17 глава. Выбор без выбора
«Самые тяжёлые решения - это те, в которых правильного выбора не существует.»
Карлу Юнгу
декабрьское утро за окнами было ещё совсем ночным. Москва только-только начинала ворочаться в своей серой зимней полудрёме: где-то внизу уже скрежетали первые машины, редкие огни отражались в чёрных окнах соседних домов, а небо над городом висело тяжёлое, тёмное, будто солнце вообще передумало появляться.
и именно в такие утра вылезать из постели не хотелось особенно сильно. тем более — из этой постели. тем более — из объятий Пчёлкина.
Витя спал, уткнувшись носом куда-то ей в плечо, одной рукой по-хозяйски прижимая Василису к себе даже во сне. тёплый, тяжёлый, сонный. и совершенно беззащитный в эти минуты — настолько, что Белова иногда смотрела на него с удивлением.
потому что днём Витя Пчёлкин был кем угодно: шумным, наглым, опасным, вечно уверенным в себе. а вот по утрам рядом с ней становился просто человеком, который спал так крепко, будто впервые за долгие годы наконец перестал ждать удара в спину. даже будильник надрывался уже вторую минуту, а Витя только недовольно поморщился и сильнее зарылся лицом в подушку.
Василиса тихо засмеялась.
— ну всё... — пробормотала она. — сам напросился.
сначала она честно пыталась по-хорошему. наклонилась, мягко поцеловала его в висок, потом в щёку, потом в угол губ. пальцами провела по его волосам, по шее, по плечу.
— Витя... — шепнула тихо. — встава-ай...
в ответ Пчёлкин только что-то невнятно промычал и притянул её ближе, даже не просыпаясь толком.
пришлось идти на крайние меры.
Белова выбралась из-под одеяла, быстро умылась и приняла душ, натянула на себя домашнюю футболку, поставила чайник, заварила кофе. пока тот шумел на кухне, она уже успела выбрать себе одежду в университет и — по старой привычке — вытащить Вите рубашку с пиджаком.
вернулась в спальню. Пчёлкин спал. причём с таким выражением лица, будто его вообще не касались проблемы человечества.
Василиса упёрла руки в бока.
— Пчёлкин, рота подъём! — объявила она грозно, тормоша его за плечо. — щас в офис опоздаешь, и Сашка тебя убьёт. я, между прочим, по родственным связям договорюсь об этом.
Витя приоткрыл один глаз. посмотрел на неё мутным, совершенно сонным взглядом.
— Васён... — хрипло протянул он. — дай поспать, а... сама ночью меня соблазняешь, спать не даёшь, а теперь издеваешься...
— ты сам соблазняешься вообще-то! — фыркнула Белова. — вставай, говорю!
она дёрнула одеяло.
Пчёлкин в ответ только перевернулся на другой бок.
тогда Василиса сощурилась с тем самым опасным выражением лица, которое Витя уже хорошо знал.
— всё. доигрался.
через минуту на него вылился стакан холодной воды. и одновременно по кровати запрыгала Белова, распевая что-то из «Комбинации» совершенно мимо нот.
— бухгалтер, милый мой бухгалте-е-ер...
— Белова, твою мать! — рявкнул Пчёлкин, резко подрываясь.
но злости в голосе не было ни грамма. скорее шок и смех одновременно. мокрые волосы упали ему на лоб, капли воды стекали по груди, а Василиса уже хохотала так, что едва удерживалась на ногах.
— подъём, товарищ пчелёнок! бухгалтер, милый мой бухгалте-е-ер...
— ах ты зараза...
он молниеносно схватил её за щиколотки.
Василиса только пискнуть успела, как Пчёлкин легко дёрнул её на себя, заваливая обратно на кровать. матрас пружинисто качнулся, Белова рассмеялась ещё громче, а Витя уже навалился сверху — тёплый, растрёпанный, окончательно проснувшийся.
— нет бы любимого мужчину нормально разбудить... — ворчал он, щекоча её бока. — она тут скачет, орёт, водой поливает...
— я вообще-то целовала! — пыталась отбиваться Василиса сквозь смех.
— это было недостаточно убедительно.
— Пчёлкин, прекрати!..
— не прекращу.
он поймал её руки, прижал к подушке и тут же зацеловал куда-то в щёку, в шею, в висок. быстро, беспорядочно, смеясь вместе с ней.
и вся спальня опять наполнилась этим их шумным счастьем — смехом, вознёй, растрёпанными одеялами, дурацкими перепалками. тем самым счастьем, которое казалось таким крепким. таким настоящим.
— ай! не кусайся, дурак! — сквозь смех пискнула Василиса, дёрнувшись, когда Пчёлкин нарочно прихватил зубами кожу у неё на шее.
— а кто меня водой с утра поливал? — совершенно невозмутимо парировал он, даже не думая прекращать. — кто тут издевался над уставшим, несчастным человеком?
— несчастным?! — возмутилась Белова. — да ты спишь как убитый вообще!
— потому что у меня женщина красивая рядом. — тут же выдал Витя и довольно ухмыльнулся, заметив, как она моментально закатила глаза.
— подлиза.
— зато твой.
он снова уткнулся носом ей куда-то в шею, обнимая крепче, и Василиса тихо засмеялась, уже почти перестав сопротивляться. от него ещё не пахло кофе или сигаретами, а пахло чем-то исключительно витинским — этим тёплым, родным запахом, который она уже научилась узнавать среди сотни других.
за окном всё ещё было темно. зимнее утро лениво ползло над Москвой, цепляясь за крыши домов сизым холодом. а здесь, под тяжёлым одеялом, было тепло до невозможности.
— всё, вставай давай. — Василиса всё-таки ткнула его ладонью в плечо. — я тебе рубашку выбрала. и кофе сделала.
— женюсь. — тут же заявил Пчёлкин.
— не пугай меня с утра.
— поздно, Васёна. я уже настроился.
она прыснула со смеху, а Витя смотрел на неё и сам невольно улыбался — сонно, мягко, совсем не так, как обычно улыбался кому-то другому. и ведь правда: только рядом с ней он становился таким. спокойным. домашним. живым.
— ну всё, — вздохнул он наконец, нехотя отрывая голову от подушки. — пошёл я деньги зарабатывать для своей вредной женщины.
— вот и правильно. — довольно кивнула Белова. — а то шубы мне кто покупать будет?
— о-о-о, вот она, женская сущность... что, малявочка, вошла во вкус?
— ага. пользуюсь тобой бессовестно.
— и правильно делаешь. — фыркнул Витя, поднимаясь с кровати. — я для того и существую вообще-то.
он потянулся, поморщился от холодного воздуха в комнате и направился в ванную, а Василиса осталась сидеть на смятой постели, поджав под себя ноги и улыбаясь ему вслед.
и снова ей казалось, что вот оно. настоящее счастье. такое простое, шумное, сонное. с утренними перепалками. с мокрыми волосами после душа. с кофе на кухне. с разбросанными Витиными рубашками. с поцелуями перед работой и учёбой.
университет уже маячил впереди серым массивным зданием, утопающим в тусклом декабрьском утре. возле входа толпились студенты — кто-то курил, кто-то, кутался в шарфы, кто-то перебегал через дорогу, скользя по подмёрзшему асфальту.
а в машине Пчёлкина всё ещё было тепло.
тепло от печки, которую Витя, как всегда, прогрел заранее. тепло от его ладони, лениво лежавшей на её колене поверх тонкого капрона чулок. тепло от его взгляда, от запаха сигарет и дорогого парфюма, от самого ощущения рядом с ним. и потому выходить совершенно не хотелось.
— ну всё, я пошла. — сказала Василиса, но за ручку двери так и не взялась.
Пчёлкин покосился на неё и усмехнулся уголком губ. он вообще давно научился понимать её без слов.
— и чё не идёшь тогда? — лениво протянул он.
сам, впрочем, тоже отпускать её не спешил. наоборот — снова потянулся к ней, будто эти несколько минут перед расставанием были обязательным утренним ритуалом. его губы мягко коснулись её губ раз, второй... а потом поцелуй стал уже глубже, медленнее.
Василиса тихо выдохнула ему прямо в губы.
— ты мне всю помаду стёр, наверное... — пробормотала она, хотя сама даже не пыталась отодвинуться.
сегодня особенно тяжело было уходить. словно внутри что-то цеплялось за него. за эти руки. за этот голос. за этот салон машины, где пахло Витей и их любовью. не хотелось обратно в холодные аудитории, в конспекты, в чужие голоса. хотелось остаться здесь. рядом с ним. хотя бы ещё немного.
— сама напросилась. — фыркнул Пчёлкин.
и тут же снова поцеловал её — уже совсем нагло, уверенно, так, что у Беловой в груди сладко потянуло. ладонь его чуть сильнее сжала её колено, а Василиса только тихо засмеялась сквозь поцелуй.
— ладно... всё... — она всё-таки отстранилась, тяжело выдыхая. — а то я щас реально опоздаю...
но даже сейчас отодвигалась она нехотя. так нехотя, что самой становилось смешно от себя.
Пчёлкин смотрел на неё с этой своей довольной, почти кошачьей улыбкой. и, кажется, тоже чувствовал это странное утреннее нежелание отпускать.
— эх, юристочка моя... — вздохнул он театрально. — ну беги давай.
он окинул её взглядом сверху вниз и тут же нахмурился.
— юбка только короткая у тебя. больше в такой не выпущу.
— а я убегу. — невинно отозвалась Белова.
она быстро коснулась губами уголка его рта, поправила ему воротник рубашки — привычным, почти домашним движением — и наконец открыла дверь машины.
морозный воздух тут же ударил в лицо. Василиса обернулась через плечо. улыбка у неё была лёгкая, ласковая, почти девчоночья. такая, какую Пчёлкин обожал до невозможности.
— я тебе убегу! — тут же пригрозил он, щурясь. — всё, золотая моя, грызи свой гранит науки нормально! вечером знания проверю. лично.
— ой, боюсь-боюсь.
— и правильно делаешь.
Белова тихо рассмеялась, послала ему воздушный поцелуй и захлопнула дверь.
а Витя ещё несколько секунд сидел на месте и смотрел ей вслед. как она быстро перебегает дорогу. как поправляет волосы. как оборачивается у самых дверей университета. и только когда она скрылась внутри здания, Пчёлкин наконец тронул машину с места.
пары тянулись мучительно долго. наверное, так происходило каждую зиму. стоило только ноябрю окончательно уступить место декабрю, как время в университетских аудиториях начинало двигаться по каким-то своим, издевательским законам. часы на стене словно нарочно замедлялись, стрелки ползли еле-еле, а за окнами серое небо висело так низко, будто собиралось рухнуть прямо на крышу факультета.
преподаватели же, наоборот, будто вступали в негласный заговор против студентов. сначала полтора часа монотонно рассказывали материал голосами, от которых хотелось либо спать, либо немедленно выйти в окно. а потом внезапно открывали свои потрёпанные конспекты и начинали диктовать со скоростью автоматной очереди.
— записываем, записываем, это очень важно для вашего же блага... — бубнил очередной доцент, не отрывая взгляда от листов.
и аудитория тут же наполнялась лихорадочным шуршанием ручек.
Василиса уже минут двадцать писала почти без остановки. пальцы сводило. кисть ныла. почерк стремительно превращался из красивого и аккуратного в нечто, напоминающее медицинские рецепты.
— да он издевается... — едва слышно пробормотала она, продолжая выводить строчки.
справа тихо фыркнула Наташа Гафарова.
— не, ну серьёзно. он же не человек. он диктофон на ускоренной перемотке.
Василиса невольно улыбнулась.
— или демон.
— или демон-диктофон.
обе едва сдержали смешки.
на первом курсе Белова вряд ли обратила бы внимание на Наташу. та не была душой компании, не стремилась оказаться в центре внимания и не собирала вокруг себя толпы подружек. спокойная, ироничная, немного язвительная — ровно настолько, чтобы не дать собеседнику заскучать. именно поэтому они как-то незаметно начали садиться рядом. сначала просто обменивались конспектами. потом жаловались друг другу на преподавателей. потом начали вместе бегать в буфет между парами. иногда даже выбирались погулять по выходным, если у обеих находилось свободное время.
близкими подругами их назвать было сложно. у Василисы вообще плохо получалось впускать людей в свою жизнь настолько глубоко. но среди всех университетских знакомых именно Наташа была человеком, рядом с которым можно было выдохнуть и не притворяться.
— Белова.
— м-м?
— ты опять не слушаешь.
— слушаю.
— тогда о чём он сейчас говорит?
Василиса подняла взгляд на преподавателя.
тот что-то увлечённо рассказывал про особенности правоприменительной практики.
— о какой-то смертной тоске.
Наташа прыснула.
— почти угадала.
— да ну его... — вздохнула Василиса, потирая затёкшую руку. — у меня ощущение, что ещё немного, и я начну писать ногой.
— радуйся. скоро сессия.
— не напоминай.
— а потом Новый год.
— а вот это уже лучше.
— а потом экзамены.
— Ната, ты ужасный человек.
Гафарова довольно улыбнулась.
— спасибо.
Василиса покачала головой и снова склонилась над тетрадью. впереди были ещё две пары. потом дорога. потом дом. потом Витя. и именно последняя мысль помогала пережить весь этот бесконечный университетский день.
стоило только представить, как вечером Пчёлкин встретит её своей неизменной улыбкой, как начнёт рассказывать очередную безумную историю из офиса, как будет ворчать из-за её пропущенного обеда или снова полезет целоваться прямо посреди кухни — и серый декабрь уже не казался таким уж серым.
холод ударил в лицо сразу, как только Белова вышла из дверей университета. декабрьская Москва встречала привычной серостью. небо было тяжёлым, свинцовым, будто кто-то растянул над городом огромное грязное одеяло. ветер лениво гонял по тротуару обрывки рекламных листовок и сухие листья, каким-то чудом не убранные ещё с осени.
Василиса подняла голову к небу и недовольно поджала губы.
— я всё жду, когда снег выпадет, а то на улице как в апокалипсисе каком-то.
Наташа, натягивая перчатки, усмехнулась.
— по прогнозу сегодня обещали.
— они его уже недели две обещают.
— ну, значит, когда-нибудь угадают.
Василиса тихо рассмеялась.
— логично.
Гафарова взглянула на часы и тут же поморщилась.
— ладно, я побежала. мне ещё мелкого с продлёнки забирать.
— давай. пока.
они быстро обнялись на прощание.
— не замёрзни.
— ты тоже.
Наташа махнула рукой и растворилась в толпе людей, спешащих к метро.
а Василиса осталась стоять у обочины. сунула руки в карманы пальто. выдохнула облачко пара. и достала телефон. Коля ответил почти сразу.
— да, Василис?
— я освободилась.
— пять минут.
— хорошо.
на деле прошло меньше трёх. тёмный автомобиль плавно подкатил к тротуару, и Белова с облегчением юркнула внутрь. сразу стало тепло. запотевшие окна. негромкое шипение печки. привычный запах салона. будто укрылась пледом после долгой прогулки на морозе.
— привет. — улыбнулась она.
— привет. долго ждала?
— да не, нормально.
Коля кивнул и аккуратно вывел машину в поток. за окном поползла столица. серая. холодная. уставшая. на светофорах стояли длинные вереницы машин. люди торопились домой. кто-то тащил пакеты из магазинов, кто-то кутался в шарфы, кто-то нервно курил под остановками.
Белова устроилась удобнее на сиденье и уставилась в окно. мысли лениво текли одна за другой. надо будет дома закончить конспект. позвонить маме. спросить, как дела. потом, кажется, ещё какой-то реферат доделать. или не сегодня. потому что дома будет Витя. от этой мысли на губах сама собой появилась улыбка. она уже почти видела, как всё будет. Пчёлкин вернётся позже неё. громко хлопнет дверью. обязательно объявит на всю квартиру:
«я дома, золотая моя!»
потом начнёт стаскивать пальто прямо на ходу. потом полезет целоваться. потом будет рассказывать что-нибудь про своих коммерсов, партнёров или очередной бардак в офисе. а она будет делать вид, что внимательно слушает, хотя на самом деле просто смотреть на него. потому что соскучилась. как всегда. странно. они жили вместе уже почти месяц. виделись каждый день. спали в одной кровати. завтракали вместе. ссорились из-за какой-нибудь ерунды. мирились. смеялись. но скучать друг по другу так и не разучились. наоборот. кажется, только сильнее привыкли. настолько, что день без него уже казался каким-то неполным.
Василиса тихо усмехнулась собственным мыслям. Витя бы сейчас обязательно сказал что-нибудь вроде:
«во-во. подсела на меня, Белова.»
и ходил бы потом довольный весь вечер.
за окном медленно начали кружиться первые снежинки. совсем маленькие. редкие. почти незаметные. Василиса даже подалась чуть вперёд.
— Коль.
— м?
— смотри.
водитель мельком поднял глаза.
— о. всё-таки пошёл.
Белова улыбнулась. наконец-то. первый снег. пока ещё робкий и несмелый. но настоящий. и почему-то от него сразу стало спокойнее. будто этот день закончится именно так, как должен был закончиться. тёплым ужином. объятиями Вити. его вечными шутками. и ощущением дома.
она ещё не знала, что именно в этот вечер всё начнёт рушиться. и что снег, которого она так ждала, станет лишь красивым фоном для надвигающейся беды.
телефон зазвонил так внезапно, что Василиса вздрогнула всем телом. она сидела за кухонным столом, подперев щёку ладонью, и без особого энтузиазма перечитывала конспект. за окном уже давно стемнело. в квартире было тепло, тихо. изредка шумели трубы отопления, где-то далеко за стеклом проезжали машины. обычный вечер. самый обычный.
поэтому звонок Космоса показался странным сразу. очень странным. Белова нахмурилась и потянулась к трубке.
— да, Кос?
на том конце повисла короткая пауза. совсем короткая. но её хватило, чтобы внутри что-то тревожно шевельнулось.
— Василис... ты присядь, ладно?
именно таким голосом плохие новости и сообщают. не громким. не истеричным. наоборот. слишком спокойным. слишком осторожным. словно человек заранее знает, что сейчас причинит боль.
— уже сижу. что у вас там? — нахмурилась она сильнее.
снова пауза. а потом:
— Пчёлу пырнули.
мир оборвался. не рухнул. не взорвался. не исчез. просто оборвался. будто кто-то резко выдернул провод из розетки.
Василиса смотрела перед собой и несколько секунд вообще не понимала смысл сказанного. слова были знакомыми. она знала каждое из них. но вместе они почему-то не складывались. не могли сложиться. не про Витю. не про её Витю. не про того человека, который утром ворчал из-за холодной воды. не про того, кто утром целовал её в машине возле университета.
— чего?.. — выдохнула она. голос прозвучал чужим. слабым. надломленным.
— мы в больнице. Василис, ты только...
но дальше она уже почти не слышала. в ушах поднялся гул. такой, словно она вдруг оказалась под водой.
Василиса вскочила настолько резко, что стул с грохотом отъехал назад.
— в какой больнице?!
она уже бежала в прихожую. чама не понимая куда. зачем. что собирается делать. просто не могла стоять на месте. потому что если остановится хоть на секунду - начнёт думать. а думать сейчас было страшно. по-настоящему страшно.
— за тобой Макс приедет.
— Космос!
— он уже едет.
связь оборвалась. и стало ещё хуже. гораздо хуже. потому что теперь осталась только тишина. Василиса дрожащими руками натягивала сапоги. не попадала ногой. снова пыталась. пальто соскальзывало с плеч. шарф падал на пол. она не замечала ничего. только одно слово билось в голове. больница. больница. больница.
через несколько минут она уже сидела в машине. кажется, это действительно была машина Саши. кажется, за рулём был Макс. кажется, он что-то говорил. спрашивал. успокаивал. но всё это проходило мимо. будто через толстое стекло. будто происходило с кем-то другим.
Москва за окном расплывалась серыми пятнами. светофоры. фонари. витрины. люди. всё смешалось в один бесконечный поток. а внутри было только одно. страх. он рос. медленно. неотвратимо. заполнял грудную клетку. сжимал сердце. лез в горло.
Василисе хотелось одновременно плакать и смеяться. по-настоящему. истерически. потому что всё это казалось каким-то чудовищным бредом. нелепой ошибкой. дурацкой шуткой. сейчас она приедет. сейчас войдёт в больницу. а Витя окажется целым. живым. невредимым. будет стоять в коридоре. увидит её. улыбнётся своей наглой улыбкой. раскинет руки. скажет:
— Васён, ты чего? они тебя напугали, что ли?
и полезет обниматься. обязательно полезет. потому что не могло быть иначе. не могло. она цеплялась за эту мысль так отчаянно, будто от неё зависела жизнь. потому что стоило допустить хоть на секунду другую мысль — и становилось невозможно дышать. перед глазами вдруг всплыло сегодняшнее утро. мокрый после её выходки Пчёлкин. его смех. его руки. его голос.
«вечером знания проверю! лично!»
и сердце болезненно сжалось. так сильно, что захотелось закричать. нет. нет. нет. только не Витя. кто угодно. что угодно. но только не он. потому что весь её мир за последние месяцы каким-то совершенно незаметным образом стал состоять из него. из его смеха. из его поцелуев. из его ворчания по утрам. из его привычки обнимать её ночью даже во сне. из его вечного «золотая моя». и сейчас впервые за долгое время Василиса поняла одну страшную вещь.
она не знала, как жить в мире, где с Витей могло случиться что-то по-настоящему плохое.
машина мчалась сквозь вечернюю Москву. а Белова сидела неподвижно, вцепившись пальцами в ремень безопасности так сильно, что побелели костяшки. и впервые за очень долгое время ей было по-настоящему страшно.
— где он?!
Василиса буквально ворвалась в больницу. тяжёлые двери распахнулись перед ней с таким грохотом, что несколько человек в холле обернулись. каблуки звонко застучали по кафельному полу. кто-то из медсестёр возмущённо окликнул её вслед, кто-то попытался остановить, но она уже неслась дальше. слишком быстро. слишком отчаянно. будто если она остановится хоть на секунду — случится что-то непоправимое.
— девушка, нельзя туда!
— подождите!
— где он?! — сорвалось у неё почти криком.
перед глазами всё плыло. люди. белые халаты. яркий свет ламп. коридоры. чьи-то голоса. а потом кто-то крепко взял её за плечи.
— тише-тише... спокойно...
Саша. Василиса тут же вцепилась в лацканы его пальто. так отчаянно, будто он был единственным, что удерживало её сейчас на ногах.
— как?! где?! что случилось?! Саша!
слова путались. застревали в горле. воздуха не хватало.
— всё нормально. слышишь меня? всё нормально. — говорил он быстро, хотя сам выглядел так, будто постарел лет на пять за последний час. — его оперируют сейчас.
оперируют. это слово оказалось ещё страшнее. оперируют. значит, всё серьёзно. значит, всё действительно произошло. не шутка. не ошибка. не дурной сон. настоящее. ужасающе настоящее.
Василиса почувствовала, как холодеют пальцы.
— как так, Саш?..
голос предательски дрогнул.
Саша отвёл взгляд. на мгновение. будто сам до сих пор не мог поверить.
— из машины вышел. там и налетели.
он тяжело выдохнул.
— в живот ударили.
у Василисы перехватило дыхание. сердце будто сорвалось куда-то вниз. а в голове мгновенно начали рождаться самые страшные мысли. а вдруг потерял слишком много крови? а вдруг врачи не справятся? а вдруг... нет. нет. нет. она резко зажмурилась. но мысли продолжали лезть одна за другой. навязчивые. страшные. невыносимые.
Василиса всхлипнула и прижалась к брату. Саша сразу обнял её. крепко. почти по-отцовски. и сам незаметно прикрыл глаза. потому что внутри у него всё дрожало ничуть не меньше.
слишком неожиданно. слишком нелепо. слишком быстро всё произошло.
они приехали на встречу, как приезжали десятки раз до этого. спокойно. уверенно. без лишних мыслей. люди были свои. проверенные. с теми, с кем уже работали. с кем делили деньги. решали вопросы. ссорились. мирились. обычная деловая встреча. ничего не предвещало беды.
Витя первым выбрался из машины. захлопнул дверь. поправил воротник пальто. сунул руки в карманы. сделал несколько шагов вперёд своей привычной уверенной походкой. той самой. пчёлкинской. словно весь мир принадлежал ему. мменно в этот момент Космос вдруг нахмурился. что-то мелькнуло на краю зрения. какая-то неправильная суета. лишнее движение. чужая фигура.
— не понял... — резко бросил он.
а дальше всё произошло слишком быстро. кто-то подскочил. кто-то толкнул. кто-то рванул обратно.
— Пчёла! — крикнул Фил.
но даже этот окрик опоздал. на долю секунды. на одно мгновение. на тот самый миг, который потом невозможно вернуть. началась суматоха. крики. топот. чьи-то команды. их ребята уже ринулись следом за нападавшими.
Космос что-то орал. Саша бросился вперёд. а Витя вдруг понял, что падает.
мир вокруг начал расплываться. звуки становились глухими. будто кто-то убавил громкость. он опустился на колени. копытался вдохнуть. и первой мыслью была вовсе не боль. не страх. не злость. не месть. перед глазами неожиданно всплыла Василиса. утренняя. смешная. с растрёпанными волосами. с её дурацкой песней, которую она напевала, прыгая по кровати. с её смехом. с её глазами. с её привычкой поправлять ему воротник перед уходом.
Васёна...
он ведь обещал вернуться сегодня пораньше. обещал. хотел купить ей цветы по дороге домой. французский шарф у знакомого коммерса, который она недавно рассматривала в витрине.
хотел увидеть её улыбку. услышать её голос. обнять. вернуться домой. потому что домом давно уже стала не квартира на Кудринской. домом стала она.
и именно тогда Вите стало страшно. не за себя. за неё. котому что если с ним что-то случится... она будет плакать. а этого он не хотел больше всего на свете. никогда. ни при каких обстоятельствах. и потому цеплялся за сознание. за каждую секунду. за каждую мысль. за единственное желание: вернуться. к ней.
сколько прошло времени, Василиса уже не понимала. полчаса? час? два? ольницы вообще умели издеваться над ощущением времени. здесь минуты тянулись, как часы, а часы — как целая жизнь.
на самом деле с того момента, как Витю увезли в операционную, прошло чуть больше полутора часов. для ножевого ранения в живот это было одновременно и много, и мало. сначала врачи остановили кровотечение. потом искали повреждения внутренних органов. потом ушивали то, что можно было спасти. такие операции редко бывали простыми. особенно когда пациента привозят уже потерявшим кровь.
но если операция длилась так долго — это значило и другое. он был жив. мёртвых не оперируют полтора часа. эта мысль держала Василису на плаву. только она всё равно тонула.
сидела в жёстком пластиковом кресле, будто приклеенная к нему. бледная настолько, что казалась частью этой больницы. такой же белой, как стены. как потолок. как холодный свет ламп. пальцы дрожали. она сцепила их между собой до боли. потом разжала. потом снова сцепила.
сердце то колотилось где-то в горле, то будто вовсе переставало биться. перед глазами раз за разом возникал Витя. утренний. смешной. с мокрыми после её выходки волосами.
— Белова, твою мать...
и смеётся. и щекочет её. и смотрит так, будто она — самое лучшее, что случилось с ним за всю жизнь. а сейчас его режут хирурги. где-то за этими дверями. сейчас. в эту секунду. и от одной этой мысли хотелось выть.
Василиса зажмурилась. нет. нет. нет. с ним всё будет хорошо. обязательно будет. он сильный. он упрямый. он столько раз выкручивался из всякого дерьма. он обещал вечером проверить её знания. обещал приехать домой. домой. к ней.
губы предательски задрожали. Василиса резко прикусила их изнутри. до металлического привкуса крови. только бы не разреветься опять. только бы не сорваться. только бы дождаться врача.
в коридоре стало тихо. Саша, Космос и Валера наконец вышли покурить(и, вероятно, обсудить дальнейшие действия, которые Василие знать необязательно). даже их тяжёлое присутствие сейчас исчезло. и Белова осталась одна. совсем одна.
телефон завибрировал неожиданно. звонок. незнакомый номер. она даже не посмотрела на экран. механически поднесла трубку к уху. голос был сиплым. сломанным слезами.
— слушаю...
ответ прозвучал мгновенно. будто человек на другом конце ждал именно этого.
— слушай, слушай.
Василиса замерла. ледяная волна прокатилась по позвоночнику. этот голос невозможно было перепутать. хриплый. ленивый. с лёгкой усмешкой в каждом слове. Кащей.
— как там Витя? — почти весело поинтересовался он. — держится ещё?
мир остановился. на секунду. на две. на три. а потом всё внутри оборвалось. не страх даже. что-то хуже. осознание. чудовищное. холодное. окончательное. он. это был он. Василиса вдруг почувствовала, как леденеют пальцы. как немеет лицо. как воздух перестаёт попадать в лёгкие.
— ты...
только это и смогла выдавить она. словно язык перестал слушаться. словно весь словарный запас исчез разом.
на том конце коротко хмыкнули. довольно.
— я.
и это спокойствие в его голосе было страшнее любого крика. потому что он не нервничал. не оправдывался. не скрывался. он наслаждался. наслаждался каждым её вдохом. каждой секундой её ужаса. каждой слезой.
— я ведь предупреждал тебя, царевна.
Василиса стиснула телефон так сильно, что побелели костяшки.
Кащей продолжал мягко. почти ласково. будто рассказывал сказку ребёнку.
— а ты не поверила.
у неё пересохло во рту. перед глазами вдруг вспыхнул тот ресторан. его пальцы на её запястье. его улыбка. его голос: "будут страдать все вокруг." господи. он не блефовал. он действительно не блефовал.
— если выкарабкается твой Ромео... — протянул Кащей. — я всё равно его прикончу.
у Василисы внутри что-то рухнуло. окончательно. с треском. с грохотом. так рушатся дома. так рушится вера в безопасность. так рушится весь привычный мир.
— если ты, конечно, сделаешь неправильный выбор.
он говорил это почти с удовольствием. будто обсуждал погоду. будто речь шла не о человеческой жизни. не о Вите. не о её Вите.
— всё в твоих руках, красавишна.
тишина. щелчок. гудки. он отключился.
а Василиса ещё несколько секунд продолжала держать телефон возле уха. неподвижно. будто надеялась, что сейчас всё отменится. что сейчас он снова позвонит и скажет, что это шутка. что это какой-то бред. что этого не происходит. но ничего не происходило. только больничный коридор оставался таким же холодным. лампы всё так же гудели под потолком. а где-то за дверями операционной врачи продолжали бороться за жизнь человека, которого она любила больше всего на свете.
и впервые с того вечера в ресторане Василиса Белова по-настоящему испугалась Кащея. не как бандита. ее как навязчивого поклонника. не как опасного человека. нет. она вдруг поняла страшную вещь. Кащей оказался именно тем, кем называл себя сам. беспощадным. и если раньше его угрозы казались безумным бредом отвергнутого мужчины, то теперь этот бред лежал на операционном столе с ножевой раной в животе. и дышал только потому, что врачи ещё не сдались.
операция длилась мучительно долго. для Василисы — вечность. для врачей — несколько напряжённых часов, в которых не было ни одной лишней секунды.
ножевое ранение в живот вообще редко бывает «простым». слишком много сосудов, слишком много органов, слишком много вариантов того, что может пойти не так. пока хирурги работали за закрытыми дверями операционной, они буквально шаг за шагом проверяли последствия удара: искали источник кровотечения, останавливали потерю крови, оценивали повреждения внутренних органов.
Пчёлкину повезло. ао-настоящему повезло. лезвие прошло опасно близко к печени и крупным сосудам брюшной полости. ещё немного в сторону — и разговор шёл бы уже совсем другой. но даже так крови он потерял много. очень много. именно поэтому операция затянулась. именно поэтому никто из врачей не спешил выходить раньше времени с обнадёживающими словами.
потому что сначала нужно было убедиться, что организм выдержал. что кровотечение остановлено. что сердце работает стабильно. что давление больше не падает. что пациент не уходит из рук врачей.
Василиса сидела в кресле и смотрела в одну точку. она уже не плакала. слёз будто просто не осталось. только губы были искусаны почти до крови. только руки дрожали. только сердце продолжало болезненно сжиматься где-то под рёбрами каждый раз, когда открывалась дверь отделения.
каждый раз ей казалось: сейчас. сейчас выйдут. сейчас скажут. хорошее. или плохое. любое. лишь бы уже не это ожидание.
когда двери операционного блока наконец открылись, Василиса сперва даже не поняла. просто увидела мужчину в хирургическом халате. уставшего. с осунувшимся лицом. с проседью на висках. снятая маска висела на шее. доктор медленно провёл ладонью по лицу и только потом поднял взгляд.
Белова вскочила так резко, что кресло жалобно скрипнуло.
— жив?! — выдохнула она.
кажется, даже не спросила. выкрикнула. почти взмолилась.
врач устало улыбнулся. подошёл ближе и мягко взял её за плечи.
— жив. жив, девушка.
у Василисы подкосились ноги. буквально. она едва устояла.
— ваш жених, — продолжил врач, — в рубашке родился.
Белова нервно усмехнулась сквозь подступающие слёзы. жених. какое хорошее слово. лишь бы живой. только живой.
— крови потерял много, — серьёзнее добавил доктор. — очень много. нож прошёл совсем рядом с печенью и крупными сосудами. ещё немного – и ситуация была бы гораздо тяжелее.
он покачал головой. словно сам до конца не верил в удачу пациента.
— но организм крепкий. молодой. вытащили.
вытащили. всего одно слово. а у Василисы от него защипало глаза так сильно, что она отвернулась на секунду. потому что ещё чуть-чуть — и снова разрыдается. только теперь уже от облегчения. и одновременно её прошила другая мысль. жуткая. тяжёлая. он ведь оказался здесь из-за неё. из-за неё. из-за того звонка. из-за Кащея. из-за её молчания. и от этого становилось почти физически больно.
— а к нему можно? — быстро спросила она, будто боялась, что врач сейчас исчезнет.
доктор задумался на мгновение.
— ненадолго.
Василиса выдохнула.
— только он ещё под препаратами. слабый. может снова уснуть. может путаться в словах. это нормально.
она быстро закивала. да хоть молча. хоть спящим. хоть без сознания. только бы увидеть. только бы убедиться своими глазами. что он действительно жив.
доктор чуть улыбнулся.
— медсестра вас проводит.
и впервые за весь этот бесконечный вечер Василисе показалось, что она снова может дышать. хотя бы понемногу. хотя бы через боль. хотя бы через слёзы. но дышать. потому что её Витя был жив. и сейчас это было единственное, что имело значение.
Белова влетела в палату так стремительно, словно за ней гналось само время, и одновременно так осторожно, будто одно неловкое движение могло причинить ему боль.
дверь бесшумно закрылась за спиной. и всё. весь мир вдруг сузился до одной больничной койки. до одного человека. до Вити Пчёлкина.
он лежал неподвижно. слишком неподвижно. больничный свет делал его лицо почти белым, лишённым привычного золотистого оттенка. под глазами залегли тени. губы потеряли цвет. даже всегда растрёпанные волосы сейчас лежали непривычно спокойно.
и впервые за всё время, что она его знала, он выглядел беззащитным. не дерзким. не смешливым. не уверенным. не тем человеком, который мог одной усмешкой поставить на место половину Москвы. просто человеком. раненым человеком.
и от этого зрелища чувство вины ударило в грудь Василисы с такой силой, что на мгновение стало трудно дышать. она медленно подошла ближе. чловно боялась. не его. а того, что увидит. того, что это окажется правдой. что он действительно лежит здесь. из-за неё. из-за Кащея. из-за её молчания. из-за её глупой уверенности, что всё само рассосётся.
Василиса осторожно опустилась на стул рядом с кроватью. взяла его руку. тёплую. живую. и только тогда внутри что-то едва заметно дрогнуло. живой. он живой. пальцы её медленно скользнули по его ладони. раз. другой. третий. будто она заново убеждалась в том, что он здесь. что это не сон. не кошмар. не какая-то чудовищная ошибка.
всхлип уже подступал к горлу. она стиснула зубы. нет. не сейчас. не при нём. но слёзы всё равно предательски жгли глаза.
и вдруг Витя едва заметно нахмурился. совсем чуть-чуть. словно почувствовал её присутствие даже сквозь тяжёлый лекарственный сон. ресницы дрогнули. губы едва шевельнулись.
— Васёна...
тихо. почти неслышно. но для неё этот слабый шёпот прозвучал громче любого крика. сердце болезненно сжалось.
— я здесь, Витенька... рядом... — прошептала она.
и в тот же миг его губы дрогнули в слабой улыбке. такой знакомой. такой родной.
он медленно открыл глаза. мутные после наркоза. уставшие. но всё равно живые. и смотрели они только на неё. как всегда. словно никого другого в мире не существовало. несколько секунд он просто разглядывал её лицо. будто проверял. настоящая. не приснилась. не померещилась. потом уголок губ чуть приподнялся.
— и чего ревём тогда?.. — прохрипел он. голос был слабым. надломленным. слова давались ему тяжело. но интонация оставалась всё той же. его. пчёлкинской. с этой вечной попыткой сначала рассмешить, а потом уже думать о себе.
и вот тогда Василиса сломалась. окончательно. прижала их сплетённые ладони к лицу. закрыла глаза. и всхлипнула. глухо. беспомощно. по-детски. так плачут не от боли. так плачут от страха, который наконец отпустил. и от вины, которая никуда уходить не собиралась.
— эй... — едва слышно позвал Витя.
она покачала головой. не в силах говорить. потому что если сейчас начнёт — расскажет всё. про звонок. про Кащея. про угрозы. про то, что именно она должна была сказать раньше. ято должна была предупредить. что должна была...
— Васён...
он слабо сжал её пальцы. совсем чуть-чуть. сил почти не осталось. но этого прикосновения оказалось достаточно. она подняла на него мокрые глаза.
Пчёлкин смотрел долго. внимательно. и вдруг нахмурился.
— ты чего себя накручиваешь?
она замерла. потому что он попал прямо в цель. как всегда. будто видел её насквозь.
— не надо... — выдохнул он.
каждое слово давалось ему через силу.
— слышишь?..
у неё снова защипало глаза. он лежал после операции. с трубками. под обезболивающими. едва мог говорить. и всё равно переживал не за себя. за неё. как будто это не ему только что собирали по кускам живот в операционной.
— прости меня... — сорвалось с её губ.
Виктор непонимающе моргнул.
— за что?..
и это прозвучало так искренне, что Василисе захотелось заплакать ещё сильнее. потому что он действительно не понимал. не видел её вины. не искал виноватых. не обвинял. не знал. только смотрел на неё так, будто единственной его проблемой сейчас были её слёзы.
— Васёна...
он медленно поднял руку. с трудом. будто она весила целую тонну. коснулся её щеки. погладил большим пальцем.
— не плачь...
тихо. почти шёпотом.
— я ж обещал... что домой вернусь...
и улыбнулся. слабо. устало. но так по-витиному, что у Василисы окончательно задрожали губы. потому что в этот момент она поняла одну, что могла потерять его. по-настоящему. навсегда.
и от одной этой мысли внутри всё холодело. поэтому она просто наклонилась ближе. осторожно. почти невесомо поцеловала его в лоб. и впервые за несколько часов позволила себе поверить: он жив. он рядом. и пока он рядом — мир ещё не рухнул окончательно.
— ну ты чего, хорошая моя?.. — снова слабо заговорил он. — испугалась?
Василиса лишь кивнула. да. испугалась. до дрожи в коленях. до онемения пальцев. до ощущения, будто кто-то вырвал сердце из груди и всё это время держал его где-то отдельно, не позволяя сделать полноценный вдох. но плакала она не только поэтому. именно это Витя знать был не должен.
— ну я ж живой, Васёнка...
он едва заметно потянул её к себе. сил у него почти не осталось, однако даже сейчас, после операции, под капельницами, под действием обезболивающих, он думал не о себе. о ней. всегда о ней. и рад был не тому, что выжил. а тому, что мог быть рядом с ней.
Василиса осторожно опустила голову ему на грудь, стараясь не причинить боли. под щекой билось сердце. тихо. размеренно. живое. и от этого становилось одновременно легче и ещё страшнее. аотому что теперь она знала цену этому стуку. одно движение ножа. одно мгновение. и его могло уже не быть.
Витя зарылся носом в её волосы. усталость тянула его обратно в сон. каждое слово давалось тяжело.
— я ж тебя ещё в ЗАГС не сводил... — пробормотал он.
слабо усмехнулся.
— дом не построил...
пауза.
— дерево не посадил...
ещё одна.
— сына не родил...
даже сейчас умудрился пошутить.
Василиса тихо всхлипнула.
а Витя продолжал бормотать уже почти бессвязно:
— кухню тебе нормальную обещал...
— собаку хотела какую-то лохматую...
— на море ещё не свозил...
— и вообще...
голос становился всё тише. всё соннее.
— я тебе ещё кольцо нормальное не купил...
он нахмурился во сне. будто вспомнил что-то очень важное.
— белое только не бери... тебе ж золото идёт...
и почти сразу провалился глубже в дремоту. смешной. невозможный. любимый. даже сейчас он думал о том, какие серьги ей подходят. через несколько минут дыхание его окончательно выровнялось. ресницы перестали подрагивать. он уснул.
Василиса подняла голову и осторожно провела ладонью по его щеке. тёплой. живой. Витя инстинктивно повернул голову вслед за её рукой и чуть заметно потёрся о ладонь сквозь сон. как большой уставший кот.
— не уходи... — едва слышно пробормотал он.
у Василисы снова защипало глаза.
— не уйду... — шёпотом ответила она. — я здесь. я с тобой.
и в этот момент поняла совершенно точно: сегодня она останется рядом. всю ночь. пусть на краю больничной койки. пусть без сна. пусть с затёкшей спиной и красными глазами. она останется.
за окном медленно кружил первый снег. крупный. тяжёлый. настоящий. он ложился на подоконники, на больничный двор, на голые ветви деревьев. а Василиса сидела возле койки и смотрела на Витю.
как чувствует себя человек, из-за которого любимый оказался между жизнью и смертью? наверное, именно так. будто внутри поселилось что-то мерзкое и холодное. будто собственная кожа вдруг стала чужой. будто каждый вдох приходится заслуживать. ведь если бы не она... если бы не тот ресторан. не те угрозы. не её молчание. разве лежал бы сейчас Витя здесь? разве белела бы его кожа под больничным светом? разве торчали бы из его руки иглы капельниц?
она смотрела на него и чувствовала, как вина медленно затапливает изнутри. глухо. тяжело. безжалостно. потому что правда была очевидна. Кащей не обманул. он предупреждал. а она не поверила. посчитала всё пьяным бредом. безумной ревностью. пустыми угрозами взрослого мужчины, который просто не умеет достойно принимать отказ.
и теперь Витя лежал здесь. живой. только чудом живой.
Василиса закрыла глаза. сказать Саше? рассказать всё? первую и последующие встречи. каждое слово. каждую угрозу. каждый звонок. каждый взгляд Кащея. сказать.
и тогда что? она слишком хорошо знала ответ. Саша не станет разговаривать. Космос не станет разговаривать. Валера тем более. в их мире такие вещи не обсуждали за столом. не решали через адвокатов. не разбирали на семейных советах. в их мире за кровь отвечали кровью. особенно среди людей, которые давно привыкли жить по своим законам.
один удар ножом легко превращался в цепочку смертей. сегодня ранили одного. завтра исчезнет другой. потом сгорят чьи-то машины. потом начнут стрелять. потом кто-нибудь не вернётся домой. а дальше уже никто не вспомнит, с чего всё началось. останется только счёт. счёт убитых. и бесконечная ненависть.
Василиса слишком часто слышала подобные истории. слишком часто видела женщин, которые ждали мужчин с очередных встреч. слишком часто слышала фразу:
"надо ответить."
ответить. потом ещё ответить. и ещё. пока вокруг не останутся одни могилы. нет. она не могла этого допустить. не могла смотреть, как из-за неё начнётся война. потому что тогда под удар попадёт уже не только Витя. Саша. Космос. Валера. все. абсолютно все.
а Кащей именно этого и добивался. чтобы страх управлял её решениями. чтобы она сама столкнула людей друг с другом. чтобы выбирала между любимыми. поэтому она молчала. сидела возле больничной койки. держала Витю за руку. и принимала, возможно, самое тяжёлое решение в своей жизни. никому ничего не говорить. пока. хотя бы пока он не поправится. пока снова не сможет улыбаться своей дурацкой улыбкой. пока не начнёт спорить с врачами. пока не поднимется с этой проклятой кровати. пока его сердце будет спокойно биться под её ладонью.
а дальше... о дальнейшем она боялась думать. потому что за окном шёл первый снег. а вместе с ним в их жизнь уже пришла беда, которую остановить одной любовью было невозможно.
***
— ты сука! — Белова словно сорвалась с цепи.
она налетела на Кащея прежде, чем сама успела осознать, что делает.
— мразь! мразь! мразь!..
кулаки один за другим врезались ему в грудь. больно, зло, отчаянно. не как у женщины, решившей устроить сцену. как у человека, которого наконец сломали.
утро только занималось. серый декабрьский рассвет медленно разливался между домами, окрашивая снег грязноватым светом. где-то совсем рядом стояла больница. там, за стенами, под охраной людей «Бригады» лежал Витя. живой. пока живой.
а Василиса, не сомкнувшая глаз за всю ночь, сейчас стояла посреди узкого проулка и вкладывала в каждый удар весь свой страх, всю свою вину и всю ненависть.
— я тебя ненавижу! — почти захлёбывалась она. — ненавижу, слышишь?!
Кащей не двигался. только смотрел сверху вниз. принимал удары. терпел каблуки, которыми она наступала ему на ноги. терпел её ярость. будто позволял выплеснуться.
стоял, сунув руки в карманы пальто, и принимал удары так, будто они его забавляли. это бесило ещё сильнее.
— гнида!
замах получился неожиданно сильным. кулак летел прямо ему в переносицу. и только тогда Кащей перехватил её запястье. мгновенно. жёстко. одним движением. будто она была ребёнком.
— остынь.
голос прозвучал ровно. без злости. от этого стало только страшнее.
— да пошёл ты! — рванулась Василиса. — ты просто тварь, Кащей! самая настоящая тварь! ну не дала я тебе! не дала! зачем его трогать?!
она снова попыталась вырваться. безуспешно.
— сволочь ты... господи, какая же ты сволочь...
лицо её перекосило от слёз.
что-то дрогнуло в его взгляде. не боль. не обида. раздражение. Кащей вдруг дёрнул её на себя. одним движением. так резко, что Белова ахнула. спина ударилась о его грудь. запястья оказались зажаты.
— заткнись.
теперь голос стал холоднее. живее. опаснее. он наклонился к её уху.
— я тебя предупреждал, царевна.
от его дыхания по коже побежали мурашки отвращения.
— не дам я жизни никому, если ты правильный выбор не сделаешь.
Кащей усмехнулся. тихо. почти ласково.
— а это...
пауза.
— это было просто напоминание.
— в жопу засунь себе своё напоминание!я сказала тебе, что не буду с тобой!
— да?
он хмыкнул. и в следующее мгновение Василиса почувствовала холод металла у виска. мир словно остановился. медленно, очень медленно она скосила взгляд. пистолет. настоящий. чёрный. тяжёлый. и совершенно спокойный в его руке. сердце пропустило удар. потом ещё один.
— будешь, — произнёс Кащей почти шёпотом. — как миленькая будешь.
он говорил тихо. но каждое слово било сильнее пощёчины.
— я тебе ещё раз повторю, чтоб дошло наконец.
ствол чуть сильнее коснулся её виска.
— я уберу Витеньку.
усмехнулся.
— Сашеньку.
пауза.
— Валерку.
ещё одна.
— Космоса.
Белова перестала дышать.
— всех уберу, царевна.
спокойно. буднично. словно перечислял покупки на рынке.
— никого тебе не оставлю.
и вдруг голос его стал совсем мягким. таким, каким он разговаривал с ней раньше. таким, которому она когда-то верила.
— а потом ты сама ко мне прибежишь.
Василису затошнило. от его слов. от его голоса. от самой себя. господи. как она вообще могла когда-то считать его хорошим человеком? как могла сидеть с ним за одним столом? принимать подарки? смеяться над его шутками? верить, что всё ограничится дорогими безделушками и её вежливым «спасибо»?
маска спала. окончательно. бесповоротно. перед ней стоял не обаятельный бандит. не богатый покровитель. не сложный человек с тяжёлым характером. перед ней стоял хищник. и только теперь она увидела его настоящего. Кащей. самый настоящий Кащей. а она... она действительно оказалась его пленницей, Василисой.
— стреляй.
слова прозвучали неожиданно спокойно. даже для неё самой.
Кащей слегка приподнял бровь.
— чего?
— стреляй.
Белова смотрела прямо перед собой. куда-то в серое декабрьское небо.
— ну давай.
голос дрогнул. совсем чуть-чуть.
— чего замер, гандон?
и вдруг поняла. она правда не боится. не сейчас. если её смерть остановит это безумие. если после неё он не тронет Сашу. не тронет Витю. не тронет друзей и маму. пусть. пусть стреляет.
— не-а.
Кащей усмехнулся. медленно покачал головой.
— нет, царевна.
он даже убрал пистолет от её виска. будто разговор стал совсем дружеским.
— не так легко.
в голосе его появилась почти весёлая нотка.
— по-твоему больше не будет.
он склонил голову набок, разглядывая её. как красивую вещь. как добычу.
— ты всё сказку читала неправильно.
улыбка его стала шире.
— Кащей тут я.
пауза.
— и сказка моя.
он провёл пальцами по её подбородку.
Белова дёрнулась. с отвращением.
— а мораль такова, царевна,
глаза его потемнели.
— за всё приходится платить.
рано или поздно. всегда. он приблизился ещё немного.
— и цена у тебя получилась дорогая.
очень дорогая. снова усмехнулся.
— но я добрый сегодня.
поэтому даю выбор. Кащей смотрел ей прямо в глаза. не мигая.
— или ты остаёшься у меня.
— никогда.
— останешься.
он сказал это так уверенно, словно вопрос уже был решён.
— увезу тебя с собой. подальше. где никто искать не будет. где Витенька твой не найдёт. где Сашенька не спасёт.
— пошёл к чёрту.
— прочитаешь «Домострой».
он усмехнулся.
— научишься мужа слушаться. научишься молчать. будешь для меня послушной, ты, красавицей-женой.
только теперь Василиса поняла, что он говорил всё это не для того, чтобы напугать. не для того, чтобы унизить. не для того, чтобы произвести впечатление.
он говорил это потому, что действительно так думал. потому что в его голове это уже произошло. и именно это было страшнее всего.
— короче так...
Кащей легко развернул её к себе лицом. без грубости. без рывка. будто они стояли не в промозглом проулке после покушения на её любимого человека, а где-нибудь на светском приёме, обсуждая очередную пустяковую сделку.
его ладони легли ей на плечи. тяжёлые. уверенные. собственнические.
Василису передёрнуло. но вырваться она уже не пыталась. смотрела на него и больше не видела в нём человека. только опасность. голую. холодную. живую.
— ты девочка умная, — спокойно продолжил он. без усмешки. без издёвки. оттого звучало ещё страшнее. — всегда была умная.
он чуть склонил голову набок, внимательно изучая её лицо. заплаканное. бледное. измученное бессонной ночью. и, кажется, остался доволен увиденным.
— поэтому знаю, что выбор сделаешь правильный.
Василиса ничего не ответила. не потому что боялась. слова закончились. все. до единого. осталась только ненависть. густая. тяжёлая. почти осязаемая.
— после Нового года увидимся, царевна.
Кащей говорил так, будто уже назначал дату давно решённой встречи. будто никакого отказа существовать не могло.
— и тогда ты мне скажешь свой ответ.
он слегка сжал её плечи. не больно. но достаточно, чтобы она почувствовала силу его пальцев.
— либо оставляем всех живыми.
пауза.
— счастливыми.
ещё одна.
— а тебя в золотишке рядом со мной.
губы его тронула едва заметная улыбка.
— будешь жить как королева. что угодно получишь. всё, что захочешь.
он смотрел ей прямо в глаза.
и Василисе казалось, что её сейчас стошнит. потому что она наконец поняла. он правда считал это подарком. не угрозу. не шантаж. не плен. подарок.
— либо...
голос его стал совсем тихим.
— не оставляем никого.
между ними повисла тишина. тяжёлая. мёртвая. такая, что слышно было, как где-то далеко проезжает машина. как ветер гоняет по асфальту сухой снег. как собственное сердце бьётся где-то в горле.
Кащей отпустил её плечи. сделал шаг назад. окинул взглядом с головы до ног. будто уже прощался. на время.
— подумай хорошо, царевна.
и вдруг добавил совсем спокойно:
— времени у тебя достаточно.
после чего развернулся. просто развернулся и пошёл прочь. без театральности. без угроз напоследок. без лишних слов. словно разговор был окончен. словно решение уже принято.
чёрный «Крузак» стоял у обочины, покрытый тонким слоем ночного инея. Кащей подошёл к машине неторопливо, засунув руки в карманы пальто. высокий. спокойный. уверенный. ни разу не обернулся. даже не посмотрел назад. будто точно знал - Василиса всё ещё стоит там, где он её оставил. будто точно знал, что его слова достигли цели.
дверца машины хлопнула. двигатель негромко зарычал. фары прорезали серый утренний сумрак. и через несколько секунд внедорожник растворился за поворотом.
только тогда Василиса поняла, что всё это время почти не дышала. ноги вдруг стали ватными. колени предательски подогнулись. она медленно опустилась на занесённую снегом скамейку у стены какого-то старого дома. и впервые за весь этот разговор её по-настоящему накрыл страх. не за себя. за себя она перестала бояться ещё тогда, когда сказала ему: «стреляй». страшно было за других. за Витю. за Сашу. за всех, кого она любила. потому что впервые за всё время угрозы Кащея перестали быть словами. они уже лежали сейчас на больничной койке под капельницей. они уже были зашиты хирургическими нитками. они уже пахли кровью, антисептиком и больничными коридорами.
и от этого становилось по-настоящему холодно. даже несмотря на то, что снег наконец пошёл по-настоящему. крупный. медленный. первый декабрьский снег. а Василисе казалось, будто вместе с ним на её плечи опускается что-то гораздо тяжелее зимы.
Белова сама не заметила, как оказалась у небольшого продуктового магазина, только-только открывшего двери для первых покупателей. ноги привели её туда сами. голова была занята совсем другим. мысли путались. сердце болело. а руки машинально складывали в корзинку первое, что попадалось на глаза. мандарины. апельсины. яблоки. какие-то йогурты. минеральную воду. что-то ещё. лишь бы не думать. лишь бы хоть на несколько минут заглушить голос в собственной голове. тот самый голос, который без остановки повторял одно и то же. это из-за тебя.
из-за тебя.
из-за тебя.
через полчаса она уже поднималась по лестнице больницы. с пакетом в руках. с тяжестью в груди. с натянутой улыбкой на губах.
Витя не спал. лежал, чуть приподнявшись на подушках, и смотрел в окно, за которым медленно кружился первый снег. сегодня он выглядел лучше. совсем немного. но лучше. лицо всё ещё оставалось болезненно бледным. под глазами залегли тени. двигался он осторожно. словно любое лишнее движение причиняло боль. но глаза были живыми.
и когда дверь палаты тихо скрипнула, он сразу повернул голову. увидел её. и улыбнулся. так просто. так тепло. будто ничего страшного не произошло. будто не было операционной. не было крови. не было этой проклятой ночи.
и Василиса тоже улыбнулась. почти сразу. потому что невозможно было не ответить на эту улыбку.
— доброе утро, — тихо сказала она, подходя ближе. — как ты, родной мой?
пакеты легли на тумбочку. Витя скользнул по ним взглядом. потом снова посмотрел на неё. и усмехнулся.
— на тебя смотрю – и хорошо.
вот так просто. как умел только он. и у Василисы снова болезненно сжалось сердце.
ну почему? почему легче не становится? он жив. очнулся. пришёл в себя. врачи говорят, что опасность миновала. она должна была выдохнуть. должна была успокоиться. а вместо этого чувство вины только росло. разрасталось внутри. становилось тяжелее.
она вдруг вспомнила девяностый год. тот самый звонок. вспомнила, как сбрасывала трубку. как упрямо не хотела слушать. как убегала от него в свою обиду.
если бы тогда ответила... если бы тогда просто поговорила... если бы не пошла потом искать утешения по клубам... если бы не встретила Кащея...
если бы.
если бы.
если бы.
сколько же иногда может стоить одно неправильное решение.
— Витя...
голос предательски дрогнул. она сглотнула. но ком в горле никуда не делся.
— я тебя очень люблю.
Пчёлкин сразу нахмурился. не от слов. от её глаз. от её голоса. от того, как она это сказала. словно прощалась.
— ну ты чего, золотая моя?...
он сразу смягчился. протянул руку. потянул её к себе. осторожно. насколько позволяли силы.
— маленькая моя...
ладонь его скользнула по её волосам. медленно. ласково. как всегда.
слёзы всё-таки сорвались. одна. потом другая. упали на белую ткань больничной рубашки.
Витя растерянно усмехнулся. он действительно ничего не понимал. для него самое страшное уже закончилось. он проснулся. увидел её. значит, всё хорошо.
— Васёнка...
он прижался щекой к её виску.
— я ж здесь, слышишь? здесь. живой.
он говорил тихо. усталость всё ещё слышалась в каждом слове. но нежности в его голосе было столько, что становилось больно.
— я вообще за тебя больше переживал, чем за себя.
уголки его губ дрогнули.
— честно. я как представил, что ты одна останешься... — он слабо усмехнулся. — я там, по-моему, со смертью подрался.
— Витя...
— не, правда.
он чуть прикрыл глаза. улыбка стала совсем слабой.
— с косой этой... фак ей показал. потом ещё подрался. потом сказал, что мне нельзя. потому что дома Васёнка ждёт.
он говорил полушутя. по-своему. но каждое слово резало её сердце всё сильнее.
— за жизнь с тобой боролся, золотая моя. только за неё.
и Василисе захотелось закричать. потому что он даже сейчас думал о ней. не о себе. о ней. она судорожно сжала пальцами простыню. белую. хрустящую. почти до боли.
— прости...
Витя удивлённо моргнул.
— за что?
она отвела взгляд. не смогла смотреть ему в глаза.
— не уберегла.
на секунду в палате стало совсем тихо. потом Пчёлкин вдруг улыбнулся. тепло. устало. очень по-доброму. как улыбаются только самым любимым людям.
— да ты ж моя хорошая...
он осторожно приподнял её подбородок. заставляя снова посмотреть на себя.
— чего ты несёшь вообще?
голос его стал совсем мягким.
— не уберегла она...
он покачал головой. словно перед ним сидел ребёнок, сказавший какую-то глупость.
— Васён, я взрослый мужик. не мальчик. ты мне кто? телохранитель?
она невольно всхлипнула сквозь слёзы. а он улыбнулся ещё шире.
вот именно.
и прежде чем она успела что-то ответить, наклонился вперёд. слабо. очень осторожно. и поцеловал её. совсем недолго. почти невесомо. но даже сейчас в этом поцелуе оставался весь его характер. его упрямство. его любовь. его привычное: «моя».
и Василисе на секунду захотелось остановить время. ятобы он никогда не узнал правды. чтобы всегда смотрел на неё вот так. с любовью. с доверием. с абсолютной уверенностью, что она — самое лучшее, что случилось в его жизни.
потому что сама она в эту минуту чувствовала себя человеком, который этого доверия совершенно не заслуживает. и уж тем более не заслуживает его почти детской любви.
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️
И ЕЩЁ ОЧЕНЬ ЖДУ ВАШИХ КОММЕНТАРИЕВ!!
#КАЩЕЙМРАЗЬ