Солнце встало

«Самые счастливые моменты нашей жизни удивительно просты.»
Габриэль Гарсиа Маркес

Витю выписали раньше, чем того хотелось врачам. вообще-то после такого ранения ему следовало провести в больнице ещё как минимум несколько дней под наблюдением. хирург долго качал головой, объяснял про внутренние швы, про риск осложнений, про необходимость беречься. но Пчёлкин слушал вполуха и только упрямо кивал.

лежать в четырёх белых стенах он больше не мог. да и какой смысл? самое страшное уже осталось позади. а дома его ждала Василиса. в итоге врачам пришлось уступить под честное слово пациента, который выглядел так, будто всё равно сбежит через окно, если ему откажут. поэтому спустя полторы недели после операции Витя уже оказался дома.

правда, слово «здоров» к нему пока никак не подходило. он всё ещё быстро уставал. иногда морщился от резких движений. шов тянул неприятной ноющей болью. но рядом была Василиса, а значит, по мнению самого Пчёлкина, всё остальное являлось сущими пустяками.

Белова же считала иначе. поэтому сразу оформила больничный. официально — чтобы ухаживать за любимым человеком после операции. неофициально — потому что сил ходить на пары и делать вид, будто жизнь продолжается как обычно, у неё просто не осталось.

Витя, конечно, был счастлив. ему нравилось просыпаться рядом с ней. нравилось, что она ворчит, заставляя вовремя пить таблетки. нравилось, что поправляет ему подушку, когда он делает вид, будто ничего не болит. нравилось просто смотреть на неё. после больницы Пчёлкин вообще словно заново научился ценить каждую мелочь. каждое её прикосновение. каждую улыбку. каждый взгляд. он и раньше любил её до безумия. теперь же будто окончательно понял, насколько страшно однажды потерять всё это.

поэтому о мести думал удивительно мало. да и ребята уже разобрались. того, кто ударил ножом, нашли быстро. слишком быстро. потом были вопросы. очень много вопросов. но ответов почти не оказалось. исполнитель оказался лишь исполнителем. никаких имён. никаких заказчиков. никаких ниточек. после этого его судьба перестала интересовать кого-либо ещё. наказание было быстрым и беспощадным.

а вот заказчик так и остался где-то в тени. и только Василиса знала, кто именно стоит за всем этим. знала. и молчала.

каждый день становился для неё всё тяжелее. она просыпалась с одной мыслью. засыпала с ней же. что делать? куда идти? кому рассказать? молчать? или говорить? ждать? или действовать?ответов не находилось. только страх. глухой, липкий, тяжёлый страх, который жил где-то под сердцем и не отпускал ни на минуту.

но одно Белова знала наверняка. оставшееся время она хочет провести рядом с Витей. только рядом с ним. каждую минуту. каждый день. каждое утро. потому что после Нового года всё могло измениться. а может, и вовсе закончиться. и от этой мысли хотелось плакать. постоянно. без остановки. в подушку. в ванной. уткнувшись лицом в его плечо. куда угодно.

когда-то Василисе казалось, что она давно выросла. стала взрослой. сильной. научилась справляться. оказалось — нет. взрослые люди принимают решения. а она сидела на подлокотнике дивана и смотрела в окно. на заснеженную Москву. на медленно падающие хлопья. на белые крыши. и совершенно не понимала, что делать дальше.

ей через неделю исполнится двадцать один год. потом будет Новый год. а потом?.. что будет потом?

Василиса не знала. она вообще больше ничего не знала. только чувствовала, как постепенно запутывается в этой страшной сказке. раньше ей казалось, что из любой истории можно выйти. достаточно захотеть. достаточно быть умной. достаточно найти правильные слова. теперь стало ясно: некоторые двери захлопываются так, что открыть их обратно почти невозможно. особенно если за ними стоит человек вроде Кащея.

она снова думала о Саше. может, рассказать? выложить всё. каждую угрозу. каждый звонок. каждую встречу. без утайки. до последнего слова. но дальше мысли упирались в стену. Саша не станет терпеть. Саша пойдёт до конца. за неё. за Витю. за всех. и тогда начнётся война. настоящая. та самая, которыми уже были наполнены девяностые. не киношная. не красивая. не героическая. та, где стреляют в спину. где бьют не по врагу, а по его близким. где погибают случайные люди. где месть рождает новую месть. и конца этому нет.

а если ударят по Саше? а если не по нему? если по Оле? по маме? по Кате? по кому угодно из тех, кого она любит?

ведь Василиса даже не знала, с кем имеет дело. кто такой этот Кащей? сколько у него людей? сколько денег? какие связи? какие возможности? она не знала ничего. даже имя. Константин. а настоящее ли оно? теперь и в этом появились сомнения.

— Васёна.

голос Вити выдернул её из мыслей. она вздрогнула и обернулась. Пчёлкин стоял в дверях ванной. в домашней футболке. немного похудевший после больницы. с бледноватым лицом. но живой. тёплый. родной. с привычными смешинками в глазах. и от одного его вида сердце болезненно сжалось. как же она его любила, господи.

— доброе утро, — улыбнулась она, поднимаясь с места.

— доброе-доброе.

он тут же подошёл и притянул её к себе. поцеловал. нагло. ласково. по-хозяйски. как умел только он.

— чего опять зависла тут, м? — прищурился Витя.

— да так... думаю.

— неделю уже думаешь.

он внимательно посмотрел ей в глаза. слишком внимательно.

— тебя кто-то обидел?

в груди неприятно кольнуло. да, обидел. очень сильно. и тебя, Витенька, тоже задел. но вслух она лишь покачала головой.

— нет. всё нормально.

— Васён.

— правда.

она поправила ему влажные волосы. улыбнулась. почти убедительно.

— просто день рождения скоро.

Пчёлкин замер. потом понимающе протянул:

— а-а-а...

— не смейся.

— да я ещё не начал.

— мне двадцать один.

— и?

— старею.

Витя уставился на неё так, будто она сказала величайшую глупость столетия.

— малявочка, ты совсем с ума сошла?

он обхватил её за талию. погладил бок.

— где ты там стареешь?

— везде.

— врёшь.

он коснулся её щеки. нежно. почти благоговейно.

— ты вообще ещё на школьницу похожа.

— спасибо.

Витя ухмыльнулся.

— ну и.. я всегда старше тебя буду. так спокойнее?

Василиса рассмеялась.

— да. спасибо. успокоил.

— вот и отлично.

Пчёлкин довольно кивнул. а потом глаза его загорелись знакомым озорством.

— и вообще... я тебе такую днюху устрою...

— даже не начинай.

— нет, ты послушай.

— Вить.

— весь город на уши поставлю.

— организатор. ты себе выздоровление сначала организуй.

он фыркнул.

— да я здоров как бык.

руки тут же спустились ниже. на её бёдра. сжали.

Василиса моментально перехватила его запястья.

— так. нет.

— почему это?

— потому что у тебя швы.

— и?

— и я не хочу потом снова везти тебя в больницу.

— ой, да ничего со мной не будет.

— Витя.

она слегка наклонила голову набок. посмотрела тем самым взглядом, после которого он обычно сдавался.

Пчёлкин обречённо вздохнул. закатил глаза. потом всё-таки поднял руки.

— ладно.

— вот и молодец.

— но!

он сразу выставил палец вверх.

— как только всё там образуется...

улыбка у него стала совершенно хулиганской.

— ох, Васёнка... берегись.

Василиса не выдержала и рассмеялась. уткнулась лбом ему в плечо.

— господи...

— чего?

— дурак ты, Пчёлкин.

— ага. — он довольно поцеловал её в макушку. — я тебе потом покажу «дурака».

***

когда должно случиться то, чего ты боишься больше всего на свете, время почему-то перестаёт подчиняться здравому смыслу. оно ускоряется. несётся вперёд так быстро, словно кто-то невидимый нарочно подталкивает стрелки часов, приближая тебя к краю.

так случилось и теперь.

казалось, только вчера Василиса сидела в больничной палате возле Вити, слушая размеренный писк приборов и считая минуты до его пробуждения. казалось, только вчера она дрожащими руками поправляла ему одеяло и боялась отвести взгляд хотя бы на секунду.

а потом вдруг наступило двенадцатое декабря. её день рождения. двадцать один год. возраст, когда человек вроде бы уже взрослый. но сама Белова чувствовала себя потерянным ребёнком, который слишком многое знает и слишком многого боится. только вот рядом был Витя. а рядом с Витей бояться получалось значительно хуже.

он начал готовиться ещё за несколько дней. подозрительно куда-то пропадал. о чём-то шептался с Космосом и советовался с Сашей. отправлял людей выполнять загадочные поручения. и ухмылялся каждый раз, когда Василиса пыталась что-то выяснить.

— Вить, ты чего опять задумал?

— государственная тайна.

— Пчёлкин.

— Васёнка, не мешай человеку творить добро.

и улыбался так довольно, что спорить становилось невозможно.

утром дня рождения она проснулась оттого, что кто-то осторожно убрал волосы с её лица. открыла глаза. и тут же увидела огромный букет белых роз. настолько огромный, что за ним почти не было видно самого Пчёлкина.

— с днём рождения, золотая моя.

— господи...

— не господи. Витя.

— ты с ума сошёл?

— конечно. давно уже. из-за тебя.

Белова рассмеялась. и впервые за последние недели это был настоящий смех. лёгкий. живой. без страха. без боли. без мыслей о будущем.

потом начались подарки. много подарков. очень много. потому что Витя Пчёлкин, однажды дорвавшись до возможности баловать любимую женщину, останавливаться категорически не собирался. сначала были украшения. тонкий золотой браслет. серьги с небольшими бриллиантами. изящная цепочка с подвеской. кольцо с сапфиром глубокого синего цвета.

— Витя...

— не начинай.

— это целое состояние!

— и?

— Вить.

— Васёнка, я тебя предупреждаю. если сейчас начнёшь считать мои деньги, я ещё что-нибудь куплю.

и ведь купил. потом появились новые сапоги из итальянской кожи - последний писк моды. мягкая светлая шуба. ещё одна шуба.

— зачем две светлые?!

— для разнообразия.

— Витя! — возражала Василиса, но не улыбаться не могла.

— ну а вдруг первая надоест? или там.. испачкается? — он одним движением накинул ей на плечи шубку и притянул Белову к себе.

новый костюм. несколько платьев. сумочка. французские духи. какая-то невероятно дорогая косметика, о которой Василиса раньше только читала в журналах. а под конец он вытащил небольшую бархатную коробочку.

— нет.

— да.

— нет.

— да.

— Витя! ты разориться решил на меня или что?

— открывай.

внутри оказалось колье. изящное. будто Пчёлкин выкрал его у какой-нибудь королевы из средневековья. настолько красивое, что у Беловой на секунду пропали слова.

— ну?

— очень красиво...

— конечно красиво. я ж выбирал.

будто бы он лично добывал каждый камень. будто бы создавал его собственными руками. будто бы от его выбора зависела судьба государства. и смотрел сейчас с такой гордостью, словно получил государственную награду.

— дурак! — почти пискнула Василиса и тут же повисла у него на шее от какой-то почти девичьей радости.

а вечером был ресторан. закрытый полностью. только для своих. только для неё. в огромном зале мерцали гирлянды. играл живой оркестр. за окнами медленно падал снег. за столом сидели родные. смех звучал почти без остановки. кто-то вспоминал старые истории. кто-то поднимал тосты. кто-то спорил. кто-то шутил.

а Витя всё время держал её за руку. будто проверял. будто убеждался, что она рядом. что никуда не исчезла. что всё это настоящее.

в какой-то момент заиграла медленная музыка. Пчёлкин сразу поднялся.

— пошли.

— Вить, я не хочу.

— поздно.

— почему?

— потому что я уже решил.

и потащил её танцевать. прямо посреди зала. под недовольное ворчание Космоса. под ухмылки Фила. под довольный взгляд Саши.

Василиса смотрела на Витю. на его улыбку. на живые глаза. на привычную наглость. на упрямство. на любовь, которую он даже не пытался скрывать. и впервые за долгое время позволила себе забыться. хотя бы ненадолго. хотя бы на один вечер. потому что иногда жизнь оказывается слишком короткой для постоянного ожидания беды. иногда нужно просто держать любимого человека за руку. слушать его смех. смотреть, как за окнами падает снег. и быть счастливой. пусть даже всего несколько часов. пусть даже счастье это оказывается хрупким, как первый лёд.

в тот вечер Василиса решила именно это. не жить будущим. не жить страхом. не жить мыслями о том, что будет после Нового года. а жить этим моментом. потому что момент был прекрасен. а Витя был рядом. и пока он был рядом - весь мир казался чуть менее страшным.

— я тебя очень люблю, Витя, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — спасибо.

и улыбнулась. мягко. искренне. так, как улыбаются только самым родным людям. так, как улыбаются дому после долгой дороги. так, как улыбаются счастью, которое уже перестало казаться мечтой.

— ой, ну не начинай, — тут же фыркнул Пчёлкин, хотя уголки губ предательски дрогнули вверх. — никаких «спасибо», слышишь?

он провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, словно успокаивая. или себя. или их обоих.

— и я тебя люблю, золотая моя. ты себе даже представить не можешь насколько.

сказано было просто. без пафоса. без громких обещаний. но Василиса давно научилась слышать то, что пряталось за его словами. а за этими словами пряталась целая жизнь. жизнь человека, который никогда никому не принадлежал. человека, привыкшего жить одним днём. драться. рисковать. уходить первым. не привязываться. не строить планов. не мечтать слишком далеко. потому что завтра могло не наступить. особенно для таких, как он.

— тебе хоть понравилось, принцесса моя? — вдруг спросил он.

и в голосе его появилась неожиданная осторожность. такая редкая для Пчёлкина. почти мальчишеская. он правда переживал. переживал сильнее, чем показывал. хотел, чтобы этот день остался в её памяти. хотел наверстать всё. каждую упущенную возможность. каждый праздник, который когда-то пропустил. каждую секунду, когда не был рядом.

— шутишь? конечно понравилось. — она даже рассмеялась. тихо. светло. — правда, родной мой.

ладонь её поднялась к его щеке. коснулась. погладила. так бережно, словно он был чем-то драгоценным.

— ты лучший, Витя.

всего три слова. обыкновенные. простые. но внутри у Пчёлкина что-то болезненно дрогнуло. он часто слышал подобное. от женщин, имён которых иногда даже не помнил. слышал в прокуренных квартирах. в дорогих гостиницах. под музыку. под алкоголь. под чужой смех. слышал с придыханием. слышал с фальшивым восторгом. слышал десятки раз. и никогда не придавал значения. усмехался. закуривал. уходил.

а сейчас не смог. потому что Василиса говорила иначе. не потому, что перед ней лежали коробки с подарками. не потому, что он устроил дорогой ресторан. не потому, что вокруг были деньги, цветы и украшения. она сказала это так, словно действительно верила. словно лучшим его делали не машины. не золото. не власть. не деньги. а он сам. со всеми своими недостатками. со своей ревностью. со своим упрямством. со своим дурным характером. со своей любовью. и это было страшнее любого ножа. потому что именно таким людям хочется верить. мменно ради таких людей хочется становиться лучше.

Пчёлкин вдруг усмехнулся и качнул головой.

— Васёнка...

голос прозвучал непривычно тихо. он смотрел на неё долго. будто запоминал. будто хотел сохранить этот момент навсегда.

— ты меня когда-нибудь окончательно с ума сведёшь.

— уже свела, по-моему.

— это ты себя сейчас хвалишь?

— немножко.

— наглая.

— у кого училась.

Витя рассмеялся. по-настоящему. легко. счастливо. и притянул её ближе. так близко, будто хотел спрятать от всего мира. будто в огромном шумном ресторане существовали только они двое. только её улыбка. только её глаза. только её голос. и впервые за долгое время Пчёлкин поймал себя на совершенно простой мысли. если счастье вообще существует, то выглядит оно именно так. стоит напротив него, покачиваясь с ним в ритм медленной песне. улыбается. и держит его за руку.

***

Москва окончательно укуталась снегом. не тем грязным и мокрым, который обычно лежал вдоль дорог в ноябре, а настоящим — пушистым, белым, праздничным. тем самым снегом, который превращал даже самые серые дворы в декорации к зимней сказке. город постепенно погружался в предновогоднюю лихорадку. на витринах магазинов зажигались гирлянды. появлялись первые украшенные ёлки. по улицам спешили люди с пакетами и коробками. на площадях уже монтировали праздничные конструкции, а из открытых дверей кафе доносились запахи корицы, кофе и свежей выпечки.

Василиса всегда любила это время. любила ещё с детства. любила это странное ощущение ожидания чуда. будто вот-вот должно случиться что-то хорошее. что-то важное. что-то светлое. даже если тебе давно не пять лет. даже если давно пора перестать верить в сказки.

но в этом году к привычному предвкушению примешивалось другое чувство. горькое. тяжёлое. о котором она старалась не думать. не думать. не вспоминать. не считать дни. не смотреть в календарь. не представлять январь. поэтому Белова просто жила. тонула в любви Вити. в его руках. в его поцелуях. в его привычке обнимать её со спины, когда она готовила завтрак. в его взгляде. в его улыбках. тонула в подготовке к сессии, которая давалась не так хорошо, как хотелось бы. тонула во всём, что отвлекало от мыслей.

и однажды вечером, когда они ехали через центр Москвы, она вдруг увидела новогоднюю ярмарку. подсвеченные палатки. суетящихся покупателей. идесятки зелёных ёлок. больших. маленьких. пушистых. совсем молодых. и запах хвои, который проникал даже через закрытые окна машины.

— надо и нам ёлочку поставить, — задумчиво сказала Василиса.

и не заметила, как произнесла это простое слово. нам. а вот Витя заметил. ещё как заметил. потому что от этого короткого «нам» внутри вдруг стало удивительно тепло. словно они и правда были семьёй. настоящей. не на словах. не на бумаге. а просто семьёй. такой, о которой он раньше даже не мечтал.

Пчёлкин скосил взгляд на неё, улыбнулся и положил ладонь на её колено.

— поставим, малявочка. — голос его прозвучал неожиданно мягко. — завтра освобожусь пораньше. поедем за ёлкой. купим всякой новогодней ерунды.

— правда?

глаза Василисы вспыхнули так по-детски, что Витя невольно рассмеялся.

— нет, вру.

— Пчёлкин!

— правда, правда.

— ловлю на слове!

— да лови сколько хочешь.

и погладил её по ноге. будто заранее соглашаясь на всё. абсолютно на всё.

на следующий день они действительно отправились за ёлкой. и почти сразу поссорились. разумеется. потому что иначе они просто не умели.

— эта!

— нет.

— эта!

— Васёнка, она кривая.

— голова у тебя кривая! а ёлочка пушистая.

— она лысая.

— сам ты лысый.

— очень смешно.

— я серьёзно.

— а я серьёзно не понимаю, как ты её вообще выбрала.

в итоге они спорили минут двадцать. потом ещё десять. потом ещё пять. после чего Василиса торжественно предложила:

— цу-е-фа.

— ты серьёзно?

— абсолютно.

— господи...

— испугался?

— я? никогда.

через тридцать секунд Пчёлкин проиграл. дважды подряд. и Белова победно вскинула руки.

— ха! выкуси!

— это подтасовка.

— не умеешь проигрывать.

— не умею.

— потому что моя ёлочка даже пахнет лучше!

— конечно.

— и вообще она как с картинки!

— угу.

— идеальная!

— угу.

— ты решил переобуться?

— нет, я любуюсь.

— чем?

— тобой.

после этого спорить стало невозможно. потому что Василиса удивлённо хлопала ресничками, чувствуя прилившее к замёрзшим щекам тепло. а Витя выглядел слишком довольным собой.

потом началось самое интересное. выбор игрушек. и тут выяснилось, что вкусы у них совершенно разные.

— вот эти красивые.

— они ужасные.

— почему?

— потому что розовые.

— и что?

— ёлка не должна быть розовой.

— кто сказал?

— я.

— очень авторитетное мнение.

— конечно.

— нет.

— да.

— нет.

— да.

в итоге половина игрушек оказалась выбранной Василисой. половина — Витей. а некоторые они просто брали потому, что оба неожиданно на них засматривались. стеклянные шишки, зайчики или белочки. золотистые колокольчики. серебряные снежинки. маленькие ангелы. старомодные расписные шары.

— смотри, какая красивая.

— берём. — одобрил Витя.

— и эта.

— тоже.

— и эта.

— Васёна.

— что?

— у нас квартира не Кремль.

— ну и что?

— ты собралась украсить всю Москву?

— возможно.

— господи.

— не господи. Василиса.

— худший день моей жизни.

— врёшь.

— вру.

и оба смеялись. легко. искренне. как люди, которым хорошо просто находиться рядом.

а вечером в квартире запахло хвоей. новыми игрушками. мандаринами. и счастьем. тем самым маленьким домашним счастьем, которое невозможно купить ни за какие деньги.

— да не вешай рядом двух ангелов! — возмущалась Василиса, поправляя ветки.

— чё это? — возразил Витя, старательно устраивая две стеклянные фигурки бок о бок. — это ж мы с тобой.

— да, конечно. — она фыркнула и рассмеялась. — ты у нас вообще святой человек. почти мученик.

— между прочим.

— не между прочим.

— очень даже между прочим.

— Вить, говорю тебе, некрасиво рядом!

— красиво. — стоял на своём Пчёлкин.

— нет!

— да!

— надо чередовать!

— кто сказал?

— я сказала.

— а-а-а, ну тогда другое дело.

он поднял руки, будто сдавался.

— мнение главного специалиста по ёлкам учтено.

— вот именно. ты вообще ёлки когда-нибудь украшал?

— украшал.

— и?

— и всех всё устраивало.

— бедные твои родители.

— Белова!

она уже открыла рот для новой колкости, но вдруг заметила вазочку с конфетами. глаза тут же загорелись.

— ой! а давай конфет повесим!

— зачем?

— красиво! мы с мамой и Сашкой так делали всегда.

— тогда давай сразу фантики развесим. чего мучиться?

Василиса звонко хлопнула его по плечу.

— дурак.

— а что я такого сказал? ты ж сама их съешь.

— чё ты гонишь на меня? неправда! а ты просто жлобяра.

— я тебе вчера серьги купил.

— всё равно жлобяра.

в итоге Пчёлкин сидел за столом и ворчливо привязывал нитки к шоколадным конфетам. работа явно не соответствовала его представлениям о мужском досуге. а Василиса тем временем исправляла последствия его дизайнерских решений.

— кто вообще так шары вешает...

— нормально я их повесил.

— нет.

— да.

— нет.

— Васёнка, я сейчас специально всё обратно перевешу.

— только попробуй.

она кружила вокруг ёлки, поправляя ветки, игрушки, дождик. что-то тихо напевала себе под нос. кажется, какую-то старую песню из советского новогоднего фильма. то ли про снежинку, то ли про пять минут.

Витя уже давно закончил с конфетами. но почему-то стоял неподвижно. и просто смотрел. смотрел, как она ходит по комнате. как поправляет волосы. как улыбается сама себе. как поёт вполголоса. и вдруг поймал себя на мысли, что готов смотреть так бесконечно. без музыки. без разговоров. без всего. лишь бы она была рядом. он подошёл ближе, обнял её за талию. притянул к себе.

— о, привязал уже? — улыбнулась Василиса, закидывая руки ему на шею.

— ага.

он улыбался. но как-то иначе. тише. теплее. серьёзнее.

— знаешь, Васёнка...

Витя вдруг замолчал будто собирался с мыслями. что для него вообще было редкостью.

— чего?

— я вообще такой счастливый, что ты со мной.

и сказал это совершенно просто. без бравады. без привычных шуток. без показной уверенности. иолько с искренностью. такой чистой, что у Василисы сразу защипало глаза. потому что он не знал. не знал ничего. смотрел на неё так, словно впереди у них целая жизнь. а ей от этого становилось одновременно тепло и невыносимо больно.

— не, правда. — он усмехнулся. легонько качнул её к себе. — мне вообще ничего не надо. — Пчёлкин коснулся лбом её лба. — только чтоб ты рядом была. вот так. ёлку украшала. пела себе что-то под нос. ворчала на меня за ангелов этих несчастных. и всё. честное слово, мне больше ничего не надо.

у неё защемило сердце. так сильно, что стало трудно дышать. поэтому вместо ответа она просто потянулась к нему сама. поцеловала. долго. нежно. будто в этом поцелуе пыталась спрятать всё то, чего не могла сказать словами.

когда они отстранились друг от друга, Василиса быстро схватила со столика серебристую мишуру. и прежде чем Пчёлкин успел понять её замысел, обмотала её вокруг его шеи.

— эй!

— теперь красиво.

— издеваешься?

— совсем чуть-чуть. — она ласково улыбнулась. — я тебя тоже очень люблю.

и на секунду мир снова стал простым. без страха. без сроков. без будущего. только они двое.

потом молодые развесили дождик. гирлянды. конфеты. ещё какие-то игрушки, которые купили исключительно потому, что оба сказали: «о, прикольная». спорили. смеялись. переделывали друг за другом. как дети. честное слово, как дети.

а потом Пчёлкин подхватил Василису за талию. легко. будто она ничего не весила. поднял вверх.

— давай, украшайка моя.

она вытянулась. осторожно закрепила звезду на самой верхушке. полюбовалась результатом. и довольно улыбнулась.

— готово.

Витя так и не поставил её сразу на пол. развернул лицом к себе. поцеловал. и только потом опустил.

— раз, два, три... — он вставил вилку гирлянды в розетку. — ёлочка, гори.

разноцветные огоньки вспыхнули мгновенно. побежали по веткам. отразились в стеклянных шарах. в окнах. в глазах Василисы. Пчёлкин снова обнял её со спины. прижал к себе, упираясь подбородком в плечо. и они несколько секунд просто стояли молча. любуясь результатом.

— красота...

— красота, — согласилась она. — слушай, та ёлка на Красной площади вообще отдыхает по сравнению с нашей красавицей.

— а то!

— вообще без шансов.

— конечно.

— наша победила.

— сто процентов.

и оба почему-то рассмеялись.

но на этом их творческий вечер не закончился. потому что Василисе внезапно захотелось бумажных снежинок. самых обычных. как в детстве. в ход пошли ножницы. газеты. белая бумага. и полчаса мучений на полу среди вороха обрезков.

— да как вы это делали вообще? — ворчал Пчёлкин.

— руками.

— очень смешно.

— ну правда.

— не, это колдовство какое-то.

он развернул своё очередное творение. и замер. на снежинку это походило примерно так же, как бронежилет на балетную пачку. в бумаге было столько дырок, что она напоминала карту неизвестного архипелага. или последствия автоматной очереди.

Василиса посмотрела и расхохоталась. до того, что даже согнулась пополам. до того звонкого смеха, который Витя обожал больше любой музыки.

— ну чё? — возмутился он. — нормально получилось!

— Вить...

— что?

— это не снежинка.

— а что тогда?

— я даже не знаю.

— очень обидно сейчас было.

— похоже на кусок сыра.

— спасибо.

— или на следы деятельности особо агрессивной моли.

— Белова!

— ну правда!

он попытался нахмуриться. но не смог, потому что она смеялась. а когда смеялась Василиса, злиться было невозможно. совершенно.

— бля, Васёна... как ты это делаешь вообще?

она придвинулась ближе и взяла его ладони в свои. тёплые. нежные. маленькие по сравнению с его огромными. надёжными. и чуть более тёплыми.

— смотри.

её пальцы направляли его движения. медленно. терпеливо. они резали бумагу вместе. плечом к плечу. щекой к щеке. иногда сталкиваясь носами. иногда смеясь. иногда просто молча улыбаясь друг другу. а потом развернули лист. и на этот раз снежинка действительно получилась. неровная. смешная. чуть кривая. но настоящая.

— во! — гордо заявил Пчёлкин. — вот это уже произведение искусства.

— ну почти.

— не завидуй таланту.

— конечно-конечно. — и снова засмеялась.

а за окнами продолжал идти снег. медленный. тихий. и казалось, будто сама Москва на одну ночь стала чуть добрее. будто весь мир решил подарить им этот вечер. просто чтобы они были счастливы.

Витя повернулся, посмотрел на неё. на её счастливую улыбку. на гирлянды. на светящиеся окна. на снег за стеклом. и подумал, что никогда прежде Новый год не был для него таким настоящим.

***

Белова вылетела из здания университета так, будто за её спиной распахнулись крылья. ещё немного — и она действительно начала бы размахивать сумкой, как счастливая школьница перед каникулами. морозный воздух щипал щёки, снег тихо поскрипывал под каблуками, а на душе было так легко, словно кто-то разом снял с неё все тревоги последних недель.

у обочины, прислонившись плечом к машине, стоял Пчёлкин. увидев её, он сразу улыбнулся. той самой улыбкой, от которой у Василисы каждый раз что-то предательски теплело внутри.

— ну что, юристочка моя, — протянул он, распахивая руки. — сдала свою сессию?

на календаре было тридцатое декабря. редкий подарок судьбы — в делах стояло затишье, никто никуда не срывался, никого не искали и не спасали. поэтому Витя с чистой совестью приехал встречать свою студентку, которая последние две недели жила между конспектами, учебниками и кружками крепкого кофе. он видел всё. как она засыпала над тетрадями. как просыпалась среди ночи и снова начинала учить. как нервничала перед зачётами. как кусала губы над билетами.

ему в эти две недели оставалось только массировать её затёкшие плечи, приносить чай и по вечерам переносить в кровать, когда она в очередной раз засыпала прямо за столом.

— сдала! — радостно вскрикнула Василиса.

и уже через секунду буквально повисла у него на шее.

— сдала! всё сдала! вообще всё!

Витя расхохотался и легко подхватил её, отрывая от земли.

— о-о-о, какие новости...

— Захаров мне «отлично» поставил! представляешь?!

— Захаров?!

— да!

— этот недовольный дед ваш?!

— да!

— не верю.

— да честно!

она смеялась так звонко, что прохожие невольно оборачивались. каникулы. свобода. никаких конспектов. никаких экзаменов. никаких бессонных ночей.

Витя смотрел на неё и не мог сдержать улыбку. какая же она у меня умница. он искренне восхищался этой её способностью учиться. ему стоило открыть любой её учебник — и через две страницы хотелось закрыть его обратно и никогда больше не трогать. а она не просто понимала всё это. она запоминала. сдавала. получала отличные оценки. и ещё умудрялась оставаться самой красивой девушкой на свете.

— да ты ж моя золотая... — произнёс он с неподдельной гордостью. — я вообще ни секунды не сомневался.

Василиса тут же расплылась в счастливой улыбке. такая улыбка появлялась у неё редко. почти детская. беззащитная. настоящая.

— ну иди сюда. — Витя притянул её ближе. — дай я свою юристочку поцелую.

он наклонился. она поднялась на носочки. их губы встретились. на секунду. потом на две. потом Витя решил, что две секунды — преступно мало. поэтому обнял её крепче и слегка наклонил назад, углубляя поцелуй.

— Белова!

голос прозвучал так резко, что Василиса едва не подпрыгнула. она моментально отпрянула. обернулась. и сразу обречённо закрыла глаза. Раиса Васильевна. в строгом пальто. строгих очках. и со строго осуждающим выражением лица.

— вы бы хоть постеснялись! — возмущённо сказала преподавательница. — прямо у ворот университета! здесь вам не дискотека, голубки!

— извините, Раиса Васильевна... — мгновенно выпалила Василиса.

— да, извините, Раиса Васильевна. — совершенно серьёзно подхватил Пчёлкин. и тут же добавил:

— просто я в полном восторге от своей невесты. не сдержался.

Василиса резко повернула голову.

— Витя!

но было поздно. Раиса Васильевна уже заинтересованно подняла брови.

— невесты?

— ещё какой. — важно подтвердил Пчёлкин.

Василиса ущипнула его за бок. сильно. очень сильно.

Витя даже глазом не моргнул.

— у нас свадьба в мае. будем вас ждать.

— Витя! — шикнула Белова.

— что?

— замолчи!

— да я правду говорю.

— какую правду?!

Раиса Васильевна уже улыбалась. а Витя окончательно вошёл во вкус.

— обязательно приходите. почётной гостьей будете.

— ну тогда поздравляю. — преподавательница окончательно растаяла. — очень рада за вас.

— спасибо.

— обязательно приду.

— будем ждать.

когда женщина наконец ушла, Василиса медленно повернулась к Пчёлкину. очень медленно. очень выразительно.

— ты дурак?!

и хлопнула его по плечу. Витя расхохотался.

— за что?

— какая свадьба в мае?!

— а ты против? — невинно поинтересовался он.

Василиса открыла рот. закрыла. снова открыла. и только потом возмущённо выдохнула:

— да она теперь не отстанет от меня!

— ну и что?

— ты её не знаешь!

— это ты её не знаешь. она хорошая женщина.

— Пчёлкин!

— чего?

— она теперь меня каждый день расспрашивать будет!

— ну и пусть.

— ну и пусть?!

— конечно.

он вдруг задумчиво потёр подбородок.

— слушай...

— даже не начинай.

— а давай она свидетельницей будет?

Василиса закрыла лицо ладонью.

— господи...

— а Кос свидетелем.

— придурошный...

— не, прикинь, как красиво получится. с такими ангелами хранителями брака не пропадём!

и посмотрел так довольно, что Василиса не выдержала. сначала фыркнула. потом улыбнулась. а ещё через секунду уже смеялась вместе с ним. и как всегда бывало рядом с Пчёлкиным — злиться долго не получилось.

да и невозможно было злиться на человека, который смотрел на неё так, будто она действительно была его будущей женой.

***

— Белова, опоздаем! — уже в который раз возмущался Пчёлкин, пока Василиса носилась по квартире с такой скоростью, будто собиралась не на новогодний вечер, а как минимум на дипломатические переговоры мирового масштаба.

он стоял в прихожей, прислонившись плечом к стене. идеально выглаженная рубашка, тёмный пиджак, дорогие часы на запястье. в руках — несколько пакетов с подарками. время от времени он лениво смотрел на своё отражение в зеркале, довольно хмыкал и снова принимался ворчать:

— малявочка, ещё пять минут — и я тебя реально на руки схвачу и вынесу. как есть.

— да ну подожди! — возмутилась Василиса, сунув ему ещё один пакет. — ты меня сбиваешь! я забыла, куда подарок для Кати положила!

и замерла посреди прихожей, задумываясь. Пчёлкин тоже замер. на несколько секунд. потом ещё на несколько. потом окончательно забыл и про Катю, и про подарки, и про Новый год.

платье сидело на Беловой так, будто было создано специально для того, чтобы сводить мужчин с ума. чёрное. короткое. с открытыми плечами. мягкий тёмный мех подчёркивал линию ключиц, тонкую шею и запястья. ткань плотно облегала фигуру, подчёркивая каждый изгиб так безжалостно красиво, что Витя даже моргнул пару раз.

светлые волосы были уложены крупными волнами и рассыпались по плечам. тёмные тени делали её глаза ещё ярче. ещё опаснее. ещё красивее. Пчёлкин вообще обожал, когда она так подводила глаза. сразу становилась похожей на породистую хищницу. на кошку. на беду. на искушение. на всё сразу. а ещё эта помада дорого красного оттенка... да она будто специально над ним издевалась.

— ну чего смотришь? — нахмурилась Василиса. — вспоминай.

— я? — усмехнулся Витя. медленно поставил пакеты на пол. — а мне чего вспоминать?

— где подарок, вспоминай!

— да я-то чё? не я же его прятал.

он сделал шаг вперёд. потом ещё один. и ещё.

— слушай... Васён...

— м?

— может, ну их?

— кого?

— всех.

Василиса вскинула бровь.

— в смысле?

— в прямом.

его голос стал ниже. тише. опаснее.

— ты такая красивая сегодня, что я вообще не понимаю, как мне держаться.

он подошёл вплотную. запах дорогого парфюма смешался с её духами. тёплые пальцы скользнули по открытым плечам. по ключицам. по тонкой шее. вторая ладонь уверенно легла на её бедро.

— ты ж мой лучший подарочек, Васёнка...

Пчёлкин усмехнулся. глаза у него уже откровенно горели.

— ну честно.

и поцеловал. жадно. сразу. без предупреждения. так, будто последние сутки не видел.

Василиса тут же ответила. запустила пальцы ему в волосы. притянула ближе. ещё ближе. Пчёлкин тихо выдохнул ей в губы. подхватил под бедро. поднял. прижал к себе. наклоняя назад настолько уверенно, словно держал самое дорогое сокровище в мире.

— Витя...

— м-м?

— Вить...

— что?

— вспомнила!

она резко отстранилась. соскользнула на пол. и убежала вглубь квартиры.

Пчёлкин остался стоять посреди прихожей. с её помадой на губах. с тяжёлым вздохом. и с абсолютно разбитым сердцем.

— жаль...

Новый год по обоюдному согласию встречали на новой даче Филатовых. Валера купил её совсем недавно и теперь был счастлив примерно так же, как ребёнок, которому подарили огромный конструктор. дом был большой. двухэтажный. с просторным двором. без лишней роскоши, но с тем самым ощущением достатка, которое невозможно спрятать.

Валера уже успел расписать всем планы лет на пять вперёд. где будет баня. где гараж. где беседка. где бассейн. а Тамаре было поручено срочно решить, где она станет выращивать свои цветочки.

— Томка, ты пойми, мне ж чертёж нужен! — возмущался он. — я ж не могу баню влепить, а потом выяснится, что ты тут розы хотела!

— Валер, ну мы ж ещё дом толком не обжили! — усмехнулась Филатова.

— потому и планировать надо заранее!

дом уже был украшен гирляндами. в камине потрескивали дрова. по телевизору громко шла «Ирония судьбы». пахло ёлкой. мандаринами. домашней едой. и праздником. самым настоящим. тем самым, из детства.

пока девушки хозяйничали на кухне, мужчины, поставив столы и стулья, изображали бурную деятельность. то есть мешали.

— руки!

Василиса шлёпнула Пчёлкина по ладони.

— ай!

— не айкай!

— да я ж попробовать хотел!

— десятый раз?

— контроль качества!

Витя тут же пристроился сзади. обнял её за талию. положил подбородок на плечо, покачивая их в ритм известной только ему мелодии.

— Васён...

— нет.

— а вдруг невкусно?

— вкусно.

— а вдруг отравимся?

— не отравитесь.

— а если...

— Витя!

— всё, молчу. а всё равно перестраховка нужна! — и молниесно выхватил крабовую палочку.

— во-во! — поддержал Саша, доедая украденный кусок колбасы. — надо проверять.

— вы уже весь стол проверили! — возмутилась Оля.

— на безопасность!

— Белов!

— а вдруг диверсия?

Космос согнулся пополам от смеха.

— Саня, хорош жрать! — хотя сам Холмогоров тоже успел своровать кусочки нарезок, но получил нагоняй и перестал.

— не могу. я нервничаю перед Новым годом.

— ты жрёшь перед Новым годом.

— это одно и то же.

кухня взорвалась смехом. и Василиса смеялась вместе со всеми. смотрела на них. на Витю. на Сашу. на Валеру. на Томку. на Олю. на Космоса. и думала только об одном. как же хорошо. как же хорошо просто стоять здесь. алышать этот смех. эти разговоры. чувствовать руки Вити на своей талии. его поцелуи в плечо. его голос рядом. видеть беззаботного Сашу, смеющуюся Олю, весёлого Космоса и Тому с Валерой, который помог жене загрузить курицу в духовку, а потом обнял и поцеловал в лоб. хотелось остановить время. навсегда.

потом мужчины ушли жарить шашлык. естественно всей толпой. почему? загадка человечества. но на кухне теперь стало безопаснее.

— ой, Васька... — улыбнулась Оля, когда мужчины наконец исчезли. —ну и красотка ты сегодня.

— поддерживаю! — засмеялась Тамара.

— да ну вас...

— нет, серьёзно.

— себя видели вообще? королевы.

и это была правда. Оля в тёмно-вишнёвом бархатном платье выглядела роскошно. Тамара в насыщенно-синем — невероятно элегантно.

— повезло мужикам нашим, — заключила Василиса.

— повезло, — согласилась Оля.

— очень повезло, — кивнула Тамара.

и все трое дружно рассмеялись.

к вечеру за столом собрались уже все. абсолютно все. и Татьяна Николаевна с Катей, и Елизавета Андреевна, и друзья. родные. близкие. дом наполнился голосами. смехом. тостами. звоном бокалов. песнями из телевизора. пахло шампанским. салатами. запечённым мясом. женскими духами. и счастьем. настоящим. живым. осязаемым.

Витя сидел рядом с Василисой. как обычно. его рука лениво лежала на её талии, время от времени поглаживая. иногда он смеялся вместе с друзьями так громко, что заглушал телевизор. иногда наклонялся к ней и что-то шептал на ухо. иногда целовал висок. плечо. щёку. просто потому что хотел. подливал ей шампанское. пододвигал тарелки. напоминал попробовать очередной салат. следил, чтобы она не сидела голодная и чтобы самые аппетитные кусочки шашлыка были у неё в тарелке. и смотрел на неё так, словно среди всех людей за этим большим праздничным столом существовала только одна Василиса Белова.

а она смотрела на него и старалась не думать о том, что впереди. хотя бы сегодня. хотя бы в эту ночь. потому что сейчас рядом были все. и были живы. и были счастливы. а значит — этот вечер стоило запомнить навсегда.

— поджигай!.. поджигай быстрее!.. — перекрикивал всех Космос под последние удары курантов.

в доме стоял такой шум, что телевизор уже давно проиграл борьбу за внимание. кто-то искал зажигалку. кто-то ронял салфетки. кто-то уже начинал смеяться раньше времени. тонкие бумажки с написанными желаниями вспыхивали одна за другой маленькими огоньками. их торопливо бросали в бокалы с шампанским, морщились, когда пепел попадал на язык, и всё равно пили до дна.

— ..десять!.. девять!.. восемь!..

— да быстрее жги, Кос!

— да жгу я!

— семь!.. шесть!..

— Саня, не подавись!

— отстаньте!

— пять!.. ветыре!..

дом будто замер на одно короткое мгновение.

— три!..

— два!..

— один!..

— С НОВЫМ ГОДОМ!!!

в следующую секунду всё взорвалось. захлопали хлопушки. в потолок ударили золотистые конфетти. с треском вспыхнули бенгальские огни. шампанское вырвалось из бутылок белой пеной и моментально оказалось на скатерти, на полу, на чьих-то рукавах и даже на люстре. кто-то уже обнимался. кто-то целовался. кто-то орал песни.

Катя смеялась так громко, что её было слышно через весь дом. Тома обнимала Валеру. Оля висла на шее у Саши. Космос пытался одновременно всех поздравить, не расплескать бокал и позажимать очередную «подружку». а Василиса вдруг почувствовала, как её осторожно, но уверенно притянули к себе. Витя. конечно же Витя. он улыбался. так открыто. так счастливо. так по-настоящему. будто впереди у них была целая жизнь.

— с Новым годом, золотая моя, — сказал он тихо. только для неё. будто вокруг не было никого. будто существовали лишь они двое.

Василиса невольно улыбнулась. аердце болезненно дрогнуло.

— с Новым годом, Витенька.

от этого «Витенька» у него тут же потеплел взгляд. каждый раз. всегда. словно она называла его так впервые.

он наклонился к ней. поцеловал. нежно. медленно. с любовью, которую уже давно перестал скрывать. с любовью, которой стало слишком много для одного человека.

когда они отстранились друг от друга, Витя всё ещё улыбался. так, будто выиграл что-то важное.

— знаешь, чего я загадал?

— м-м?

— женюсь.

Василиса тихо рассмеялась. потянулась рукой к его плечу, убирая золотое конфетти.

— дурак. нельзя говорить. не сбудется теперь.

— а это не желание.

— нет?

— нет.

он невозмутимо отпил шампанского.

— это цель.

Василиса покачала головой. а Пчёлкин снова наклонился к ней.

— я серьёзно.

в его голосе исчезли шутки. осталась только правда. простая. честная. опасно искренняя. на самом деле Витя загадал, чтобы его Василиса оставалась такой же счастливой и никуда от него не девалась.

— я люблю тебя, Васёнка.

и столько было в этих словах, что ей вдруг стало трудно дышать. она ведь тоже любила. господи, как же она его любила. наверное, сильнее, чем когда-либо кого-то любила в своей жизни.

— и я тебя люблю, — ответила она тихо. и это тоже было правдой. самой большой правдой её жизни.

Витя улыбнулся. снова поцеловал её в висок. обнял крепче. и больше ничего не сказал. ему было достаточно. он был счастлив. по-настоящему счастлив.

а Василиса смотрела на него и впервые за долгие недели позволила себе забыть. забыть о Кащее. о сроках. о выборе. о страхе. о том, что совсем скоро ей придётся разбить собственную жизнь на две части. сейчас этого не существовало. сейчас были только его руки. его голос. его смех. его взгляд.

она загадала, чтобы все были счастливы. все. Саша и Оля. Катя и мама. Тома и Валера. Космос. Елизавета Андреевна. Витя. все. кроме себя. потому что себя в это желание Василиса почему-то не включила. наверное, неосознанно. наверное, потому что уже знала ответ.

тысяча девятьсот девяносто третий год только начался. а она уже чувствовала, что счастья для неё в нём не приготовлено. зато оно будет у остальных. так ведь правильно? так ведь должно быть? хотя... Витя. мысль о нём всё равно резала сердце. сможет ли он быть счастлив без неё? сможет ли когда-нибудь полюбить другую? сможет ли забыть? Василиса очень хотела, чтобы смог. правда хотела. хотя от одной этой мысли внутри всё болезненно сжималось. потому что любить его и отпускать было самым страшным, что ей когда-либо приходилось делать. но сейчас она запретила себе думать.

потом начались танцы. ещё больше алкоголя, вплоть до самогона, который привёз с собой кто-то из друзей. ещё больше смеха. ещё больше объятий. телевизор окончательно проиграл людям.

Космос уже изображал какого-то зарубежного певца, используя бенгальский огонь вместо микрофона. Саша хохотал так, что едва стоял на ногах. Валера пытался танцевать с Тамарой, постоянно наступая ей на ноги. Оля снимала всё это на камеру и обещала потом шантажировать каждого, но потом камеру у неё выхватил и направили на неё же.

музыка становилась громче. смех — заразительнее. и люди вокруг — счастливее. и постепенно все окончательно забыли обо всём. о проблемах. о работе. о делах. о завтрашнем дне. осталась только новогодняя ночь. тёплая. сумасшедшая. шумная. и такая счастливая, что хотелось остановить её навсегда.

они разошлись совсем недавно. часы в коридоре показывали уже начало шестого утра. дом постепенно затихал после шумного праздника. где-то ещё слышались приглушённые голоса, чей-то смех, хлопнула дверь на втором этаже, но новогодняя ночь медленно уступала место сонному январскому рассвету.

Татьяна Николаевна и Елизавета Андреевна давно ушли отдыхать, а заботливая Тамара, смеясь, вручила им беруши ещё несколько часов назад, прекрасно зная, насколько шумной может оказаться эта компания.

когда дверь выделенной им спальни закрылась, Витя сразу подхватил Василису на руки, напористо целуя.

— Витя... — выдохнула она, невольно рассмеявшись. — мы вообще-то не одни здесь.
— да брось ты, — фыркнул он. — после такой ночи все уже без задних ног спят.

Пчёлкин снова вовлёк Белову в жадный поцелуй и, почти вслепую подойдя к кровати, положил Василису на матрас. навис сверху, упираясь ладонями по обе стороны от её лица.

в комнате горел только слабый свет гирлянды на шторах. разноцветные огоньки отражались в её глазах, путались в светлых прядях волос, лежавших на подушке.

Витя смотрел на неё долго. слишком долго. так, словно никак не мог насмотреться.

— а я, между прочим, весь вечер тебя почти не видел, — заявил он с напускным недовольством. — то с Олей болтаешь, то с Томкой смеёшься, то тебя Кос танцевать утаскивает.

— ой, какие мы обидчивые, — улыбнулась Василиса.

— конечно обидчивые.

он наклонился ниже, проводя носом по её скуле.

— а ещё мы не железные, золотая моя. знаешь, как мне тяжело было? ходила там.. королевишна. — продолжил Пчёлкин, чуть отстранившись.

Василиса улыбалась почти самодовольно. глаза её блестели от выпитого алкоголя и стремительно разгорающейся страсти.

— но теперь мы вдвоём. — он медленно провёл пальцем по её ключице. — и ты вся моя.. — протянул довольно, улыбаясь почти как чеширский кот. снова наклонился и поцеловал.

не разрывая губ, он уже лез под её платье. Белова нетерпеливо расстёгивала пуговицы на его рубашке. губы Пчёлкина опустились ниже, страстно целуя шею, а затем оставляя метки на ключицах. он мог прикусить тонкую кожицу, срывая с губ Василисы тихий полустон, и тут же принимался зализывать или зацеловывать место укуса.

смятая одежда валялась где-то в углу комнаты, кровать поскрипывала под их весом и слишком активными движениями для старых пружин. стены наполнились тихими стонами, шёпотом и стуком сердец — два в одном ритме. Витя целовал её снова и снова: шею, плечи, грудь. он чувствовал каждый её вздох, каждый сжатый мускул — и это сводило его с ума. Пчёлкин то замедлялся, чтобы растянуть момент, целуя в губы и шепча что-то неразборчивое, связанное с ней. как мантру. то вдруг наращивал темп — страстно, жадно. будто нарочно выбивая из неё громкие стоны, которые сдерживать Белова уже не могла.

— Витя!..

Пчёлкин закинул её ногу на своё плечо, целуя внутреннюю сторону бедра и не сбавляя темпа.

— ну тише-тише, Васён.. — усмехался он, гад такой, и толчки его приобретали какую-то бешенную скорость, становясь глубже.

— Пчёлкин, твою мать! — выгибалась Василиса, но вскрики её тут же заглушили его горячие губы.

когда они наконец без сил рухнули на кровать, за окнами всё ещё стояла новогодняя ночь, точнее утро. в комнате царил уютный полумрак. только гирлянда, оставленная кем-то включённой, мягко мерцала разноцветными огнями, бросая на стены дрожащие отблески.

Витя первым дотянулся до одеяла и заботливо накрыл их обоих. несколько минут они просто лежали рядом, восстанавливая дыхание и наслаждаясь этой удивительной тишиной, которая приходит только после очень счастливых моментов. Василиса смотрела в потолок, чувствуя приятную усталость и тепло. ей казалось, будто весь мир сейчас сузился до этой комнаты, до тихого потрескивания батареи, до его плеча рядом и размеренного стука его сердца.

— Васён... — негромко позвал Витя.

она повернула голову. спутанные волосы падали ему на лоб, в глазах всё ещё горел тот особенный свет, который появлялся только тогда, когда он был по-настоящему счастлив.

— м?

он улыбнулся. лениво. довольно. совершенно по-мальчишески.

— хороший был Новый год.

уголки её губ дрогнули.

— очень хороший.

— не-а. — он покачал головой. — самый лучший.

Василиса тихо усмехнулась.

— это потому что ты меня до дрожи довёл?

— ну, не без этого. — Витя фыркнул и довольно прищурился. — но вообще...

он замолчал на секунду. и вдруг стал удивительно серьёзным.

— потому что ты рядом.

просто сказал. без шуток. без привычного бахвальства. так просто, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном.

а у Василисы болезненно сжалось сердце. она протянула руку и коснулась его щеки. медленно. бережно. словно пыталась запомнить каждую черту его лица. каждую ресницу. каждую улыбку. каждый взгляд. словно боялась однажды забыть.

— я тебя люблю, Витя.

он улыбнулся сразу. той самой улыбкой, от которой ей всегда становилось теплее, даже в самые тяжёлые дни.

— и я тебя люблю, Васёнка.

Витя перехватил её ладонь и осторожно прижал к губам. потом притянул ближе к себе.

сейчас существовали только они двое. только его руки вокруг неё. только мягкий свет гирлянды. и ощущение такого хрупкого счастья, которое хочется остановить навсегда.

РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!! И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ❤️❤️

ДУМАЮ НАД ТЕМ, ЧТОБЫ СОЗДАТЬ ТГК С ИНФОРМАЦИЕЙ ПО ДАННОЙ РАБОТЕ. ВАШЕ МНЕНИЕ?