засунув руки в карманы брюк. смотрел внимательно. слишком внимательно. и от этого взгляда хотелось сбежать.
— что рассказывать?
— не начинай.
— Кос...
— не начинай, Вась.
он говорил спокойно. без злости. без наезда. но именно это пугало больше всего. потому что Холмогоров сейчас не собирался шутить.
— всё нормально.
— врёшь.
— Космос...
— врёшь всем подряд. — он сделал шаг ближе. — мне. Сане. Филу. Пчёле. — голос его стал тише. — и себе врёшь.
Василиса отвела взгляд. потому что выдержать его глаза не могла. не сейчас. не после всего.
— я не понимаю, о чём ты.
— да ну?
он усмехнулся. невесело.
— а я вот понимаю всё меньше и меньше.
Космос внимательно изучал её лицо. каждую эмоцию. каждую дрогнувшую ресницу. каждый вдох.
— неделю назад ты исчезаешь. потом выясняется, что ты сидишь рядом с Кащеем. смотришь так, будто тебя на расстрел привели. и хочешь сказать, что всё нормально?
молчание. тяжёлое. неудобное. опасное.
— Василёк.
он впервые назвал её так мягко. по-дружески. почти по-братски.
— я тебя знаю. слишком давно знаю.
у Василисы предательски защипало глаза.
— Кос...
— нет.
теперь он перебил её.
— либо ты сейчас говоришь правду. либо я сам начну её искать.
она почувствовала, как начинает ломаться. по-настоящему. ещё чуть-чуть. и всё. ещё одно слово. ещё один вопрос. и она расскажет. про Кащея. про угрозы. про выбор. про Витю. про всё. потому что сил больше не оставалось. совсем. но в последний момент она сжала зубы. заставила себя. заставила.
— нечего рассказывать.
Космос выругался себе под нос. тихо. очень тихо. и вдруг нахмурился. посмотрел куда-то ей за плечо.
Василиса почувствовала, как сердце мгновенно провалилось куда-то вниз. она даже оборачиваться не хотела. потому что уже знала, кто там стоит. медленно повернула голову. и мир будто остановился. Витя.
он стоял в начале коридора. в нескольких метрах от них. молчал. просто смотрел. и Василиса никогда в жизни не видела у него такого взгляда. никогда. не злого. еет. лучше бы злого. в его глазах была боль. такая глубокая. такая тяжёлая. что у неё перехватило дыхание. будто кто-то вырвал сердце из груди и показал ей. смотри. это ты сделала. это твоих рук дело.
Витя медленно подошёл ближе. не отрывая от неё взгляда. Космос моментально почувствовал напряжение. настоящее. осязаемое. и впервые за весь вечер ему стало не по себе.
— Пчёл...
— Кос.
голос Вити прозвучал тихо. очень тихо. но спорить с этим голосом не хотелось. совсем.
— оставь нас.
Космос посмотрел сначала на него. потом на Василису. потом снова на него. тяжело вздохнул. что-то Холмогорову подсказывало, что ничего хорошего сейчас не произойдёт. но и лезть между ними он не имел права. поэтому просто хлопнул Витю по плечу. молча. и ушёл.
а они остались вдвоём. впервые после той записки. впервые после её побега. впервые после того, как она разбила им обоим жизнь. и от этой тишины Василисе стало страшнее, чем от всех угроз Кащея вместе взятых.
он смотрел долго. слишком долго. иак долго, что Василисе хотелось закричать. или сбежать. или провалиться сквозь этот чёртов мраморный пол. лишь бы не стоять под этим взглядом. потому что Витя смотрел не так, как смотрят на бывших. не так, как смотрят на предателей. и даже не так, как смотрят на людей, которых ненавидят. он смотрел так, словно весь его мир вдруг перестал подчиняться законам логики. словно кто-то взял знакомую до последней мелочи картину и одним движением размазал по ней краску.
перед ним стояла Василиса. его Василиса, которую он любил. которую собирался вести под венец. которая ещё совсем недавно засыпала у него на груди, а он сквозь сон прижимал её к себе. которая называла его «Витенька» так, что внутри становилось тепло.
и эта же Василиса сегодня стояла рядом с Кащеем. после записки. после исчезновения. после недели молчания. после всех этих бессонных ночей. после того ада, через который она его протащила и продолжает это делать. и Витя никак не мог сложить одно с другим. не мог. не получалось. что-то не сходилось. катастрофически не сходилось.
— что случилось?
голос прозвучал неожиданно спокойно. даже слишком спокойно. нт этого становилось только страшнее.
— что, блядь, случилось, Васён?
она опустила глаза. не смогла выдержать его взгляд. потому что в его глазах было всё. недосып. тревога. боль. ярость. и самое страшное — надежда. проклятая надежда. он всё ещё надеялся услышать объяснение. хоть какое-нибудь.
— какое нахрен «не люблю»? — продолжил он уже жёстче. — какая ошибка?
каждое слово звучало отчётливо. будто удар.
— ты вообще понимаешь, что написала?
Василиса почувствовала, как начинают дрожать пальцы. господи. не смотри так. только не смотри так. пожалуйста.
— ты можешь мне нормально объяснить, что происходит?!
голос его сорвался. впервые. и внутри у неё что-то окончательно надломилось. потому что она знала. ещё секунда. ещё один вопрос. и она разрыдается. кинется ему на шею. расскажет всё. про Кащея. про угрозы. про страх. про то, что любит его до безумия. но вместо этого она заставила себя выдохнуть. ведь если сейчас Белова позволит себе отдаться чувством, потом всё может быть ещё хуже.
— я всё написала в записке.
Витя уставился на неё так, будто она сказала что-то совершенно дикое.
— ты думаешь, я в эту чушь поверю?
он нервно усмехнулся. провёл рукой по лицу. потом снова посмотрел на неё.
— Васён...
и вот это было хуже крика. хуже злости. хуже мата. потому что голос его дрогнул. совсем чуть-чуть. но дрогнул.
— я тебя чем-то обидел?
Василиса зажмурилась. нет. нет. не спрашивай. пожалуйста.
— я что-то сделал не так?
он сделал шаг ближе.
— может, не заметил чего-то?
ещё шаг.
— может, не услышал?
ещё.
— почему ты ушла?
он выглядел сейчас совершенно потерянным. не бандитом. не авторитетом. не Пчёлкиным. просто человеком, которому разбили сердце и который отчаянно пытается понять — за что.
— почему, Васён?
он смотрел прямо ей в глаза. так внимательно. так отчаянно. будто искал там спасение. будто надеялся, что сейчас она рассмеётся и скажет:
«да дурак ты, Вить. шутка это была».
но спасения не было. потому что Василиса сама сейчас тонула.
— я тебя не люблю, Витя.
слова прозвучали ровно. почти холодно. и именно поэтому стали чудовищными. потому что внутри неё в этот момент будто ломали кости. по одной. медленно. без наркоза.
Витя замер. просто замер. она буквально увидела момент, когда эти слова дошли до него. когда ударили. когда вошли. когда начали рвать всё внутри. он перестал двигаться. перестал дышать. даже взгляд изменился. словно что-то погасло. медленно. страшно. безвозвратно.
— ты...
он сглотнул. с трудом.
— врёшь.
сказал почти шёпотом. так, будто это было последнее, за что он ещё мог держаться. последний обломок его рушащегося мира.
если бы у Вити Пчёлкина спросили, а что было больнее? удар ножом в живот или слышать её холодное «не люблю»? он несомненно бы выбрал второй вариант.
— нет. — как можно натуральнее сказала Белова, чуть мотнув головой.
— врёшь.
— нет.
— врёшь, Василиса.
теперь уже жёстче. с болью. с отчаянием.
— наши отношения были ошибкой. — продолжила она. — я с Костей. он любит меня.
и тут Витю сорвало.
— да хрена с два!
голос грохнул по коридору.
— не пизди мне!
он резко шагнул вперёд.
— ты сама себя слышишь вообще?!
ярость наконец прорвалась наружу. потому что боль уже не помещалась внутри.
— Кащей?!
он нервно рассмеялся. совершенно безумно.
— чёрт этот?! да чтоб любить человку сердце нужно, а у него в груди – камень гранитный! песня ещё такая есть, не слышала?! так послушай и поймёшь! ты же сама рассказывала, какой он!
он схватил её за плечи. не больно. но отчаянно. будто пытался вернуть. разбудить. спасти.
— очнись, Василиса!
— отпусти меня.
— да что с тобой происходит?!
— отпусти!
— скажи правду хоть раз!
— я сказала правду!
и тут её голос сорвался тоже. громко. резко. почти истерично.
— не люблю я тебя!
тишина. мёртвая. тяжёлая.
— не люблю...
повторила она уже тише. почти шёпотом. словно пыталась убедить не его. а себя. но как можно убедить в том, что даже близко к правде не относится?
Витя отпустил её мгновенно. как будто действительно обжёгся. отступил назад. один шаг. второй. на лице больше не было злости. вообще ничего не было. только пустота. страшная. звенящая. выжженная. он усмехнулся. криво. больно.
— Белова...
покачал головой.
— молодец, актриса.
ещё один шаг назад.
— не ожидал.
он смотрел на неё уже совершенно иначе. не как на любимую женщину. и от этого было ещё страшнее.
— так профессионально любовь ещё никто не играл.
Василиса почувствовала, как внутри всё оборвалось. окончательно.
— Вить...
но он уже не слушал.
— сукой оказалась, Василиса.
сказал тихо. спокойно. и именно поэтому ударило сильнее любого крика. потом развернулся. и ушёл. быстро. почти стремительно. будто если задержится ещё хоть на секунду — просто развалится на части прямо здесь.
он шёл по коридору и не чувствовал пола под ногами. не слышал музыки. не видел людей. только её слова. снова. и снова. и снова.
«не люблю».
руки его дрожали. сердце колотилось так сильно, что становилось больно дышать. а внутри было ощущение, будто кто-то вырвал из груди всё живое и оставил после себя одну огромную кровоточащую дыру.
когда он исчез за поворотом коридора, Василиса медленно сползла по стене вниз. на холодный пол. и закрыла лицо руками. самый большой обман в её жизни. обман в нелюбви к человеку, которого она любила больше собственной жизни.
вернуться за стол Василиса смогла только минут через пятнадцать.
пятнадцать долгих минут она просидела в пустом коридоре, прижавшись затылком к холодной стене и пытаясь собрать себя по кусочкам. пыталась выровнять дыхание. пыталась заставить глаза перестать блестеть. пыталась убедить собственное сердце, что оно всё ещё умеет биться после того, как Витя ушёл. получалось плохо.
когда она наконец вошла обратно в зал, праздник уже жил какой-то своей жизнью. будто ничего не случилось. будто мир только что не рухнул. гремела музыка. звенели бокалы. кто-то уже танцевал между столами. кто-то громко спорил. кто-то смеялся так заразительно, что смех подхватывали сразу несколько компаний.
на сцене выступал какой-то певец. судя по тому, как ему подпевал весь зал, человек был здесь известный и любимый. особенно Кабаном. юбиляр уже раскраснелся от алкоголя и внимания, обнимал гостей, хлопал их по плечам и требовал наливать ещё.
Василиса медленно опустилась на своё место. Кащей сидел рядом. весёлый. довольный. слишком довольный. будто только что выиграл самую важную партию в своей жизни.
— ты чего там, царевна, — усмехнулся он, притягивая её за талию к себе, — в тридевятое царство ходила?
от него пахло дорогим алкоголем. м этим запахом Василису едва не стошнило.
— фу. не дыши на меня.
она отвернулась.
Кащей только хмыкнул.
— какие мы нежные.
Василиса не ответила. потому что её взгляд уже нашёл Витю. и сердце снова болезненно дёрнулось. он пил. пил так, как никогда раньше при ней не пил. не для веселья. не для компании. не для настроения. он будто пытался утопить в коньяке собственные мысли. собственную боль. собственную злость.
Валера что-то говорил ему. забирал бутылку. пытался остановить. Пчёлкин отмахивался. брал новую. и снова пил.
Саша сидел рядом, иногда мрачно качая головой и натянуто улыбаясь кому-то из знакомых. Космос курил уже вторую сигарету подряд прямо у стола, несмотря на все правила приличия. никому из них сейчас не было весело. потому что все четверо всё ещё пытались понять одно и то же. что за нахуй произошло с Василисой Беловой?
Саша вдруг поднял голову. их взгляды встретились. на секунду. всего на секунду. но этого хватило. он прищурился. не зло. не осуждающе. скорее растерянно. будто спрашивал:
«что ты натворила, ласточка?..»
Василиса виновато отвела глаза. не выдержала. потому что виновата была. перед всеми. но прежде всего — перед Витей.
— что, беседа с Иванушкой состоялась? — насмешливо протянул Кащей возле самого её уха.
она вздрогнула.
— заткнись.
— о-о-о. — он довольно улыбнулся. — гляди, как бедненький заливается.
Кащей кивнул в сторону Пчёлкина.
— сейчас сам расплачусь, царевна. расскажешь хоть, чего ты ему напела?
Василиса сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. ещё немного. ещё совсем немного. и она действительно ударит его. неважно где. неважно кто увидит. просто ударит.
— так! я не понял!
громогласный голос Кабана спас ситуацию. или наоборот ухудшил.
— чего сидим?!
он возник рядом как ураган. закинул руки сразу на обоих.
— веселиться надо!
— вот именно, — поддержал Кащей.
— не скучай, Василиса Николаевна! — подмигнул Кабан. и почти силой потащил Кащея куда-то в сторону сцены. тот ушёл. наконец.
Василиса осталась одна. и впервые за весь вечер смогла нормально вдохнуть. она опустила локти на стол. закрыла лицо ладонями.
— господи помилуй...
это был даже не вздох. это был стон человека, который больше не знает, сколько ещё выдержит.
— барышня.
рядом снова появился тот самый офицер. спокойный. седоватый. с неожиданно добрыми глазами. он молча подвинул к ней рюмку.
— не переживайте так.
Василиса невесело усмехнулась. если бы всё можно было исправить одной рюмкой... она выпила залпом. даже не поморщилась. он протянул ей закуску. она покачала головой.
и именно в этот момент заиграла новая песня. первые тягучие аккорды прокатились по залу. отдалённо знакомые. а потом прозвучали слова.
В этот вечер снова ждёт тебя другой,
Это он украл любовь у нас с тобой...
Василиса медленно подняла голову. и словно перестала дышать. издевательство. это было просто какое-то чудовищное издевательство судьбы.
весь зал тут же оживился. кто-то начал подпевать. кто-то поднял бокалы. кто-то обнял соседей за плечи. особенно громко подпевал Кабан. будто песня была написана специально для него.
а вот для Василисы каждое слово било под рёбра. точно молотком.
Не ходи к нему на встречу, не ходи...
У него гранитный камушек в груди...
гранитный камушек. она посмотрела вперёд. и взглядом наткнулась Пчёлкина. он стоял возле Кабана. пошатывался. уже заметно пьяный. но песню слышал. очень хорошо слышал. наверное, лучше всех в этом зале. потому что она была про него. про них. про его разбитое сердце.
Витя слушал, мотал головой и что-то говорил Кабану, размахивая рукой. потом вдруг посмотрел на Василису. прямо. без улыбки. без тепла. без привычного света в глазах. и от этого взгляда ей стало страшнее, чем от всех угроз Кащея вместе взятых. он словно хотел спросить:
«ну что? довольна?»
или:
«вот это ты выбрала?»
или вообще ничего не хотел спрашивать. потому что устал. потому что больше не понимал её. потому что боль наконец начала превращаться во что-то другое. во что-то опасное.
он криво усмехнулся. что-то показал ей жестом. то ли махнул рукой. то ли послал к чёрту. то ли просто сказал без слов: «живи теперь с этим». а потом отвернулся. и именно это оказалось больнее всего. не злость. не крик. не оскорбления. а то, что он отвернулся. будто впервые за всё время действительно начал верить её лжи.
и Василисе вдруг захотелось закричать на весь этот роскошный зал. остановить музыку. схватить его за руку. сказать правду. всю. без остатка.
но она только сидела неподвижно. с бокалом в руке. под светом дорогих люстр. среди смеха, золота, хрусталя и шампанского. и чувствовала, как медленно, мучительно и необратимо теряет самого любимого человека в своей жизни.
...твоё счастье разлетится на куски,
ты с ума сойдёшь от горя и тоски.
не ходи к нему на встречу, не ходи,
у него гранитный камушек в груди...
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!! И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ОЧЕНЬ ПРИЯТНО БУДЕТ ПОЧИТАТЬ))
я пока эту главу писала, аж самой на душе тяжело стало..
#КАЩЕЙМРАЗЬ