Солнце встало

«Быть любимым - это больше, чем быть богатым, ибо быть любимым означает быть счастливым.»
Клод Тилье

закат в тот вечер был какой-то особенно крымский — густой, тягучий, будто вино, которое сейчас лениво переливалось в бокалах. солнце медленно опускалось за море, окрашивая Ялту в мягкое золото и медь. тёплый ветер гулял по открытой веранде ресторана, приносил запах соли, жареного мяса, табака и цветущих где-то неподалёку южных деревьев. внизу шумела набережная: играла музыка, смеялись люди, кто-то спорил, кто-то торговался у ларьков с сувенирами. жизнь текла легко, шумно, счастливо.

а у Вити Пчёлкина в этот вечер вообще всё было до невозможности хорошо.

он сидел напротив Василисы, лениво развалившись на плетёном стуле, в расстёгнутой на пару пуговиц рубашке, с бокалом крымского вина в руке, и смотрел на неё с тем довольным спокойствием человека, который наконец получил то, чего хотел слишком долго.

Белова сидела напротив, подперев щёку ладонью. закатное солнце путалось в её волосах, золотило ресницы и отражалось в глазах так красиво, что Пчёлкин временами просто выпадал из разговора, засматриваясь.

— Филыч, Кос и Томка послезавтра уже в Москву рванут. — проговорил Витя, дожевав мясо и потянувшись за бокалом. — у Фила съёмки какие-то опять, плюс надо смотреть, что там с делами нашими. ну и Кос с ним поедет.

он сделал глоток вина и довольно прищурился. вино было хорошее — настоящее, терпкое, не та московская бурда, которую обычно разливали по ресторанам под видом элитного алкоголя.

— Санька с Олей ещё задержатся. — продолжил он. — Белый решил жену в Гурзуф свозить. медовый месяц, понимаешь ли.

Василиса тихо усмехнулась, лениво проводя пальцами по белоснежной скатерти.

— молодец какой. — протянула она с лёгкой улыбкой. — в Гурзуфе правда красиво. у меня знакомая там была... говорила, будто не Крым вовсе, а маленькая Италия. узкие улочки, виноград и инжир почти в каждом дворе, каменные лестницы, крыши красные...

— ну, в настоящую Италию мы с тобой тоже слетаем. — хмыкнул Пчёлкин. — да, малявочка?

он сказал это так уверенно, будто уже держал в кармане билеты. будто весь мир действительно был ему по плечу.

и Василиса почему-то безоговорочно ему верила. как верила всегда.

— обязательно. — мягко улыбнулась она. — а ты-то что делать будешь? все разъедутся: у Сашки медовый месяц, ребята в работу... а ты? филонишь?

Витя усмехнулся той самой своей хулиганистой улыбкой, от которой у Беловой внутри уже привычно что-то теплело. он потянулся через стол, накрыл её пальцы своей ладонью и лениво переплёл их.

— а мы отдыхаем, золотая моя. — довольно протянул он. — у меня, между прочим, курортный роман в самом разгаре.

Белова тихо рассмеялась, опуская взгляд.

и до чего же Пчёлкину нравилось её такой видеть. расслабленной, счастливой, тёплой. его.

тёплый ветер шевелил выбившиеся пряди её волос. где-то внизу играла живая музыка — старый шлягер про любовь, море и южные ночи. официанты носились между столиками, звенела посуда, кто-то громко смеялся за соседним столом, а Витя смотрел только на неё.

и в какой-то момент вдруг поймал себя на совершенно дурацкой мысли.

вот оно.

вот ради чего вообще стоило жить все эти годы. все драки, мутки, риски, бешеные деньги, ментовка, вечные разборки — всё это вдруг меркло рядом с одним этим вечером. с её ладонью в его руке. с закатным солнцем в её глазах. с тем, как она улыбается именно ему.

Пчёлкин медленно провёл большим пальцем по её коже и вдруг усмехнулся:

— слушай... а ведь я реально тебя когда-нибудь замуж утащу.

— Пчёлкин, ты неисправим. — фыркнула Василиса, хотя улыбка её стала только шире.

— а ты как хотела? — лениво отозвался он. — я ж человек серьёзный. если курортный роман – то с перспективой.

Белова снова тихо рассмеялась, качнув головой, отчего тонкие серьги едва заметно блеснули в золотистом свете заката. смех её был мягкий, довольный, почти ленивый — такой бывает только у по-настоящему счастливых людей.

— размечтался. — фыркнула она, прищурившись. но глаза её, конечно, выдавали с головой. светились так, что Пчёлкин, кажется, готов был прямо сейчас забыть и про ресторан, и про Ялту, и про весь остальной мир к чёртовой матери.

потому что если бы он в эту секунду действительно достал кольцо — не это дурацкое фиктивное, а настоящее — Василиса бы согласилась. сразу. не думая. хоть сегодня. хоть сейчас.

— я вообще-то замужем. — с деланной важностью напомнила она и подняла левую руку, демонстрируя кольца.

и только теперь сама будто вспомнила о них. тонкий золотой ободок на пальце неожиданно показался чем-то почти смешным на фоне всего, что между ними происходило последние дни. фиктивный брак, придуманный ради чужих разборок и выгоды, теперь выглядел особенно нелепо, когда напротив неё сидел Витя — настоящий. родной. тот самый, от которого сердце до сих пор сбивалось с ритма.

Пчёлкин медленно перевёл взгляд на её руку. потом — на неё. и вдруг усмехнулся. медленно. до боли знакомо.

— это ненадолго. — спокойно заявил он, делая глоток вина.

— ой, всё? — Василиса тихо засмеялась. — решил судьбы людские вершить?

— ага. — совершенно серьёзно кивнул Витя. — мне вообще твой этот фиктивный муж не нравится.

— твой лучший друг, между прочим. — усмехнулась Василиса, лениво поведя плечом. — ну так, к слову.

— друг, не друг... — протянул Пчёлкин с той самой ленивой интонацией, за которой всегда скрывалась либо ревность, либо очередная хулиганская мысль. — ходил там... красивый слишком.

Белова не выдержала и рассмеялась уже в голос.

лёгкий вечерний ветер тут же подхватил её смех, растрепал волосы, унёс куда-то за пределы открытой веранды — вниз, в шумную ялтинскую улицу, где звенела посуда, смеялись люди, играла музыка из соседнего ресторана и пахло южной ночью, морем, вином и нагретым за день камнем.

а Витя смотрел на неё. и улыбался так, как, наверное, никогда в жизни не улыбался никому. и который день уже убеждался, что слишком соскучился. по этому её смеху — звонкому, живому, совершенно обезоруживающему. по тому, как она щурится, когда смеётся слишком сильно. по привычке задумчиво крутить ножку бокала тонкими пальцами. по этим взглядам исподлобья, в которых всегда было чуть-чуть вызова и слишком много жизни. по её неизменному «дурак», сказанному с такой нежностью, что внутри у него всё переворачивалось к чёртовой матери.

и ведь странная штука выходила. Витя Пчёлкин всю жизнь был уверен, что любовь — это что-то шумное. нервное. с надрывом. быстрая. жаркая. почти случайная. наверное, потому что и себя он считал именно таким человеком. не пригодным для любви. для нормальной — точно. он слишком вспыльчивый, слишком резкий, слишком живущий одним днём. из тех, кто скорее полезет в драку, чем станет что-то спокойно объяснять. из тех, кому проще разбить кулак об стену, чем признаться, что внутри больно.

а оказалось... вот она. сидит напротив в лёгком платье, подсвеченная закатным солнцем так красиво, будто весь этот чёртов юг существует исключительно ради неё. смеётся над его идиотскими шутками. держит свои пальцы в его ладони. смотрит так, будто он и правда для неё целый мир.

и этого почему-то оказалось достаточно. достаточно, чтобы впервые за долгие годы внутри стало тихо. не пусто — именно тихо.

так тихо бывает только тогда, когда человек наконец приходит туда, куда всё это время бессознательно шёл.

вообще, Пчёлкин оказался до смешного романтичной натурой. и вот это Василису поражало едва ли не сильнее всего. она-то всю жизнь была уверена, что девчонки липнут к Вите исключительно из-за его невозможной улыбки, наглого взгляда и этой природной красоты, которая у некоторых мужчин просто как оружие — врождённое, бессовестное и абсолютно убойное. ну и, конечно, из-за его вечных шуточек, подмигиваний, умения разговаривать так, будто кроме тебя в мире никого нет.

а оказалось — Пчёлкин ещё и свидания устраивать умеет. причём не показушно. не как те московские мажоры, что таскают девиц в дорогие рестораны только ради того, чтобы официанты видели их золотые часы. нет. у Вити всё выходило как-то... по-настоящему. да, с роскошью. но ещё и с душой. с вниманием к мелочам. так, будто ему и правда важно, чтобы Василисе было хорошо. и это подкупало сильнее всего.

то он внезапно утащит её поздним вечером на пустынную набережную, где почти никого нет, кроме сонных фонарей, шума прибоя и редких музыкантов с гитарой. купит ей мороженое или пирожок у старушки в платке, а потом будет стоять рядом, курить и слушать, как она рассказывает какую-нибудь ерунду, глядя на море. а какой-то уличный музыкант как заиграет на расстроенной гитаре песни Цоя. И Витя, приобняв её за плечи, начнёт тихо подпевать — ужасно фальшиво, зато с такой душой, что Василиса будет смеяться до слёз.

то вдруг заявит:

— собирайся, малявочка. сейчас культурно обогащаться будем.

и повезёт её смотреть старое кино в летний ялтинский кинотеатр, где экран чуть рябит, стулья скрипят, пахнет табаком и дешёвым одеколоном, а сам Пчёлкин половину фильма вместо экрана смотрит на Белову, а во вторую половину лезет целоваться.

то неожиданно вытащит её на катер — небольшой, но красивый и новенький; с вечно матерящимся капитаном — и они будут кататься вдоль побережья, пока Витя, щурясь от солнца, рассказывает ей какую-то очередную полубандитскую историю из жизни.

— вот тут, между прочим, я бы мог жить. — заявлял он, развалившись на бортике. — дом бы себе отгрохал. большой, чтоб ты ходила вся такая красивая, командовала там.
— а ты? — смеялась Василиса.
— а я? а я б тобой любовался. работа тяжёлая вообще-то.

и ведь говорил с такой серьёзной физиономией, что Белова каждый раз начинала смеяться.

а однажды он вообще приволок её встречать рассвет на Ай-Петри. они поднимались туда почти ночью, сонные, замёрзшие, растрёпанные ветром. Василиса всю дорогу ворчала, что Пчёлкин — псих ненормальный и нормальные люди в такую рань спят. Витя только ржал и тащил её выше по тропинке, крепко держа за руку.

а потом они сидели на самом краю, закутавшись в его пиджак, и молча смотрели, как над горами медленно разливается свет.

и тогда Василиса вдруг поймала себя на совершенно неожиданной мысли.

счастье — оно ведь, оказывается, совсем не грандиозное. не в бриллиантах. не в дорогих ресторанах. не в громких обещаниях.

счастье — это когда Витя Пчёлкин среди ночи тащит тебя чёрт знает куда смотреть рассвет. когда ворчит, что ты опять без кофты. когда греет тебе руки своим дыханием. когда сидит рядом, касаясь коленом твоего колена, и смотрит на тебя так, будто ничего красивее в своей жизни не видел.

и от этого у Беловой внутри становилось как-то удивительно тихо. тихо и хорошо.

...Василиса тихо рассмеялась, качнув головой, и прядь волос тут же скользнула ей на щёку, подсвеченная мягким янтарём вечернего солнца. Пчёлкин притащил её на колесо обозрения.

где-то внизу шумела Ялта — звенели бокалы, доносилась музыка с набережной, перекликались люди, а здесь, на открытой веранде второго этажа, будто существовал совсем другой мир. тише. теплее. только для них двоих.

— ты романтик, Витя, — улыбнулась она, взглянув на него из-под ресниц.

Пчёлкин тут же довольно хмыкнул, словно только и ждал этого признания.

— а ты думала, я только морды бить умею? — лениво усмехнулся он, отпивая вина. — я, между прочим, личность многогранная. хочешь – серенады под окном. хочешь – танцы до утра. хочешь... — он прищурился с той самой хулиганской улыбкой, от которой у Беловой внутри всё предательски теплело, — завтра вертолёт организую. полетаем над побережьем, как буржуи.

Василиса тихо фыркнула, качнув головой.

— не надо. мы ещё на земле не всем надоели.

Витя коротко рассмеялся — низко, хрипловато, совершенно счастливо — и тут же притянул её ближе к себе. так естественно, будто она всегда должна была сидеть рядом, под его рукой, прижавшись плечом к его груди. тёплая ладонь легла ей на талию, согревая сквозь тонкую ткань платья. у Беловой руки вечно были холодные — даже в июльской Ялте, даже после дневной жары, — и Пчёлкин уже успел сделать из этого целую трагедию.

— снежинка ты моя, — пробормотал он с ласковой насмешкой, накрывая её пальцы своими. — как тебя вообще жизнь носит с такими руками?
— нормально носит, — усмехнулась Василиса. — это просто ты как батарея.
— потому что нервы, Васён. с тобой иначе нельзя. ну и.. так-то я сам по себе горячий мужчина.

она снова засмеялась — тихо, легко — и у Вити внутри что-то сладко перевернулось. он ведь правда уже почти забыл, каково это — просто сидеть рядом с ней вот так. без скандалов. без недосказанностей. без этой дурацкой войны между ними. просто смотреть, как вечерний ветер играет её волосами. слушать её смех. чувствовать, как она сама льнёт ближе. и Пчёлкин вдруг поймал себя на совершенно идиотской мысли: если бы ему сейчас предложили обменять всё — деньги, будущие дела, весь их будущий «красивый» бандитский мир — на вот этот вечер с Василисой, он бы даже не задумался.

потому что никакие рестораны, никакое крымское вино, никакие понты не стоили того, как она смотрела на него сейчас. с такой любовью, что у Вити внутри становилось почти страшно.

он ведь и правда мог для неё всё. абсолютно всё.

иногда они вообще никуда не ехали. просто брали вино, фрукты и поднимались вечером на пустынный пляж. ложились прямо на ещё тёплую после солнца гальку и болтали обо всём подряд. о Москве. о детстве. о будущем. о глупостях. о страхах.

и в такие моменты Василисе казалось, что счастье — оно, наверное, вот такое и есть. не громкое. а тихое. когда любимый человек рядом. когда его ладонь лениво поглаживает твои пальцы. когда южный ветер пахнет морем. и когда Витя Пчёлкин вдруг совершенно серьёзно говорит:

— слушай... а давай потом ещё в Симеиз сгоняем. мне сказали, там закаты охрененные.

и она улыбается, потому что прекрасно знает — дело вообще не в закатах.

Витя даже согласился ездить с ней по магазинам. и вот это уже было настоящим подвигом.

потому что Пчёлкин терпеть не мог всё, что было связано с покупками. он даже за продуктами ходил с таким лицом, будто его отправили не в гастроном, а минимум на каторгу. а тут — бутики, примерочные, бесконечные «Вить, ну как тебе?» и походы от одного магазина к другому под ялтинской жарой.

но, как выяснилось, ради Беловой Витя Пчёлкин готов был страдать героически.

хотя... если честно, страдал он недолго. потому что смотреть на Василису в такие моменты ему нравилось почти болезненно сильно.

она сразу становилась какой-то другой. более лёгкой. живой. почти девчонкой. с этим её азартом, с сияющими глазами, с привычкой крутиться перед зеркалом и потом вопросительно смотреть на него через отражение.

— ну? — щурилась она. — честно только.

и Витя, развалившись в кресле для «скучающих мужиков», снимал солнечные очки и с совершенно серьёзным видом оценивал.

— не. слишком коротко!
— а это?
— это вообще преступление. снимай.
— Вить!
— ну а чё? я ж тебе добра желаю.

Василиса закатывала глаза, смеялась, всё равно уходила переодеваться — и через минуту выходила уже в другом платье.

и Пчёлкин снова залипал. потому что Белова была красивая до какого-то совершенно несправедливого уровня. в лёгких платьях. в узких юбках. в белых блузках. в солнечных очках. да даже просто растрёпанная после примерочной — всё равно красивая.

а ещё ужасно довольная.

она нагружала его пакетами так, будто мстила за все годы мужского существования в целом, благодарно чмокала в губы и тут же тащила дальше.

— пошли, мне ещё каблуки нужны!

— Васён, ты решила меня убить? — ворчал Витя, перехватывая пакеты удобнее. — я вообще-то криминальный авторитет будущий, а не носильщик.

— одно другому не мешает.

и ведь шёл следом. ворчал. матерился вполголоса. но шёл.

а потом Белова, разумеется, добралась и до мужских костюмов. и тут уже страдать пришлось ему.

— нет, стой! — командовала она, поправляя на нём пиджак. — вот этот. господи, Пчёлкин, да ты в нём как из американского кино!

Витя смотрел на себя в зеркало, скептически хмыкал, но внутри, конечно, довольно расплывался.

— самый моднявый будешь в своём офисе, — с победной улыбкой заявила Василиса, всучив ему очередной пиджак.

но настоящий праздник для Пчёлкина начинался позже. когда Василиса невзначай сворачивала к магазинам нижнего белья. сначала она честно пыталась оставить его снаружи.

— сиди в машине.
— щас. разбежался.
— Витя!
— мне тоже интересно вообще-то. и моё мнение тут, кстати, вполне уместно!

и лучше бы консультантки действительно сразу уступали ему рабочее место. потому что Пчёлкин внезапно превращался в самого заинтересованного человека на всём побережье.

— не, это скучное.
— в смысле скучное?!
— ну вот так. ты у меня красивая. тебе красивое надо.
— а это?
— вот это... — Витя довольно щурился, явно фантазируя. — вот это уже разговор.

Василиса краснела, пихала его локтем в бок, называла извращугой, а он только ржал и продолжал выбирать так увлечённо, будто от этого зависела судьба государства.

и самое ужасное заключалось в том, что вкус у Пчёлкина действительно был.

— господи... — бормотала Белова, разглядывая очередной комплект. — ты откуда вообще это всё знаешь?
— опыт, Васёна. тяжёлая жизнь.
— дурак.
— зато твой. — тут же ухмылялся он.

и от этой его улыбки, от того, как он смотрел на неё — жадно, влюблённо, совершенно счастливо — у Василисы внутри снова всё таяло.

но и за все свои старания Пчёлкин, конечно, получал сполна. причём не только её бесценные взгляды — тёплые, влюблённые, совершенно обезоруживающие. не только тихое ласковое «Витя», от которого у него внутри каждый раз что-то предательски плавилось.

нет.

были ещё их ночи. долгие, жаркие ялтинские ночи, наполненные шумом моря за приоткрытым балконом, запахом её духов, смятыми простынями и этим невозможным ощущением — наконец-то она снова рядом. его. настоящая. живая.

и Василиса Белова сводила его с ума.

извивалась в его руках гибко, почти по-кошачьи, смотрела затуманенным взглядом прямо в душу, сама тянулась за поцелуями, сама оставляла мягкими губами следы у него на шее, а потом с каким-то тихим удовольствием рассматривала результат своих трудов.

и Пчёлкин от этого просто погибал.

особенно когда её тонкие пальцы скользили ему в волосы на затылке - уже прекрасно зная, что это действует на него хуже любого алкоголя.

но больше всего Вите нравились утра. потому что иногда он просыпался не от солнца, не от шума улицы и даже не от вечного ора чаек за окном. а от её поцелуев. ленивых. сонных. тёплых.

и когда Пчёлкин, ещё толком не открыв глаза, понимал, что Василиса сидит сверху, глядя на него с этой своей хитрой улыбкой, у него внутри моментально становилось слишком жарко.

— ух ты... — хрипло протянул он, тут же довольно заулыбавшись и положив ладони ей на бёдра. — вот это я понимаю доброе утро!

Белова тихо усмехнулась, чуть наклонив голову набок. волосы мягко рассыпались по её плечам и груди, подсвеченные утренним ялтинским солнцем.

— наслаждайся, Пчёлкин... пока можешь.
— это ещё что за угрозы? — лениво хмыкнул он, чуть сильнее притягивая её к себе. — я, Васён, всегда смогу. когда захочу.

она только фыркнула в ответ, но едва заметно поёрзала, и Витя сквозь зубы выдохнул, потому что от одного этого движения по телу уже прошлась горячая волна.

— ты специально, что ли?.. — пробормотал он, глядя на неё снизу вверх почти с восхищением.

Василиса смотрела с вызовом. и с желанием, которое даже не пыталась скрывать.

— а хочу я тебя, между прочим, всегда, — ухмыльнулся Пчёлкин и тут же притянул её к себе за шею, впиваясь в губы жадно, с той привычной пчёлкинской страстью, от которой у Беловой мгновенно сбивалось дыхание.

она засмеялась ему прямо в поцелуй, а потом снова принялась покрывать короткими поцелуями его шею, плечи, скулы.

— ох... золотая моя... — уже почти томно проговорил Витя, прикрывая глаза. — а ты, оказывается, по утрам у меня активистка.
— разовая акция, — самодовольно фыркнула Василиса.
— ага. конечно. верю.

он снова рассмеялся тихо, хрипло, притягивая её ближе, и номер очень скоро вновь наполнился их смешавшимися стонами, шлепками, шёпотом, поцелуями и тем особенным счастьем, которое бывает только у людей, слишком долго и слишком сильно друг по другу скучавших.

в Москву они вернулись ещё через неделю. окончательно покорив Ялту, облазив соседние городишки, нагулявшись по набережным, натанцевавшись в клубах, насмеявшись до боли в щеках и, кажется, впервые за очень долгое время действительно отдохнув.

отдохнувшие. загорелые. счастливые.

и — до невозможности влюблённые друг в друга.

а Москва встретила их уже совсем другой атмосферой. середина августа. тяжёлый горячий воздух, пахнущий раскалённым асфальтом, бензином и летней пылью. вечные пробки. сигналы машин. люди, куда-то спешащие даже в жару. город, который никогда не умел отдыхать по-настоящему. у Москвы отпуска не бывает — это все давно поняли.

после южной расслабленности столица казалась шумной, нервной, слишком быстрой. но почему-то именно сейчас Василисе было хорошо и здесь тоже. потому что внутри у неё впервые за последние месяцы всё стало спокойно.

она буквально влетела домой с пакетами, сумками и крымским загаром.

— ой, Василисушка моя приехала! — Татьяна Николаевна распахнула дверь почти сразу, будто караулила у глазка. — господи, какая красавица-то загорелая...

мама тут же принялась её обнимать, рассматривать, поправлять волосы — как все матери мира, которые не видели дочь слишком долго.

— ой... волосы-то совсем выгорели на солнце... а веснушки? ты посмотри только! всё лицо усыпали...

она улыбалась так тепло и счастливо, что Василиса сама невольно рассмеялась.

— а я тебе гостинцев привезла! и подарков целую кучу!
— да зачем ты тратилась-то...
— надо, мам. — решительно заявила Белова, уже вытаскивая из пакетов какие-то баночки, сладости, платки и бутылку крымского вина. — не спорь даже.

Татьяна Николаевна только головой покачала, продолжая украдкой любоваться дочерью. а потом вдруг прищурилась хитро-хитро.

— светишься вся, Василиска.
— в смысле? — тут же насторожилась Белова.
— в прямом. глаза горят. улыбаешься сидишь. — женщина усмехнулась. — что, мальчик крымский появился какой-нибудь?

и вот тут Василиса не выдержала — улыбнулась так, что скрыть уже ничего было невозможно.

— не-а.
— а какой тогда?
— московский.

Татьяана Николаевна многозначительно протянула:

— о-о-о...

и теперь ждала дальнейших слов.

Пчёлкин тем временем почти сразу с головой нырнул обратно в работу. после отдыха накопилось слишком много дел. нужно было проверять счета, встречаться с людьми, что-то считать, договариваться, ездить по каким-то бесконечным делам. Витя вообще неожиданно оказался человеком, который умел работать с почти пугающей серьёзностью. особенно когда дело касалось денег.

а вот у Василисы ещё оставалось целых полмесяца законных каникул перед четвёртым курсом юрфака. и потому она с чистой совестью решила посвятить это время безделью, прогулкам и, конечно, Андрею.

правда, сначала требовалось выдать Маслову всю историю целиком. потому что он за это лето, кажется, вместе с ней пережил все стадии трагедии.

они сидели в любимом кафе, Андрей курил уже вторую сигарету подряд и слушал Белову с таким лицом, будто ему сейчас рассказывают сценарий мексиканского сериала.

— да ну нахуй... — наконец выдал он, ошарашенно уставившись на неё.

Василиса тут же прыснула со смеху.

— да я сама там чуть не упала! стою и думаю: «господи, Белова, ну ты и дура...»
— не, подожди... — Андрей даже ладонью по столу хлопнул. — то есть всё это время он тебе не изменял?!
— не изменял.
— а ты его чуть не прибила морально?!
— получается, что так.
— у меня слов нет, какая ты катастрофа, Василиса.

Белова уже смеялась в голос.

— между прочим, ты тоже хорош! кто мне говорил: «все мужики козлы»? кто мне винище подливал?

— так я ж поддерживал подругу в тяжёлой жизненной ситуации! — возмутился Андрей. — я, между прочим, всю печень на тебя угробил!

— ой, Маслов, не прибедняйся. ты и без меня это сделал бы.

— тише-тише... не разрушай мой образ страдальца.

он театрально вздохнул, откинулся на спинку стула и вдруг улыбнулся уже совершенно по-доброму. искренне. потому что такой счастливой он Василису давно не видел.

— ну... — протянул Андрей, разглядывая её внимательнее. — расцвела ты, Белова. прямо светишься вся.

— да иди ты.

— не, серьёзно. вижу же. любовь-морковь у вас там окончательно случилась.

и Василиса вдруг опустила глаза в чашку кофе, улыбаясь так тихо и счастливо, что Маслову сразу всё стало ясно окончательно.

— а что со сказочником теперь?

вопрос Андрея прозвучал как-то слишком спокойно. почти лениво. но Василисе показалось, будто эти слова вдруг разрезали весь окружающий шум. шум кафе. шум московских улиц за окнами. шум её собственных мыслей.

она даже замерла на мгновение. потому что о нём Белова не думала. совсем. сначала была эта бесконечная война с Витей — болезненная, выматывающая, полная ревности, недосказанностей и обид. потом примирение. потом Ялта. любовь. счастье. поцелуи на рассвете. ночи у моря. его ладони на её талии. его голос. его смех. и Василиса настолько утонула во всём этом, настолько растворилась в собственном счастье, что будто на время забыла: где-то за пределами её маленького мира всё ещё существовала реальность.

а в этой реальности был Кащей. человек, который слишком многое для неё сделал. человек, который смотрел на неё вовсе не как на «просто знакомую». человек, рядом с которым всегда ощущалась какая-то тяжёлая опасность, даже если сам он ни разу не позволил себе ничего лишнего.

и вот теперь, стоило Андрею задать этот вопрос, как внутри у Беловой что-то неприятно похолодело. перед глазами почти вспышками пронеслось всё сразу. подаренная квартира. машина. шубы. платья. украшения. его внимательный взгляд. полушутливые намёки. это вечное: «царевна моя».

и главное — Кащей ведь прекрасно знал про Витю. знал. а ещё Кащей был человеком не того мира, где люди легко принимают отказ.

— але-е... Василич? ты чего зависла?

голос Маслова выдернул её обратно в реальность.

Василиса моргнула, быстро потянулась к чашке кофе, лишь бы занять чем-то руки.

и вправду. чего это она? ну не монстр же Кащей, в конце концов. он никогда её не обижал. ни разу не тронул ни её, ни Витю. да и она ведь ничего ему не обещала. ни слова. ни клятвы. ни любви. они взрослые люди. поговорят — и всё. наверное.

— а что с ним? — наконец пожала плечами Белова, стараясь, чтобы голос звучал легче. спокойнее. — если захочет встретиться - встретимся. я всё скажу, отворот-поворот дам... и буду жить дальше.

она даже попыталась усмехнуться.

— подарки верну, если уж совсем принципиально будет.

Андрей посмотрел на неё долгим взглядом поверх кружки. с каким-то слишком взрослым скепсисом.

— ты правда думаешь, такого щедрого дядю подарки интересуют?

Василиса нахмурилась.

— Маслов...
— не, я серьёзно. — он медленно покрутил чашку в руках. — ты ему шубку обратно, а он такой: «ну ладно, царевночка, счастья вам с Витенькой»? что-то я сомневаюсь.

и вот тут внутри снова неприятно кольнуло. потому что Андрей, к сожалению, был не дурак. он тоже понимал, с кем она связалась. но Белова упрямо не хотела сейчас об этом думать. не после Ялты. не после Витиных счастливых глаз. не после того, как она впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему живой. потому она резко отмахнулась — почти раздражённо.

— ой, всё! Маслов, не нагнетай.

она натянуто улыбнулась и тут же ловко перевела разговор в другую сторону — скорее даже для самой себя, чем для него.

— лучше рассказывай, чем ты тут без меня занимался? только не ври, что скучал и страдал. я тебя знаю.

Андрей хмыкнул, понял её моментально — и, к счастью, тему дальше развивать не стал.

Константин объявился аккурат через три дня. без звонков. без предупреждений. без своих привычных полушутливых: «царевна, встречай гостей». просто возник — как умел только Кащей.

Василиса как раз вышла в магазин. Татьяна Николаевна под вечер вдруг решила печь булочки — «дом давно нормальной выпечки не видел», — а потому Беловой младшей было поручено срочно добыть молоко.

августовский вечер стоял тёплый, ленивый. воздух пах нагретыми за день домами, пылью, табаком от чьих-то открытых окон и уже чуть заметной, почти осенней прохладой, прячущейся где-то в глубине дворов.

Василиса шла спокойно, даже слишком спокойно. в голове крутилась какая-то музыка из вчерашнего клуба, мысли были лёгкие, бессвязные, совершенно не тревожные. пока за спиной не прозвучало:

— эй, царевна.

хриплый голос будто полоснул по воздуху.

Белова резко остановилась. сердце почему-то дёрнулось сразу. она обернулась медленно — и, конечно, увидела его.

Кащей стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к машине, будто находился здесь уже давно и просто наблюдал. всё такой же: тёмная рубашка, цепкий взгляд, сигарета между пальцев и это странное ощущение опасности, которое тянулось за ним шлейфом.

— чего ходишь мимо, будто не знаешь меня? — хмыкнул он, выпрямляясь. — потерялась, что ли?

Василиса машинально скрестила руки на груди — жест скорее защитный, чем раздражённый.

— а ты искал?

Кащей посмотрел прямо ей в глаза. и усмехнулся уже куда тише.

— искал.

ответил просто. без привычной бравады. и именно поэтому прозвучало как-то слишком искренне. он медленно подошёл ближе.

— соскучился я, царевна.

улыбка мелькнула лишь на секунду — короткая, почти уставшая. но глаза у него в этот момент вдруг стали совсем другими. не холодными. не насмешливыми. живыми. и от этого Василисе стало ещё неуютнее.

потому что одно дело — опасный человек. и совсем другое — опасный человек, который действительно что-то чувствует.

Кащей остановился вплотную. слишком близко. Белова даже уловила запах сигарет, дорогого одеколона и вечернего ветра, въевшегося в ткань его рубашки. а потом его пальцы спокойно легли ей под подбородок. без грубости. без боли. но с той уверенной привычностью, которая появлялась только у людей, давно считающих, что им позволено больше остальных.

он чуть приподнял её лицо, внимательно рассматривая.

— загорела... — негромко заметил мужчина. — красивая стала совсем. хотя куда уж больше.

и сказал это так спокойно, будто имел на такие слова полное право.

Василиса осторожно перехватила его запястье. аккуратно. без резкости. но достаточно уверенно, чтобы убрать его пальцы со своего подбородка. и тут же сделала шаг назад. небольшой. почти незаметный.

— ты чего хотел-то?

Белова старалась говорить ровно. спокойно. даже с привычной своей лёгкой дерзостью. только внутри почему-то всё равно нарастало неприятное напряжение.

Кащей медленно опустил руку, сунул её в карман брюк и тихо хмыкнул. не зло. скорее понимающе. будто её осторожность даже забавляла его.

— о-о... вот оно как теперь, значит.

он чуть качнул головой, разглядывая её слишком внимательно.

— и сразу: «чего хотел». а где «здравствуй, Костя»? где радость встречи? я, может, страдал тут.

последнюю фразу он произнёс уже с ленивой усмешкой, но глаза остались цепкими. слишком внимательными. Василиса промолчала. а Кащей вдруг негромко рассмеялся себе под нос.

— чего хочу?.. — переспросил он задумчиво. — да много чего, царевна. денег побольше. жить подольше. чтоб дела не развалились...

он говорил почти легко, будто действительно шутил. но потом чуть прищурился. и голос стал тише. тпаснее.

— и чтоб мою красивую девочку никто у меня из рук не уводил.

эта фраза прозвучала уже совсем иначе. без улыбки. без шутки. прямо. и Василиса почувствовала, как где-то под рёбрами неприятно похолодело.

— но с последним, видишь ли... — Кащей коротко усмехнулся и чуть пожал плечами. — не свезло мне.

он сказал это почти легко. почти шутливо. только взгляд остался тяжёлым.

Василиса невольно отвела глаза в сторону — буквально на секунду.

— Кащей, я...
— помирилась со своим Иванушкой.

он перебил её спокойно. без злости. даже без особого удивления, будто давно уже всё понял и теперь просто озвучивал очевидное.

Белова медленно подняла на него взгляд. и почему-то её уже совершенно не поразило то, что он знает. конечно знает. такие люди всегда всё знают.

— да. — она кивнула, больше не пытаясь юлить. — помирилась.

Кащей несколько секунд молча смотрел на неё. потом усмехнулся — тихо, почти устало.

— ну спасибо хоть за честность, красавишна.
— да не за что. — Василиса фыркнула чуть резче, чем собиралась. — так что... сам понимаешь. я с тобой больше нигде ходить не собираюсь.

и специально посмотрела ему прямо в глаза. не отводя взгляда. будто проверяла: где кончится его спокойствие. но Кащей только медленно качнул головой.

— ревнивый у тебя Иванушка, да?
— причём тут Витя вообще?
— а при том. — он лениво усмехнулся уголком губ. — такие, как он, всегда ревнивые. особенно когда своё любят.

эта фраза почему-то ударила слишком точно.

Василиса уже открыла рот, собираясь закончить разговор, но Кащей вдруг шагнул ближе снова — не вплотную, но достаточно, чтобы она опять почувствовала этот его давящий, тяжёлый магнетизм.

— ну подари хоть прощальный ужин, царевнушка.

сказал почти мягко. и от этой мягкости стало только тревожнее.

— не сегодня. — сразу отрезала Белова.
— да не сегодня. — неожиданно легко согласился он. — завтра.

и тут же, будто вопрос уже был решён без неё, продолжил:

— надень то синее платье, что я тебе из Югославии привёз. тебе оно к глазкам хорошо идёт.

Василиса нахмурилась.

а Кащей говорил дальше совершенно невозмутимо, будто распоряжался чем-то давно принадлежащим ему.

— и блестяшки свои надень. все. люблю, когда ты сверкаешь моими цацками. и духами теми побрызгайся... немецкими. помнишь? которые тебе привозил.

— слушай, Кащей—

— и завтра зови меня Костей.

он снова перебил её так спокойно, будто её возражения вообще не существовали в природе. и улыбнулся. только улыбка эта была странная. не весёлая. не добрая. а какая-то слишком уверенная.

— всё, царевнушка. готовься. завтра в семь заеду.

Белова смотрела на него уже почти ошарашенно.

— и Иванушке своему про встречу не рассказывай. — добавил он лениво. — я ж не зверь, отношения вам портить не хочу.

и прежде чем Василиса успела хоть что-то ответить, Кащей едва заметно провёл костяшками пальцев по её щеке. медленно. почти ласково. а потом просто развернулся и пошёл к машине. так спокойно, будто разговор был закончен именно так, как хотел он.

Василиса осталась стоять посреди тёплого московского вечера, сжимая в руках пакет с молоком и чувствуя, как внутри медленно разрастается какое-то неприятное, липкое оцепенение.

потому что так Кащей ещё никогда себя не вёл. никогда. не давил. и самое страшное было даже не в этой нахальности. а в том, насколько мягко он это делал.

— о, вот и она! — тут же оживилась Татьяна Николаевна, едва Василиса переступила порог квартиры.

на кухне пахло ванилью, тёплым тестом и чем-то до невозможности домашним. на столе уже стояла миска с мукой, духовка гудела, а сама мама держала телефонную трубку, прижав её плечом к уху.

— Вась, ты чего так долго ходила? — с улыбкой пожурила она, забирая у дочери бутылку молока. — тебе тут Витя звонит.

сердце у Беловой почему-то дёрнулось сразу. после разговора с Кащеем внутри всё ещё сидело неприятное напряжение — липкое, тревожное, тяжёлое. и потому одно только имя Пчёлкина вдруг подействовало почти как лекарство. Василиса сглотнула, перехватила трубку и медленно приложила её к уху.

— чирикай.

на том конце сразу послышался тихий смешок. такой знакомый. тёплый. живой. и у Василисы будто разом отпустило внутри. она даже сама невольно хихикнула, опуская плечи и прислоняясь боком к стене в коридоре. как же ей, оказывается, хватало одного его смеха.

— значит так... — начал Витя с напускной серьёзностью. — разгрёб я всё это бухгалтерское дерьмище. устал – как собака, Васён. честное слово, ещё чуть-чуть – и меня можно было в Красную книгу заносить.

— бедный-бедный пчелёнок. — усмехнулась она.

— не перебивай страдающего человека. — важно продолжил он. — а главное – спать без тебя уже вообще не по понятиям стало. кошмары снятся. бессонница мучает. я, может, плачу тут вечерами.

последнюю фразу он произнёс уже совсем драматично. так, что Василиса не выдержала и рассмеялась в голос. легко. искренне. после всего сегодняшнего — почти спасительно.

— ой, дурак...
— я не дурак. — немедленно возразил Витя. — я влюблённый человек, золотая моя. это разные диагнозы.

и опять этот его тон. хулиганский. ленивый. смешной. но за шутками всё равно слышалось что-то настоящее. что-то такое, от чего у неё внутри становилось удивительно тепло.

— и вообще, — продолжал Пчёлкин уже чуть тише, — нет ничего весёлого в моих страданиях. вот ты смеёшься, а я, между прочим, реально привык.

Василиса замолчала, слушая его дыхание в трубке.

а Витя вдруг добавил совсем другим голосом — мягким, уставшим после долгого дня:

— правда, Васён... как-то совсем не камильфо без тебя.

и от этих простых слов у неё вдруг защемило сердце. потому что ещё десять минут назад рядом с ней стоял Кащей — опасный, уверенный, тяжёлый, от которого веяло тревогой и властью. а сейчас был Витя. её Витя. который ныл в трубку про бессонницу, смешил её идиотскими драмами и одним своим голосом делал мир снова нормальным.

— ну и чего ты предлагаешь? — усмехнулась Василиса, теребя пальцами телефонный провод. — сказочки тебе на ночь читать?

на том конце тут же послышался довольный смешок.

Пчёлкин явно уже развалился где-нибудь в кресле, ослабив ворот рубашки после работы, и сейчас улыбался своей невозможной, обаятельной улыбкой.

— сказочки – это потом. — лениво протянул он. — а пока я тебе предлагаю взять пару вещичек, подождать меня минут пятнадцать... и поехать в мои хоромы.

сказано это было таким будничным тоном, будто речь о походе за хлебом.

Василиса тихо фыркнула, уже заранее понимая, что проиграла.

— ага... в логово своё меня сманиваешь?
— и в логово тоже. — невозмутимо согласился Витя. — и в постель, кстати.

Белова тут же закатила глаза, хотя улыбка сама полезла на губы.

— Пчёлкин!
— а чё «Пчёлкин»? — с совершенно невинной интонацией отозвался он. — я честный человек, Васён. сразу озвучиваю культурную программу вечера.

и прежде чем она успела вставить хоть слово, добавил уже совсем важно:

— ты не переживай, малявочка. я с тёщей своей уже переговорил. тебя официально отпросили.

Василиса аж от стены отлипла.

— с кем ты переговорил?..

она уже смеялась. по-настоящему. тихо, беспомощно, почти пряча улыбку в плечо. а внутри опять растекалось это дурацкое тепло.

— ну а как мне маму будущей жены называть? — невозмутимо пояснил Пчёлкин. — тёща и есть.
— Витя!

он расхохотался. громко. довольно. и у Василисы сердце почему-то опять сжалось от нежности. ну какой же он всё-таки... её. до невозможности её человек.

— всё, не ори на меня. — продолжал веселиться Пчёлкин. — давай собирайся. порадуешь любимого своими прекрасными очами.

и тут же трагическим голосом добавил:

— а то мне, твоему бедному Витеньке, опять придётся ночью страдать, плакать в подушку и умирать от одиночества.

— ой, не перегибай. — уже смеялась Белова.

— не перегибаю. я, может, вообще на грани моральной гибели. лежу тут один, никому не нужный...

— бедняжка мой.

— вот именно! хоть кто-то меня понимает.

Василиса прикрыла глаза, качнув головой. и вдруг поймала себя на том, что после всего сегодняшнего страха, после тяжёлого разговора с Кащеем, после этой липкой тревоги внутри... ей снова спокойно. только потому, что сейчас в трубке смеялся Витя Пчёлкин.

вечерняя Москва уже медленно тонула в тёплом августовском сумраке. во дворе пахло нагретым за день асфальтом, бензином, табаком и чем-то ещё — таким знакомым, московским, почти родным. где-то хлопнула дверь подъезда, вдалеке сигналили машины, а возле детской площадки кто-то негромко включил музыку из магнитофона.

Пчёлкин стоял у машины, прислонившись бедром к дверце и лениво стряхивая пепел с сигареты. и выглядел он совсем не как человек, который полчаса назад трагически умирал от одиночества. скорее наоборот. слишком довольный. слишком живой. слишком счастливый.

Василиса едва вышла из подъезда, как Витя тут же её заметил. и будто моментально подобрался весь. сигарета полетела куда-то в сторону, а сам он уже шагнул ей навстречу. быстро. как всегда — к ней.

— ну что, страдалец? — усмехнулась Белова, подходя ближе. — чего-то ты слишком бодрый для человека, который ночами рыдает в подушку.

— так это потому что лекарство моё пришло. — не моргнув глазом отозвался Витя.

и прежде чем она успела снова съязвить, сграбастал её за талию к себе. крепко. жадно. поцелуй последовал сразу же. без всяких церемоний.

Пчёлкин целовал именно так, как умел только он — нагло, напористо, уверенно, будто вообще не сомневался, что она ответит. и Василиса, конечно, ответила. как всегда отвечала ему. сразу.

пальцы Вити скользнули по её талии выше, притягивая ещё ближе, а потом он нехотя оторвался от её губ и довольно усмехнулся прямо ей в лицо.

— ну вот... — лениво протянул он, заправляя выбившуюся светлую прядь ей за ухо. — без тебя душа болела. ты пришла – и всё прошло.

Белова фыркнула, хотя внутри уже привычно растекалось это тёплое, мягкое счастье. такое, от которого хотелось одновременно закатить глаза... и прижаться к нему ещё сильнее.

— господи, ну и подлиза ты, Пчёлкин.

Витя аж отстранился немного, глядя на неё с совершенно театральным возмущением.

— что-о-о? — протянул он. — Василиса Николаевна, вы сейчас смертельно оскорбили человека.

он нахмурился так показательно, что Белова едва снова не рассмеялась.

— я тут, значит, душу перед ней наизнанку выворачиваю... — продолжал трагично Витя. — стихи посвящаю. страдаю. не сплю. худею.

— ты? худеешь? — прыснула Василиса.

— конечно. ещё чуть-чуть — и ветром унесёт. а она мне: «подлиза».

он покачал головой с таким видом, будто жизнь окончательно потеряла смысл. но глаза при этом сияли. так по‐мальчишески. так тепло.

и Василиса вдруг поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. на эту его улыбку. на растрёпанные волосы. на уставшее после работы лицо. на руки, которые всё ещё держали её за талию так, будто отпускать вообще не собирались.

и сердце снова предательски сжалось от любви. ну как она вообще умудрилась когда-то от него уйти?

— мы с тобой всего четыре дня не виделись. — тихо усмехнулась Василиса, качнув головой. сказала легко. почти насмешливо.

только вот сама прекрасно понимала — врёт. потому что эти четыре дня действительно тянулись как-то неправильно долго. потому что ночью ей правда не хватало его рук, его тяжёлого сонного дыхания рядом, его привычки бессовестно сгребать её к себе во сне так, будто без этого он вообще спать не умеет. не хватало даже его вечного ворчания. и этого дурацкого: «Белова, ты опять всё одеяло украла».

Пчёлкин фыркнул, глядя на неё так, словно она сейчас сказала самую большую глупость на свете.

— дня? — переспросил он. — Васёна, я думал, там уже века прошли. я уже чуть ли не седеть начал.

— да хорош тебе...

она закатила глаза, пытаясь звучать насмешливо. но взгляд всё равно предательски светился.

и Витя, конечно, это заметил. он вообще замечал в ней всё. каждую мелочь. каждый этот её взгляд из-под ресниц. каждую улыбку, которую она пыталась спрятать. каждое движение, когда она сама неосознанно тянулась ближе к нему.

Пчёлкин довольно усмехнулся. так, будто опять выиграл какую-то одному ему известную войну.

— не, ну а че? — лениво протянул он. — я человек влюблённый. мне положено страдать красиво.

— очень красиво. особенно вот это твоё «я плачу по ночам».

— между прочим, искренне плачу.

— конечно-конечно.

— хочешь, покажу мокрую подушку?

Белова не выдержала и снова рассмеялась. тихо. тепло.

и у Вити внутри опять всё перевернулось от этого смеха. всё-таки он очень любил, когда она смеётся. особенно вот так — только для него. без колкостей. без защиты. без этой своей вечной гордости.

просто счастливо.

Пчёлкин смотрел на неё ещё секунду, будто не мог насмотреться, а потом снова притянул к себе. резко. уверенно. и опять поцеловал. на этот раз медленнее. не так жадно, как минуту назад — скорее с каким-то почти ленивым удовольствием человека, который наконец получил обратно своё.

его ладонь скользнула по её талии, прижимая ближе, а Василиса сама невольно подалась к нему навстречу.

и Москва вокруг будто на мгновение перестала существовать. остались только тёплый августовский вечер. фонари. шум далёких машин.

и Витя Пчёлкин, целующий её так, будто за эти четыре дня действительно успел прожить без неё маленькую жизнь.

— кстати... — Василиса нехотя отстранилась от него, всё ещё улыбаясь после поцелуя. — тебе мама булочек передала.

она полезла в сумочку и достала небольшой бумажный кулёк, аккуратно завёрнутый в полотенце. даже сквозь бумагу чувствовалось тепло. и запах. домашний. сдобный. такой, от которого моментально вспоминалась кухня Беловых, старый чайник, вечерние разговоры и Татьяна Николаевна в фартуке.

Пчёлкин аж просиял. вот буквально. как мальчишка, которому вручили лучший подарок на свете.

— ой, ну тёть Таня – это вообще женщина святой души... — довольно протянул он, тут же заглядывая в пакет.

булочки были ещё горячими. самые обычные — без начинки, без глазури, без выкрутасов. но именно такие почему-то любили абсолютно все. и Василиса. и Белый. и Фил. и Космос. и сам Пчёлкин готов был за них родину продать. особенно если с холодным молоком. тогда вообще — не еда, а произведение искусства.

— тёща моя заботливая... — довольно напел Витя, уже тянуясь за булочкой.

и тут же получил чувствительный хлопок по плечу.

— ай! — возмутился он скорее для вида. — да что ж ты сегодня такая агрессивная женщины-то?

Василиса только закатила глаза, хотя улыбка уже предательски расползалась по лицу.

— Витя!

он рассмеялся. тихо. довольно. и выглядел сейчас до невозможности уютным — с этой горячей булкой в руках, растрёпанный после рабочего дня, счастливый, будто ему вообще для жизни больше ничего не надо.

только она. ну и булочки от Татьяны Николаевны, возможно.

— ладно-ладно. — сдерживая смех, поднял руки Пчёлкин. — передашь тёть Тане огромное спасибо. и рецептик попросишь.

он тут же прищурился хитро.

— будешь мне потом такие печь. в халатике.
— ага. — фыркнула Белова. — с мышьяком. нормально будет?
— да мне от тебя всё нормально будет. — не моргнув глазом заявил Витя.

и, откусив булочку, аж довольно прикрыл глаза.

— м-м-м... всё. женюсь окончательно.

— на маме моей?

— на тебе. но исключительно ради доступа к этой выпечке.

— какой ты всё-таки шмель хитрозадый.

я практичный, Васёна.

он говорил это с таким серьёзным видом, что Белова снова расхохоталась.

и Пчёлкин тут же завис на её смехе. опять. как зависал всегда. будто для него это был самый любимый звук в мире.

квартиру Витя себе выбил что надо. высотка на Кудринской площади смотрелась почти по-киношному — массивная, величественная, с этой своей сталинской роскошью, от которой у приезжих дух захватывало. да и у москвичей, если честно, тоже.

Василиса, пока они поднимались наверх в стареньком, но ещё солидном лифте, украдкой оглядывалась по сторонам. широкие лестничные пролёты. тяжёлые двери. высокие потолки. запах старого дома, дорогого табака и чьих-то французских духов.

и всё это Пчёлкину удивительно шло.

квартира тоже была под стать дому — просторная, двухкомнатная, с огромными окнами и высокими потолками, от которых комнаты казались ещё больше. только вот с первого взгляда становилось ясно: здесь живёт мужчина. причём один. нет, нельзя было сказать, что Пчёлкин был неряхой. скорее наоборот — всё более-менее на местах, никакой откровенной грязи, никакого хаоса.

но у квартиры был этот типичный холостяцкий дух необжитости. будто человек здесь не жил, а просто иногда ночевал. на спинке кресла валялся галстук. па журнальном столике — какие-то бумаги и пачка сигарет. в раковине одиноко стояла чашка из-под кофе. где-то возле дивана лежала небрежно брошенная рубашка.

и при этом — дорогой кожаный диван, музыкальный центр, бар с бутылками импортного алкоголя, тяжёлые шторы, хороший ковёр. деньги у Пчёлкина уже явно появились. а вот уют — ещё нет. хотя, возможно, уюта этой квартире как раз и не хватало в виде одной конкретной светловолосой девушки.

но главное здесь было даже не это. главное — вид. огромные окна открывали перед Москвой почти невозможную красоту. город внизу жил своей бесконечной жизнью: тянулись цепочки фар, шумели проспекты, где-то мигали вывески, а вдали темнели силуэты вечерних высоток. августовская Москва переливалась огнями. живая. шумная. бесконечная.

Василиса подошла ближе к окну почти заворожённо. и именно в этот момент Пчёлкин бесшумно подошёл сзади. вплотную. так, что она сразу почувствовала тепло его тела за спиной. а потом перед её глазами вдруг возник букет. нежные чайные розы. красивые. свежие. явно выбранные не абы как.

— что, Васёна, нравится? — довольно протянул Витя.

Белова тут же обернулась, удивлённо хлопнув глазами.

— ничего себе, Вить... — она рассмеялась, принимая букет. — ты чего, колдун?

— ну конечно. — самодовольно хмыкнул Пчёлкин. — тебя ж как-то околдовал.

— это тебе кто такие басни рассказал?

она уже улыбалась вовсю, осторожно вдыхая тонкий аромат роз.

а Витя стоял рядом и смотрел только на неё. не на цветы. не на Москву за окном. только на её лицо. на этот блеск в глазах. и почему-то именно сейчас ему было важно увидеть, понравилось ли ей.
по-настоящему.

— глазки твои рассказали. — невозмутимо ответил он. — ну как цветочки? одобряешь?

Василиса провела пальцами по лепесткам и всё-таки улыбнулась совсем мягко. по-девчоночьи. тепло.

— красивые... — тихо сказала она. — спасибо, Витя.

и вот это её искреннее: «Витя» — всегда било куда-то под рёбра. сильнее любых признаний. сильнее всего на свете. Пчёлкин даже выдохнул едва заметно. с потом Василиса сама потянулась к нему. поцелуй вышел совсем не таким, как у машины. не жадным. не наглым. не страстным. нежным. ласковым. таким, каким умела целовать только она. и Пчёлкин, который за свою жизнь целовал немало женщин, сейчас совершенно честно понимал — никто и никогда не целовал его вот так. будто он был для неё чем-то драгоценным. любимым. самым важным человеком в этом огромном шумном городе за окнами.

— я завтра в офис только к двенадцати поеду. ну их нахрен. — лениво бросил Витя, не открывая глаз.

голос у него был хрипловатый, расслабленный — тот самый голос человека, которому сейчас настолько хорошо, что весь остальной мир может спокойно подождать.

Василиса тихо улыбнулась.

её голова лежала у него на груди, пальцы лениво переплетались с его пальцами, а за огромными окнами продолжала жить ночная Москва.

где-то далеко шумели машины. мигали огни. редко проносились сирены. а здесь, в этой квартире под самой крышей города, будто существовало совсем другое время. тихое. тёплое. только их.

Белова успела мысленно оценить и квартиру, и самого Пчёлкина, и особенно — кровать. широкая. мягкая. такая удобная, что вставать с неё совершенно не хотелось. особенно сейчас. когда под щекой — горячая грудь Вити. когда его рука лениво поглаживает её пальцы. когда воздух ещё хранит тепло страсти, недавних поцелуев, смятых простыней и их сбившегося дыхания.

— всё равно всё, тьфу-тьфу, на мази пока. — продолжил Пчёлкин, лениво глядя куда-то в потолок. — имею же я право чуть-чуть побыть счастливым человеком.
— правильно, Вить. — сонно согласилась Василиса. — ну их нахрен.

Пчёлкин тихо хмыкнул. довольно. и тут же зарылся носом в её волосы. как же ему нравился этот запах. шампунь, духи и что-то ещё — совершенно её. родное.

он вообще только сейчас вдруг начал понимать, насколько сильно ему оказывается не хватало вот этого простого. не клубов. не девок. не вечного движения. не даже денег. а спокойствия.

чтобы любимая лежала рядом. чтобы можно было вот так держать её за руку. слушать её тихий голос. чувствовать её дыхание кожей. и знать — никуда не денется.

Василиса медленно провела пальцами по его груди, что-то лениво вырисовывая на коже.

— ты чего такой задумчивый?

— да думаю вот... — протянул Витя. — как я раньше вообще жил без тебя?

— прекрасно жил.

— врут.

она тихо рассмеялась. и этот смех снова заставил его улыбнуться. странное было чувство. будто они наконец перестали воевать. перестали куда-то бежать, что-то доказывать, спорить с судьбой, друг с другом, с самими собой. и просто стали счастливы. по-настоящему.

им ведь было хорошо вместе абсолютно во всём. они могли спорить до хрипоты и через пять минут смеяться. могли целоваться так, что у обоих кружилась голова. могли полночи болтать обо всякой ерунде. могли просто молчать — и это молчание всё равно было уютным. будто они друг под друга были созданы.

Пчёлкин медленно провёл ладонью по её спине и чуть крепче прижал к себе.

— останешься у меня? — тихо спросил он.

Василиса подняла голову и посмотрела на него. сонная. растрёпанная. счастливая.

и Витя снова поймал себя на совершенно дурацкой мысли: если бы ему сейчас предложили весь мир или вот этот момент — он бы не задумываясь выбрал её.

— да куда я денусь?.. — тихо усмехнулась Василиса и лениво коснулась губами уголка его губ.

Пчёлкин тут же довольно заулыбался.

— во-от. — удовлетворённо протянул он, кивая так серьёзно, будто только что подписал какой-то важнейший контракт. — правильные вещи говоришь, малявочка.

Белова тихо фыркнула ему прямо в щёку.

комната утонула в мягком полумраке. только городские огни пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложились на стены золотистыми отблесками.

Витя лежал на спине, лениво перебирая пальцами её волосы, а Василиса устроилась рядом так удобно, будто всегда здесь и была. будто эта кровать давно запомнила их обоих.

им даже говорить особенно не хотелось. после всего — после Ялты, примирения, бесконечных разговоров, смеха, поцелуев, тоски друг по другу — между ними наконец появилось то редкое спокойствие, когда молчание не давит. наоборот. греет.

— слушай... — вдруг лениво протянул Витя. — а если б я тебя тогда не поцеловал?

Василиса подняла на него взгляд.

— когда?
— ну... тогда. после всей той дури нашей.

она помолчала пару секунд.

— поцеловал бы всё равно.

— самоуверенная какая.

— это ты самоуверенный. — фыркнула Белова. — ты ж у нас «Васёна, я тебя из-под земли достану».

Пчёлкин коротко рассмеялся.

— ну а чё? чистая правда.
— дурак ты, Пчёлкин.
— зато твой.

он сказал это совершенно спокойно. буднично даже. но у Василисы всё равно внутри потеплело так сильно, что захотелось снова его поцеловать.

она так и сделала. коротко. нежно. сонно. Витя довольно промычал ей в губы.

— не провоцируй меня, женщина. я вообще-то держусь из последних сил.

— ой, какие мы слабенькие.

— Васёна, я серьёзно.

— и что ты мне сделаешь?

— да всё, что захочу.

— балабол.

он тут же прижал её к себе крепче, заставив тихо рассмеяться.

и снова началась эта их возня — спокойная, ленивая, счастливая. он щекотал её дыханием в шею. она тыкала его пальцем в бок. Витя возмущался, что она вечно ледяная. Василиса жаловалась, что он занимает слишком много места на кровати.

— ты как медведь вообще спишь.
— нормально я сплю.
— ага. развалился тут.
— это моя квартира вообще-то.
— пока я здесь – уже наша.

Пчёлкин аж замер на секунду. и улыбнулся так довольно, что Белова сразу поняла — всё. эта фраза ему запомнится надолго.

— повтори.
— обойдёшься.
— Васёна-а...

она только засмеялась и спрятала лицо у него на груди.

потом разговоры стали совсем тихими. обрывочными. сонными. то одна что-то пробормочет, то второй ответит невпопад. а потом и вовсе остались только редкие поцелуи, ленивые прикосновения и ощущение абсолютного счастья рядом друг с другом.

уснули они почти одновременно. совершенно незаметно. так и лежали — близко-близко, лоб ко лбу, переплетясь руками и ногами, будто даже во сне не хотели отпускать друг друга. и впервые за очень долгое время ни Василисе, ни Вите не снилось ничего плохого.

утро у них тоже получилось каким-то удивительно правильным. тёплым. сонным. домашним до невозможности.

столица за окнами уже давно проснулась — шумели машины, где-то внизу сигналили, хлопали двери подъезда, кто-то торопился на работу, ругался, жил своей обычной столичной жизнью. а здесь всё ещё царило ленивое счастье.

Василиса проснулась первой — точнее, почти первой, потому что стоило ей пошевелиться, как Пчёлкин тут же притянул её обратно к себе, даже не открывая глаз.

— куда опять?.. — сонно пробормотал он ей куда-то в шею.
— завтрак делать. — тихо засмеялась Белова.
— не надо.
— Вить.
— полежи ещё.

и она, конечно, полежала. минут десять. а потом всё-таки выбралась из его рук под недовольное ворчание Пчёлкина.

по квартире Василиса ходила в его старой растянутой футболке, которая доходила ей почти до середины бедра. волосы кое-как собраны, взгляд ещё сонный, босые ноги тихо ступают по полу.

и почему-то именно такой Витя находил её особенно красивой. не нарядной. не накрашенной. не эффектной. а своей. настоящей. домашней.

Белова копошилась у плиты, пытаясь сообразить им хоть какой-то завтрак из обнаруженных в холодильнике яиц, сыра и подозрительно грустного куска колбасы.

— у тебя тут мышь повесилась. — фыркнула она.
— я мужчина занятой. — лениво донеслось из комнаты. — мне некогда продукты покупать.
— ага. зато виски покупать время есть.
— это предмет первой необходимости.

Василиса рассмеялась себе под нос. а через минуту почувствовала, как её обнимают со спины. тёплые руки легли на талию. Пчёлкин сонно уткнулся носом ей в плечо.

— пахнешь вкусно.
— это яичница.
— не-а. это ты.

Белова только закатила глаза с улыбкой.

но Витя уже совершенно не интересовался ни завтраком, ни яичницей, ни вообще чем-либо кроме неё. особенно после того, как заметил, как на ней сидит его футболка. у него внутри от этого зрелища вообще что-то ломалось. будто они уже сто лет вместе живут. будто вот это всё — нормально. правильно. так и должно быть. он медленно провёл ладонями по её бёдрам.

— Вить, я сейчас всё сожгу.
— да и хрен с ней.
— с чем?
— с яичницей.

Василиса тихо засмеялась, но договорить ей уже не дали. потому что Пчёлкин развернул её к себе и поцеловал. сначала лениво. потом жаднее. и уже через пару минут несчастный завтрак был окончательно забыт.

а квартира снова наполнилась стонами, сбившимся дыханием, томным шёпотом и этой их сумасшедшей взаимной тягой друг к другу, от которой оба, кажется, совершенно теряли голову. им и правда было мало. всегда мало друг друга. даже после ночи вместе. даже после поцелуев до утра. даже после всех признаний. каждый раз — будто впервые.

к двенадцати Пчёлкин всё-таки довёз её до дома. хотя «довёз» — громко сказано. потому что возле подъезда они застряли ещё минут на двадцать. Витя то и дело снова притягивал её к себе через коробку передач, целовал, не желая отпускать, а Василиса уже смеялась в голос.

— ну Вить... — улыбалась она, пытаясь увернуться. — тебе в офис ещё ехать.
— да не убежит твой офис.
— вообще-то твой.
— тем более.

и снова поцелуй. наглый. быстрый. любящий до невозможности. Белова тихо рассмеялась ему прямо в губы. а Пчёлкин смотрел на неё так довольно, будто жизнь наконец начала складываться правильно.

— ну что, ночёвку повторим сегодня? — невинно поинтересовался он. — или опять твой бедный Витенька будет один страдать, плакать в подушку и писать тебе грустные письма?

— ты, Витенька мой, пострадай ещё денёчек. — хмыкнула Василиса. — а то к хорошему слишком быстро привыкаешь.

Пчёлкин довольно прищурился. вот вроде одно шутливое слово — а у него внутри опять всё потеплело к чёртовой матери. «Витенька мой». вроде и в шутку, а всё равно так ласково, по-домашнему, будто она уже давно имела на это полное право. и ведь имела.

Витя только усмехнулся себе под нос, глядя на неё с тем самым довольным, почти кошачьим выражением лица.

— ой, Васёна... — протянул он лениво. — ты меня так разбалуешь скоро.

— уже разбаловала. — фыркнула Белова.

— и продолжай.

она засмеялась, быстро чмокнула его в губы и потянулась к ручке двери.

— всё, Пчёлкин, езжай уже в офис.

— да езжаю я, езжаю... — проворчал Витя, всё равно удержав её за запястье ещё на пару секунд, просто чтобы снова поцеловать. — но вечером я тебя украду обратно.

— посмотрим.

— даже смотреть нечего. я уже решил.

Белова только покачала головой с улыбкой и наконец выпорхнула из машины.

а Пчёлкин ещё какое-то время смотрел ей вслед. с этой своей невозможной счастливой ухмылкой человека, у которого в жизни наконец появилось что-то по-настоящему важное.

к вечеру Василиса собиралась удивительно долго. не потому что хотела понравиться. скорее наоборот — слишком уж не хотела дать Кащею повода подумать лишнее. поэтому ни одного украшения, подаренного им, на ней не было. ни серёг. ни цепочек. ни браслетов. серьги бантики — маленькие, аккуратные — ей подарила мама на день рождения. тонкая цепочка на шее — Витина. кольца — одно Сашино, подаренное на новый год. второе — помолвочное от Космоса, которое Василиса носила скорее по привычке и из любви к самому украшению, чем из-за какого-то скрытого смысла.

да и вообще сегодня ей почему-то особенно хотелось чувствовать себя собой. без чужих меток. без намёков. без ощущения, будто её можно купить красивыми вещами.

платье она выбрала чёрное. строгое на первый взгляд — короткие рукава, плотная ткань, аккуратный силуэт. но стоило взгляду задержаться чуть дольше, как становилось понятно: платье опасное. слишком красиво подчёркивало фигуру. слишком шло ей. тёмная ткань оттеняла загар, полученный в Ялте, делала кожу почти золотистой, а светлые волосы — ещё ярче. и декольте несомненно притягивало взгляд.

красилась Белова тоже непривычно осторожно. чуть подвела глаза тёмным карандашом. тонкие стрелки. немного теней. помада — спокойная, не кричащая. и духи, которые Витя почти силой заставил её купить в Крыму.

«Васён, ну это ж вообще твой запах!» — возмущался тогда Пчёлкин, пока она закатывала глаза у витрины.

теперь этот аромат невольно напоминал именно о нём. и, наверное, именно поэтому Василисе вдруг стало спокойнее.

ровно в семь она вышла из подъезда. летний московский вечер встретил её тёплым воздухом, запахом пыли после жаркого дня и далёким шумом машин.

Кащей уже ждал. облокотившись на машину, он лениво курил и выглядел так, будто стоял здесь уже давно. но стоило ему поднять взгляд на Белову — даже сигарета чуть замерла в пальцах.

Василиса заметила это сразу. и, кажется, он тоже понял, что заметила.

бандит медленно усмехнулся уголком губ. так, как умеют только очень опасные и очень уверенные в себе мужчины.

— ну здравствуй, царевна... — негромко протянул он, разглядывая её с головы до ног без всякого стеснения. — вот умеешь ты людям нервы портить своим видом.
— переживёшь. — спокойно ответила Василиса.

он коротко хмыкнул. взгляд его скользнул по её украшениям. и Кащей всё понял сразу. и серьги не его. и цепочка. и духи явно тоже выбирал не он. понял — но виду почти не подал. только глаза на миг стали чуть холоднее.

— своевольная ты у меня, жуть просто. — усмехнулся он наконец.
— не у тебя. — ровно поправила Белова, даже не повысив голос.

повисла короткая пауза. тяжёлая. такая, где оба прекрасно понимали больше, чем произносили вслух.

а потом Кащей вдруг снова усмехнулся. будто принял правила игры.

— ладно. — лениво кивнул он. — поехали тогда, не моя царевна.

и открыл перед ней пассажирскую дверь.

в ресторане было душно от дорогого табака, приглушённой музыки и чужих разговоров. где-то в глубине зала лениво тянул саксофон, официанты в белых рубашках скользили между столами почти бесшумно, а за панорамными окнами августовская Москва жила своей шумной, беспокойной жизнью — мигали фары, куда-то спешили люди, гремели трамваи.

Кащей выбрал столик в самом углу — будто специально подальше от чужих глаз. хотя Василисе казалось: даже если бы здесь сидел весь город, это всё равно ничего бы не изменило. люди рядом смеялись, пили вино, обсуждали свои дела, а у неё внутри медленно и неприятно стягивался узел тревоги.

разговор у них не клеился с самого начала. Кащей спрашивал что-то лениво, будто между делом:

— как отдохнула?
— нормально.

— ты ж юристка у меня, да?
— да. не у тебя.

— Витенька твой не ревнует?
— нет.

и на последнем ответе он только хмыкнул, медленно отпивая коньяк.

еду принесли быстро. что-то дорогое, красиво разложенное по тарелкам, с зеленью, соусами, блестящими приборами. Василиса почти не притронулась. только нервно крутила ножку бокала и временами ловила на себе взгляд Кащея — тяжёлый, внимательный, слишком спокойный. и вот это его спокойствие пугало сильнее всего.

потому что раньше Кащей играл. улыбался, шутил, строил из себя сказочного бандита с широкими жестами и дорогими подарками. а сейчас за всей этой ленивой мягкостью вдруг проступало что-то другое. настоящее. опасное.

— но ты, царевна, всё-таки зря так резко от меня отходишь. — произнёс он наконец, будто говорил о погоде.

Василиса медленно подняла на него глаза.

— чего?

Кащей покачал бокал в пальцах. янтарный коньяк качнулся в стекле.

— того. ты у меня девочка умная, должна понимать — я людей просто так не отпускаю. особенно тех, кого ценю. особенно тех, в кого столько вложил.

он говорил растянуто, почти лениво. будто специально ходил вокруг сути, наслаждаясь каждым её напряжённым взглядом. и это начало раздражать.

— слушай, ты чего хочешь вообще? — резко спросила Белова. — подарки свои назад? да пожалуйста.

она рывком открыла сумочку и достала ключи от машины.

— машину? забирай.

ключи со звоном упали на скатерть и скользнули в его сторону.

Кащей даже не посмотрел.

— квартиру? — продолжала Василиса уже с откровенной злостью. — да хоть сегодня заезжай. там моих вещей толком нет.

рядом легла ещё одна связка ключей.

— шмотки твои дорогущие? да без проблем. всё верну. цацки твои – тоже. будешь потом сам весь этот цирк носить. деньги?.. — она нервно усмехнулась. — ну, тут извини, Кащей. их я честно отрабатывала своими нервами.

— хорош. — резко оборвал он.

и от одного этого короткого слова она замолчала. не потому что испугалась. пока ещё нет. просто голос у него изменился. пропала насмешка.

Кащей медленно отложил бокал и впервые за весь вечер посмотрел ей прямо в глаза — жёстко, в упор.

— мне не тачка нужна, царевна. и не квартира.

он чуть наклонился вперёд.

— мне ты нужна.

Василиса почувствовала, как внутри всё неприятно похолодело.

— и для этого, — продолжил он спокойно, — я тебе всё это и давал. безвозвратно. чтоб ты рядом была. а ты, значит, обратно к своему хмырёнку побежала.

— как ты его назвал? — тут же вскинулась Белова. голос её прозвучал резко, почти звеняще. она даже сама не заметила, как пальцы сжались в кулак.

Кащей усмехнулся уголком губ.

— тише-тише, красавишна. не кипятись. люди кругом.

но глаза у него были уже совсем не весёлые. тяжёлые. стеклянные почти.

— короче говоря, — медленно произнёс он, — отпускать я тебя не собираюсь. и мне глубоко плевать, чё ты там хочешь.

— да пошёл ты!

Василиса резко поднялась из-за стола. стул с неприятным скрипом отъехал назад. и почти сразу Кащей тоже встал. быстро. слишком быстро. его пальцы жёстко сомкнулись на её запястье, дёрнули обратно к себе.

— угомонись. — тихо сказал он.

вот только от этой тихости становилось страшнее, чем если бы он орал.

— пусти.

она попыталась вырваться, но хватка стала только сильнее. больно. очень. и самое жуткое — никто вокруг даже не обернулся. люди продолжали есть, смеяться, пить. будто ничего не происходило. будто девушка с побелевшим лицом и мужчина, сжимающий её руку до боли, — абсолютно нормальная картина.

— будет так, как я сказал. — отчеканил Кащей. — и ты будешь со мной.
— не буду!

она дёрнулась снова. бесполезно. Кащей вдруг ухмыльнулся. и от этой улыбки Василису будто ледяной водой окатило. потому что сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. не тот обаятельный бандит с шуточками и подарками. а человек, который действительно способен сделать всё, о чём говорит.

— будешь, царевнушка. — почти ласково произнёс он. — потому что иначе плохо будет всем вокруг.

он наклонился ближе. слишком близко.

— и Витеньке твоему. и Сашеньке. и Космосу с Валеркой. и жён их трону, если понадобится. и дружка твоего длинного... Андрюшеньку. и маму Танечку твою тоже.

каждое имя он произносил спокойно. неторопливо. с наслаждением почти. и от этого внутри у Василисы всё сжималось.

— не посмеешь. — выдохнула она.

Кащей тихо рассмеялся. негромко. но от этого смеха по коже пошёл холод. он дёрнул её чуть ближе к себе.

— ох, царевна... плохо ты меня знаешь. очень плохо. — почти нежно сказал он. — я мальчик смелый. и беспощадный. оставлю тебя без всех твоих любимых — и ты сама ко мне прибежишь. куда ты денешься?

Василисе вдруг стало тяжело дышать. по-настоящему. будто весь воздух из ресторана разом исчез.

а Кащей смотрел на неё с каким-то больным спокойствием. и продолжал:

— поэтому выбор у тебя простой. либо ты со мной – и все живут спокойно, красиво, счастливо. и ты в золотишке вся будешь ходить. я даже на Витеньку глаза закрою. может быть.

он усмехнулся.

— либо я глаза не закрою вообще ни на кого. и ты всё равно останешься со мной... только уже без своей сказки.

— да пошёл ты нахуй. — прошипела Василиса, глядя ему прямо в глаза.

и ведь не отвела взгляд. не испугалась — по крайней мере, внешне. только грудь тяжело вздымалась под чёрным платьем, а пальцы судорожно сжимали ремешок сумки так, что побелели костяшки.

Кащей в ответ лишь усмехнулся. медленно. почти лениво. будто услышал не оскорбление, а что-то забавное и даже в каком-то смысле ожидаемое.

— иди, царевна. — спокойно произнёс он, отпуская её запястье. — и подумай хорошенько. ты девочка умная, я знаю. не руби с плеча.

от его спокойствия становилось только страшнее. не крик. не злость. не угрозы в лоб.

а именно вот это — ровный голос, мягкая усмешка и глаза, в которых не осталось почти ничего человеческого.

Василиса резко дёрнула сумку со стола. локтем задела бокал. тот сорвался со скатерти и с громким звоном разбился о пол, разлетевшись прозрачными осколками по ресторанному паркету.

несколько человек обернулись. кто-то замолчал. официант дёрнулся было в их сторону — и тут же передумал.

а Белова уже шла к выходу. быстро. почти стремительно. каблуки звонко отбивали ритм по полу, а за ней тянулся тонкий шлейф духов — тех самых, крымских, которые так нравились Вите.

на улице воздух показался ледяным, несмотря на августовскую духоту.

Василиса шла вперёд, не разбирая дороги. мимо витрин. мимо людей. мимо вечерней Москвы, шумной, яркой, живой. Всё вокруг будто расплылось, стало глухим и далёким.

в голове стучало только одно:

он это серьёзно?..

нет. нет, ну бред же. полный бред. она ведь никогда не видела Кащея таким. да, жёсткий. да, опасный. да, бандит — тут иллюзий никто не строил. но одно дело — догадываться, чем человек занимается, и совсем другое — слышать подобное вот так, в лицо.

«..я трону Витеньку... Сашеньку... Космоса... маму..».

от одних этих слов внутри неприятно холодело. но ведь... может, он просто пытался напугать?

мужики вроде Кащея не умеют проигрывать красиво. особенно когда дело касается женщин. особенно когда задевают самолюбие. может, он месяц бухал без просыху. может, накрутил себя. может, просто взбесился, что его — Кащея — впервые в жизни так откровенно отшили после всех его стараний.

да и потом... он ведь ни разу её не тронул. ни разу по-настоящему не сделал больно. да, мог говорить странные вещи. давить. смотреть так, будто уже всё решил за них двоих. но чтобы вот так?.. угрожать её близким? нет. нет, это уже какое-то безумие.

и Василисе отчаянно хотелось верить, что именно так оно и есть — просто пьяный бред, больное мужское самолюбие, идиотская попытка удержать её страхом.

потому что если Кащей говорил серьёзно, тогда всё становилось по-настоящему страшно.

осень подкралась к Москве почти незаметно. сначала — прохладными вечерами, когда ветер уже не лениво гладил кожу, как в августе, а забирался под пальто и заставлял кутаться сильнее. потом — запахом мокрых листьев, сырого асфальта и дыма от чьих-то ранних костров. а к октябрю город и вовсе позолотел: дворы утонули в янтаре, бульвары шуршали под ногами, и даже серые московские улицы вдруг стали будто мягче.

и вместе с этой осенью окончательно растворялась тревога. после того разговора Кащей больше не появлялся. ни звонков. ни машин под окнами. ни хриплого «царевна» из темноты. ничего.

сначала Василиса всё равно вздрагивала от каждого незнакомого силуэта. ловила себя на том, что машинально оглядывается возле университета или напряжённо смотрит на телефон вечерами. но дни шли, недели тянулись одна за другой, и страх понемногу стирался, словно мел с мокрой доски.

ну не мог же он всерьёз всё это сказать. да, Кащей был опасным человеком. да, вокруг него всегда крутились мутные люди, деньги, какие-то полукриминальные истории. но лично ей он никогда не делал больно. никогда не повышал голос по-настоящему. никогда не трогал её силой. и уж тем более — никого при ней не убивал.

может, действительно сорвался тогда. может, месяц пил без остановки после её исчезновения в Крыму. может, ревность ударила в голову сильнее обычного. может, просто решил запугать. а потом остыл.

и чем дольше Кащей молчал, тем увереннее Василиса убеждала себя: ничего не будет. не станет взрослый мужик устраивать кровавую драму из-за женщины. не станет. особенно такой, как Кащей — холодный, расчётливый, слишком взрослый для истерик и сцен ревности. да и что между ними, в сущности, было? подарки. рестораны. машина. квартира. дорогие духи и косметика, шуба, какие-то заграничные платья, от которых у продавщиц глаза лезли на лоб. вечера вместе. его тяжёлый взгляд. его вечное «царевна».

всё.

они даже не целовались толком. ну да, бывало — он касался губами её щеки, когда был особенно доволен или пьян чуть больше обычного. иногда держал её ладонь — уверенно, по-хозяйски. Василиса сама пару раз обнимала его на эмоциях, когда получала очередной роскошный подарок или когда он неожиданно оказывался внимательным и мягким. но не больше. ни близости, ни любви, ни того безумного притяжения, которое было у неё с Витей.

и именно это успокаивало. потому что Василиса почему-то была уверена: такие мужчины, как Кащей, не цепляются за женщину просто так. им нужна либо власть, либо страсть, либо чувство собственничества, подпитанное настоящей близостью. а у них ничего подобного не случилось. красивый затянувшийся флирт — да. опасная игра — возможно. но не та история, ради которой идут убивать друзей, рушить чужие жизни и сходить с ума.

значит, наговорил сгоряча. может, просто привык получать всё, что хочет, вот и взбесился, когда впервые услышал твёрдое «нет». а теперь остынет. перебесится. найдёт себе новую «царевну» и забудет о Беловой так же быстро, как когда-то появился в её жизни.

поэтому жизнь постепенно снова входила в своё счастливое русло.

Белова с головой ушла в учёбу. четвёртый курс юрфака не оставлял особо времени на драму: семинары, конспекты, бесконечные пары, практика, преподаватели с вечным желанием завалить половину потока. Василиса снова сидела по ночам с учебниками, ругалась на римское право и пила кофе литрами.

а Витя уходил в работу, разгребая дела, встречи и бесконечные финансовые (и не только финансовые) вопросы. иногда пропадал в офисе до ночи, приезжал к её дому злой, уставший, с расстёгнутым воротником рубашки и сигаретным запахом на одежде. но стоило Василисе выйти из подъезда — и всё будто сходило на нет.

— я щас официально воскрес. — заявлял Пчёлкин, тут же утягивая её к себе.
— драматург погорелого театра. — фыркала Белова, смеясь ему куда-то в шею.

и всё у них действительно было хорошо. до смешного хорошо. квартира на Кудринской уже переставала быть типичным холостяцким логовом. Витя всё чаще забирал Василису к себе.

сначала там появилась её зубная щётка. потом — расчёска на ванной полке. потом какая-то косметика, случайно забытая футболка, конспекты на подоконнике, резинка для волос возле кровати.

а затем Василиса как-то невзначай начала готовить там ужины. и Витя, который раньше максимум варил себе кофе и заказывал еду из ресторанов, теперь с абсолютно серьёзным видом жарил картошку рядом с ней, ужасно гордый собой.

— не мешай профессионалу. — важно говорил он, стоя у плиты в домашних штанах.

— Пчёлкин, ты лук неправильно режешь.
— я художник, Васёна. я так вижу.

она смеялась. он тоже. и от этого смеха, прерываемого поцелуями, квартира впервые становилась живой. а еда часто остывала.

они ездили по вечерней Москве без цели — просто катались по Садовому, слушали музыку вперемешку с радиопомехами, спорили о какой-нибудь ерунде и целовались на светофорах.

иногда Витя забирал её после пар. Василиса выходила из университета, уставшая, с папкой под мышкой, а возле ворот уже стоял его чёрный «Кабан». и, конечно, половина девчонок с курса тут же вытягивала шеи.

— Белова, это опять твой бандит? — шептались за спиной.
— мой. — невозмутимо отвечала она, скрывая улыбку.

а Пчёлкин, увидев её, сразу оживал.

— ну наконец-то! — театрально разводил руками. — я уже думал, тебя там в юристы окончательно забрали.

— ещё немного – и заберут. — устало вздыхала Василиса, садясь в машину.

— не дам. — серьёзно отвечал Витя и тут же лез целоваться.

и почему-то в такие моменты Белова чувствовала себя абсолютно счастливой. не оглушительно. не надрывно. а спокойно. будто впервые за долгое время жизнь перестала быть борьбой и просто... стала жизнью. с поцелуями в подъезде. с совместными завтраками. с его рубашками на её плечах. с ресторанами по пятницам. с ночными разговорами в темноте. с дурацкими шутками. с «Васёна» сонным голосом среди ночи. с его ладонью на её талии даже во сне.

и, наверное, именно это было самым страшным. потому что к такому счастью привыкают слишком быстро.

— слушай... может, ко мне переедешь? — вдруг бросил Витя так буднично, будто предложил заехать за хлебом, а не перевернуть им обоим жизнь к чёртовой матери.

Василиса аж воздухом поперхнулась и закашлялась, отвернувшись к окну. за стеклом тянулась вечерняя Москва — сырая после недавнего дождя, шумная, золотая от фонарей и фар. машины медленно ползли по проспекту, радио что-то тихо бормотало себе под нос, а Пчёлкин, кажется, вообще не понимал, какую бомбу сейчас спокойно кинул между ними.

— эй, ты чего? — хмыкнул он, коротко хлопнув её ладонью по плечу.

загорелся зелёный. машина плавно тронулась с места.

Витя одной рукой лениво крутил руль, второй постукивал пальцами по коробке передач, будто и правда ничего особенного не произошло. а вот у Беловой внутри всё почему-то перевернулось.

переехать.

не остаться у него ещё на одну ночь. не привезти зубную щётку «на всякий случай». не оставить случайно кофту на спинке стула. а переехать. совсем.

— ну что за реакция, Васён? — усмехнулся Пчёлкин, мельком взглянув на неё. — ты и так у меня почти живёшь. каждый вечер ко мне тащишься, между прочим.

— не каждый же... — пробормотала Василиса, поправляя волосы.

и ведь смешно даже. потому что у Пчёлкина в ванной уже стояли её шампуни. на кухне — кружка, которую она сама купила, потому что его старые «убитые жизнью» чашки вызывали у неё нервный смех. в шкафу висела пара её платьев. а на подоконнике каким-то чудом даже появился цветок — потому что «в квартире у нормальных людей должно хоть что-то живое стоять».

она уже ругалась на него за разбросанные галстуки. уже ворчала, когда он курил в комнате. уже варила ему кофе по утрам. уже засыпала у него под боком чаще, чем дома.

но почему-то именно слово «переезжай» прозвучало страшно. слишком по-настоящему.

— так, Васён, я не понял... — Витя прищурился, бросив на неё быстрый взгляд. — ты против, что ли?

— не знаю... — честно выдохнула Белова и пожала плечами. — а вдруг мы не уживёмся?

Пчёлкин секунду молчал. а потом вдруг расхохотался - громко, искренне, почти возмущённо.

— господи, Белова... — он даже головой качнул. — если б мы с тобой не уживались, я бы тебя уже придушил давно.

Василиса не выдержала и прыснула со смеху.

— спасибо, успокоил.

— да пожалуйста. — невозмутимо кивнул он. — я вообще человек комфортный. тихий. спокойный. домашний.

— ага. особенно когда орёшь на всю квартиру, потому что «Спартак» проиграл.

— это эмоциональность, золотая моя. не путай.

она снова рассмеялась, качнув головой, а Витя тут же довольно улыбнулся — так, будто именно этого и добивался. ему вообще нравилось её смешить. нравилось смотреть, как у неё теплеет взгляд, как дрожат ресницы от смеха, как она отворачивается к окну, пытаясь скрыть улыбку.

несколько секунд они ехали молча. спокойно. хорошо.

Пчёлкин вдруг потянулся и накрыл её ладонь своей.

— Васён... — уже тише сказал он. — да всё нормально будет.

и вот от этого простого, почти будничного тона у неё внутри вдруг стало ещё тревожнее. потому что Витя Пчёлкин, человек шумный, наглый, вечно шутящий и кривляющийся, сейчас говорил удивительно серьёзно. без пафоса. без красивых слов. просто как человек, который уже всё для себя решил.

— я ж тебя не в коммуналку к алкашам зову. — усмехнулся он уголком губ. — будем жить. ты – ворчать на меня. я – тебя целовать, чтоб не вредничала. и наоборот тоже. всё честно.

Белова отвела взгляд, пряча улыбку.

и почему-то именно в этот момент вдруг очень ясно представила: свои вещи в его шкафу, свои книги на его подоконнике, утро на Кудринской, его сонный голос с кухни, два кофе вместо одного.

и Витю. постоянно Витю рядом.

от этой мысли стало одновременно страшно и невозможно тепло.

— а вдруг быт нас съест?.. — тихо проговорила Василиса, глядя куда-то вперёд. она чуть поджала губы.

слишком уж часто за последнее время слышала одно и то же. сначала любовь до дрожи в коленях, потом совместная жизнь, а дальше — скандалы из-за немытой чашки, крики среди ночи, хлопающие двери и тарелки в стену. будто бы от совместной жизни чувства у всех неизбежно превращались в усталость.

Пчёлкин коротко усмехнулся. ладонь его спокойно легла ей на коленку — тёплая, тяжёлая, уверенная.

— ага... — протянул он с ленивой улыбкой. — устроим бытовую поножовщину. ты меня ножом, я
тебя – вилкой.

Василиса фыркнула, невольно улыбнувшись.

— очень смешно.

— ну а че? — он бросил на неё быстрый взгляд и снова перевёл глаза на дорогу. — Васён, мы с тобой уже почти живём вместе. ты у меня половину шкафа оккупировала. щётка твоя в ванной стоит. кремов этих... — он качнул головой. — я вчера свой одеколон десять минут искал среди твоих баночек.

— потому что у тебя бардак.

— это творческий порядок, золотая моя.

она снова усмехнулась, но внутри всё равно тревожно шевелилось что-то необъяснимое. съехаться — это уже не свидания. не красивые вечера в ресторанах, не ночи, после которых он отвозит её домой с цветами на соседнем сиденье. это просыпаться рядом каждый день. видеть друг друга уставшими, злыми, сонными. настоящими. и почему-то именно это пугало сильнее всего.

Пчёлкин, будто почувствовав её мысли, чуть погладил пальцами её колено.

— ну... если не готова – лады. — голос его стал мягче, спокойнее. без привычного бахвальства. — подожду ещё. я ж всё понимаю, малявочка.

и вот это его «понимаю» почему-то тронуло сильнее любых красивых слов. без давления. без обид. без вечного мужского «ну чё ты начинаешь». просто спокойно сказал — подожду.

— просто я подумал... — продолжил Витя уже тише, чуть пожав плечом. — нам так удобнее будет. ты всё равно у меня через день ночуешь. я уже без тебя квартиру нормально не воспринимаю. прихожу – тихо. и как будто чего-то не хватает.

он усмехнулся краем губ.

— точнее, кого-то.

Василиса отвернулась к окну, пряча улыбку. ну невозможно же было на него долго злиться или сопротивляться ему всерьёз, когда он вот так говорил. без дешёвого пафоса. почти небрежно. но искренне.

— ты просто обленился, Пчёлкин. — тихо сказала она. — привык, что я тебе готовлю.
— и это тоже. — абсолютно серьёзно кивнул он. — блины твои вообще меня привязали сильнее, чем твои глаза.
— брехун.
— не, глаза всё-таки сильнее. — тут же поправился он.

Белова рассмеялась — тихо, тепло. и Витя сразу заулыбался в ответ, будто только этого и ждал.

машина плавно свернула во двор. осенний ветер кружил по асфальту золотые листья, фонари уже начинали размываться в ранних сумерках.

Пчёлкин заглушил двигатель, но выходить не спешил. сидел вполоборота к ней, одной рукой всё ещё держа руль, другой — её ладонь.

— короче, Васён... — проговорил он уже совсем негромко. — я тебя не тороплю. просто знай: у меня дома тебе всегда место есть. поняла?

и почему-то от этих слов у неё внутри стало так тепло, будто речь шла вовсе не о квартире на Кудринской. а о чём-то куда большем.

Василиса улыбнулась — мягко, почти задумчиво — и сама подалась к нему первой, коснувшись его губ коротким, ласковым поцелуем. не таким, какими они целовались ночами, теряя голову и дыхание, а совсем другим. домашним. тёплым. тем поцелуем, после которого почему-то внутри становилось спокойно.

и именно в этот момент Белова вдруг совершенно ясно поняла одну простую вещь. их с Витей никакой быт не съест. ни разбросанные носки, ни недосказанности, ни усталость после тяжёлого дня, ни характеры — сложные, острые, с вечными подколами и вспышками эмоций. потому что самое главное у них уже было. Витя её слышал. не просто слушал вполуха, кивая для вида, а действительно слышал — все её страхи, сомнения, раздражение, интонации. и уважал. даже тогда, когда не понимал до конца. даже когда психовал. и Василиса любила его точно так же — не только красивого, весёлого и наглого Пчёлкина, который умел очаровать кого угодно одной улыбкой, а всего целиком. и злого по утрам. и нервного после работы. и ревнивого. и уставшего настолько, что он засыпал прямо поверх покрывала, не сняв галстук.

через пару недель она всё-таки согласится переехать к нему.

и Витя тогда засияет так, будто ему не девушка сказала «давай попробуем жить вместе», а минимум сообщили, что он выиграл весь мир.

— серьёзно?.. — переспросит он тогда, даже чуть подавшись к ней, словно боялся, что ослышался.

— серьёзно, Пчёлкин. — закатит глаза Василиса. — только не делай такое лицо, будто я тебе предложение сделала.

— поздно, Васён. я уже мысленно в ЗАГС побежал.

и в тот же вечер он начнёт перевозить её вещи. сам. без водителя, без пацанов, без помощи. будет таскать пакеты и коробки с таким важным видом, будто выполняет государственную миссию. Татьяне Николаевне клятвенно пообещает:

— всё будет культурно, тёть Тань. отбой строго в десять.

— вечера или утра? — невозмутимо уточнит Василиса.

и тут же получит от Вити возмущённый взгляд и смешок.

квартира на Кудринской постепенно перестанет быть холостяцким логовом Пчёлкина. сначала незаметно. на кухне появится нормальная посуда, а не три сиротливые тарелки и кружка с трещиной. потом — её шампуни в ванной, заколки у зеркала, крем для рук на тумбочке. в шкафу рядом с его строгими пиджаками и рубашками повиснут аккуратные платьица, блузки, жакеты. в прихожей возле его дорогих туфель появятся её сапожки на каблуке.

и запах в квартире изменится тоже.

раньше там пахло кофе, сигаретами, мужским парфюмом и чем-то неуловимо холодным, как бывает в квартирах, где человек только ночует.

а теперь — её духами, выпечкой, шампунем с чем-то цветочным, свежим бельём и жизнью. настоящей жизнью.

Витя иногда будет заходить домой после работы, снимать пиджак прямо в коридоре и замирать от одного только звука.

гремит посуда на кухне. Василиса что-то недовольно бурчит себе под нос. телевизор тихо работает где-то в комнате.

и у него внутри каждый раз будет становиться до невозможности тепло.

— Васёна-а! — протянет он однажды, проходя на кухню. — а ты чего опять без меня ужин начала?

— потому что ты опоздал на час.

— я деньги зарабатывал вообще-то.

— герой. медаль тебе выдать?

— лучше поцелуй.

и получит подзатыльник. потом поцелуй тоже получит. обязательно.

ссоры у них, конечно, тоже будут. громкие. эмоциональные. потому что оба — с характерами.

Василиса могла вспыхнуть мгновенно, Витя — завестись с пол-оборота. иногда они умудрялись ругаться из-за какой-нибудь абсолютной ерунды. из-за того, что Пчёлкин опять курил в комнате. из-за того, что Белова разложила свои конспекты по всей кровати. из-за того, что он ревновал. из-за того, что она ревновала ещё сильнее, но делала вид, будто ей всё равно.

— ты невозможная женщина. — будет ворчать Витя, нервно расхаживая по кухне.

— а ты невозможный идиот.

— между прочим, любимый идиот.

— это тебя не спасает.

но долго злиться друг на друга они всё равно не умели. потому что Витя всегда первым лез мириться — нагло, упрямо, с поцелуями и своими дурацкими шуточками. потому что Василиса никогда не могла выдержать его виноватый взгляд дольше пяти минут.

потому что ночью они всё равно засыпали вплотную друг к другу. лбом ко лбу. ногами переплетаясь под одеялом. и Пчёлкин иногда сквозь сон машинально притягивал её ближе, утыкаясь носом в волосы. словно даже во сне боялся потерять.

в общем, этой осенью у Василисы совершенно не получалось хандрить — при всём желании. хотя осень будто специально создана для тоски. для долгих взглядов в окна, для остывшего чая, для музыки вполголоса и необъяснимой тяжести где-то под сердцем. даже когда в жизни всё хорошо, осенью всё равно почему-то хочется немного грустить. наверное, дело было в самом воздухе — сыром, холодном, пахнущем мокрым асфальтом и дымом.

но рядом был Витя.

и потому Василиса неожиданно для самой себя полюбила осень. полюбила эти ранние сумерки, в которых Пчёлкин встречал её у университета, лениво облокотившись на машину и стряхивая пепел с сигареты. полюбила холодные утра, потому что Витя неизменно ворчал, застёгивая ей пальто до самого подбородка.

— ты че опять без шарфа вышла, а? — хмурился он.

— я не маленькая.

— именно поэтому и мёрзнешь, как беспризорница.

и через секунду его шарф уже оказывался на её шее.

она бы, наверное, и зиму полюбила рядом с ним. и февральскую серость. и весеннюю слякоть. и удушающее московское лето. дело ведь было совсем не во временах года. дело было в Вите Пчёлкине.

ноябрь выдался промозглым. снега ещё не было, но лужи по утрам уже схватывались тонким льдом, а ветер между домами гулял такой, что пробирал до костей. Москва становилась серой, тяжёлой, сонной. люди кутались в пальто, спешили, ругались в пробках, прятали носы в воротники.

в университет Василису по-прежнему возил Витя — это уже стало чем-то совершенно привычным, почти семейным. он мог сонный ворчать за рулём, одной рукой держать сигарету и руль, второй — её ладонь, и при этом ещё спорить с радио.

но забирать её получалось не всегда. работа затягивала Пчёлкина всё сильнее. и потому иногда приходилось ехать на метро. вот тогда Белова особенно начинала скучать по своей машине. всё-таки зря отдала. к «Бэнтли» она привыкла быстро — слишком уж мягко та ехала, слишком удобно было сидеть за рулём, слишком приятно чувствовать себя хозяйкой собственной жизни. в вот квартиру Кащея ей никогда не хотелось считать своей.

иногда даже мелькала мысль: а где вообще сам Кащей? после того разговора в ресторане он будто растворился. не появлялся. не звонил. ее присылал людей. ничего.

и чем дольше длилось это молчание, тем спокойнее становилось у Василисы на душе. наверное, действительно психанул тогда. перебрал. наговорил ерунды. бандиты ведь тоже люди — со своими загонами, вспышками, болезненным самолюбием.

а потом отпустило. и Белова почти перестала о нём думать. ей было некогда. учёба, Витя, вечера на Кудринской, совместные завтраки, дурацкие споры о том, кто пойдёт мыть посуду, его рубашки на спинках стульев, её конспекты на кухонном столе — жизнь слишком плотно заполнила её дни.

именно поэтому голос за спиной в тот вечер прозвучал почти чужеродно.

— Василиса Николаевна.

она уже подходила к массивным дверям парадной, кутаясь в пальто от ледяного ветра. обернулась не сразу.

мужчина стоял в нескольких шагах — высокий, тяжёлый, в тёмной куртке. лицо показалось смутно знакомым, но память цеплялась неохотно.

— знакомы? — осторожно вскинула бровь Белова.

тот коротко кивнул.

— частично.

и только когда он шагнул ближе, свет фонаря скользнул по его лицу, Василиса наконец вспомнила. охранник Кащея. тот самый молчаливый громила, что всегда маячил где-то неподалёку.

внутри неприятно кольнуло.

— возьмите. — мужчина протянул ей связку ключей.

Василиса машинально взяла их — и почти сразу замерла. ключи от «Бэнтли».

она медленно подняла взгляд и только теперь заметила машину у тротуара. ту самую. чёрную, тяжёлую, до боли знакомую.

— вот это номер... — пробормотала Белова себе под нос.

ветер тут же унёс слова в холодную ноябрьскую темноту.

она снова посмотрела на мужчину.

— и зачем?

тот пожал плечами так равнодушно, будто речь шла о пачке сигарет, а не о дорогущей машине.

— без понятия. мне сказали – я передал.

и всё. ни угроз. ни пояснений. ни даже привычного «царевна». просто развернулся и ушёл к чёрной «Волге», припаркованной чуть дальше по улице.

а Василиса осталась стоять посреди холодного двора с ключами в ладони. и почему-то именно это спокойствие напугало её сильнее, чем все прежние слова Кащея.

дома Белова ещё долго сидела на кухне, машинально крутя в пальцах ключи. металл был холодный, тяжёлый, и от одного только звона этой связки внутри поднималось какое-то странное, неприятное чувство.

иногда ей уже начинало казаться, что мысли о Кащее действительно материальны.

стоило Андрею тогда, в августе, между делом о нём вспомнить — как Кащей появился через какие-то три дня. а ещё через день уже сидел напротив неё в ресторане и говорил свои жуткие, почти безумные вещи.

и вот теперь снова.

только сегодня она мельком подумала о машине, о той самой «Бэнтли», о Кащее — и пожалуйста. ключи уже лежат у неё в ладони.

Белова нервно усмехнулась сама себе и поднялась к окну.

машина действительно стояла во дворе. чёрная, массивная, дорогая до неприличия. среди других иномарок она всё равно выделялась — будто чужая. будто не имела права снова появляться в её жизни.

Василиса прищурилась.

а вдруг там бомба? мысль была настолько идиотской, что Белова почти сразу поморщилась от самой себя. но следом пришла другая.

прослушка.

или ещё что-нибудь в духе Кащея.

хотя... в духе ли? она ведь до сих пор толком не понимала, где в нём заканчивалась игра и начиналось настоящее безумие.

странное чувство медленно шевелилось где-то под рёбрами. не страх даже — скорее тревога. смутная, липкая, неприятная.

но потом взгляд упал на раскрытые конспекты, на исписанные страницы с пометками, и жизнь снова стала обычной. университет. сессия. Витя.

какие, к чёрту, бомбы.

Белова тяжело вздохнула, села обратно за стол и снова уткнулась в конспекты.

а через пару часов хлопнула входная дверь.

— я дома, золотая моя! — донёсся из прихожей голос Пчёлкина.

и всё. вся тревога будто мгновенно рассыпалась.

Василиса тут же вылетела из кухни — быстро, почти вприпрыжку, и уже через секунду повисла у него на шее. Витя только рассмеялся тихо, устало, поймал её за талию и сразу поцеловал.

— привет, Васёна. — улыбнулся он ей прямо в губы.

и ведь действительно — вся его усталость слетала в такие моменты моментально. будто и не было целого дня в офисе, криков, бумаг, бесконечных звонков и разборок. только она. тёплая. домашняя. родная до невозможности.

— устал? — мягко спросила Василиса, заглядывая ему в глаза.

Пчёлкин фыркнул, стягивая куртку.

— вообще помираю. видишь? еле стою. — драматично протянул он и тут же махнул рукой. — да не, нормально всё. а ты как, юристочка моя?

Белова тут же закатила глаза так выразительно, что Витя коротко рассмеялся.

— да они мне уже надоели со своими конспектами, честное слово... — пожаловалась она, уходя на кухню. — сейчас перед Новым годом вообще начнётся мясорубка.

Витя шёл следом, лениво ослабляя галстук и совершенно бессовестно задерживая взгляд на её ногах, а затем и бёдрах. короткая юбка этому, конечно, никак не мешала. но слушал он при этом внимательно. всегда слушал.

— вот зверьё, конечно. — серьёзно согласился Пчёлкин.

— вот именно! ты знаешь, что этот Захаров сегодня устроил?..

и дальше понеслось. про преподавателя. про идиотские придирки. про то, как весь поток его ненавидит.

Витя Захарова в жизни не видел, но уже тоже искренне терпеть не мог.

— ...и всё! — закончила Белова почти возмущённо. — автомат мне теперь не светит!

Пчёлкин тут же притянул её к себе — спокойно, привычно, будто это было самым естественным движением в мире.

— ну-ну.. иди сюда. — тихо сказал он, поглаживая её по спине. — ты у меня всё равно самая умная там.

Василиса уткнулась носом ему в грудь и тяжело выдохнула.

от него пахло морозом, сигаретами, дорогим одеколоном и чем-то ещё совершенно родным. домом.

— хочешь, я завтра к тебе в шарагу твою приеду? — невозмутимо продолжал Витя. — поговорю с этим дедуганом вашим. объясню ему, что мою девочку нельзя расстраивать.

Белова тихо фыркнула ему в рубашку.

— очень смешно.

— да я серьёзно вообще-то. — Пчёлкин погладил её по волосам. — можем автомат купить. че ты мучаешься? уйдёшь на каникулы хоть завтра.

— я сама хочу сдать... — вздохнула Василиса.

и Витя сразу кивнул. без давления. без споров.

— ну и сдашь. — мягко сказал он. — конечно сдашь, красавица моя.

он поцеловал её в висок так ласково, что у Беловой внутри всё привычно растаяло.

— хочешь, помогу тебе учить? — вдруг предложил Пчёлкин.

она тут же подняла голову и посмотрела на него с откровенным весельем.

— как?

Витя задумался с абсолютно серьёзным видом.

— ну... рядом сидеть буду. страдать вместе с тобой. чтоб тебе не так обидно было.

Белова не выдержала и рассмеялась. а затем снова прижалась к нему крепче.

— я тебя люблю.

и вот от этих слов Витя каждый раз будто ненадолго выпадал из реальности.

потому что Василиса редко говорила это вслух. она показывала любовь иначе — касаниями, взглядами, заботой, тем, как поправляла ему воротник или ждала вечерами у окна. но когда говорила, у Пчёлкина внутри всё замирало. каждый раз как впервые.

он улыбнулся — тихо, совершенно по-настоящему — и осторожно погладил её по щеке.

— и я тебя люблю, золотая моя. — проговорил он негромко. — вообще сильно люблю.

Белова лукаво прищурилась.

— сильнее сигарет?
— намного. — уверенно кивнул Витя.

и сказал это так серьёзно, что Василиса снова рассмеялась, а он только довольно улыбнулся, ласково проводя большим пальцем по её щеке.

потому что ради этого смеха, этих глаз и этого тепла Пчёлкин, кажется, действительно готов был бросить всё на свете.

— опана.

Витя уже сидел за кухонным столом, лениво листая какие-то бумаги, когда под тетрадью вдруг блеснул металл. он подцепил связку пальцами, покрутил на указательном и медленно поднял взгляд на Василису, что как раз заходила на кухню с кружками чая.

в квартире пахло ужином, её духами и сигаретным дымом, который Витя притащил с собой с ноябрьской улицы. за окнами чернела Москва, редкие фары скользили по стеклу, а внутри было тепло, уютно и почти по-домашнему спокойно. почти.

— значит, мне не показалось, — протянул он негромко. — а я иду, думаю: че это во дворе тачка твоя стоит? ты ж вроде всё вернула тому утырку.

он говорил ровно. даже слишком ровно. только взгляд стал внимательнее — цепче. такой взгляд у Пчёлкина появлялся, когда в голове у него уже начинали щёлкать мысли одна за другой.

Василиса невольно выдохнула.

она ещё в августе рассказала Вите про ресторан с Кащеем. тогда Пчёлкин, конечно, помрачнел, закурил прямо посреди комнаты и минут десять бурчал что-то про «охреневших сказочников». но она быстро успокоила его тем, что вернула ключи от квартиры и машины. про угрозы — ни слова. потому что это был Витя.

Витя, который сначала бьёт, потом думает. Витя, который за неё мог полезть хоть против чёрта лысого. и Василиса слишком хорошо понимала: расскажи она всё тогда — и Пчёлкин бы уже ночью искал Кащея по всей Москве. а проблемы потом разгребали бы все.

да и... Кащей ведь ничего не сделал. ни тогда, ни после. значит, и не сделает. наверное.

— Вить... — она устало вздохнула и присела напротив. — я правда всё отдала. а сегодня с учёбы шла... ко мне охранник его подошёл. ключи вернул.

Пчёлкин замолчал. только медленно перевёл взгляд в окно. прищурился на секунду — коротко, почти незаметно. Василиса знала этот взгляд. так он считал варианты. быстро. холодно.

— вот как... — протянул он наконец. — и че делать будешь?

— не знаю.

она пожала плечами, стараясь говорить спокойно, будто речь шла о какой-нибудь ерунде. но внутри неприятно ворочалось то самое чувство тревоги, которое она весь вечер пыталась задавить конспектами и чаем.

Витя вдруг кивнул сам себе. решение у него уже появилось.

— зато я знаю, — сказал он уверенно. — всё, Васён. хватит тебе по метро мотаться. я давно хотел этот вопрос решить, а тут повод нарисовался.

он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё уже мягче.

— будешь с водителем кататься на моей машине. или хочешь – новую тебе купим. не «Бэнтли», конечно... — фыркнул он. — хотя если принципиально, то и «Бэнтли» организуем.

Василиса невольно улыбнулась.

вот в этом весь Витя Пчёлкин. не истерика, не сцены ревности — нет. у него всё выражалось иначе. через упрямое желание дать больше. купить лучше. сделать так, чтобы у неё было всё — и даже больше, чем может позволить себе кто-либо другой.

потому что Пчёлкин был ужасно ревнивым человеком. не к мужчинам даже — к поступкам. к чужому влиянию. к чужим деньгам рядом с ней.

и дорогие подарки Кащея всё это время сидели у него занозой где-то под рёбрами.

— Вить...

она накрыла его ладонь своей. тёплой, маленькой. Пчёлкин тут же переплёл их пальцы, но ненадолго.

— а вот это корыто завтра уберу, — спокойно продолжил он. — ты ж не расстроишься, любимая?

Василиса качнула головой.

и Витя тут же кивнул, будто окончательно что-то для себя решил.

— ну и отлично. а ещё...

он резко поднялся из-за стола.

— пошли.

— куда?

— ревизию проводить.

и потащил её в спальню.

шкаф открылся резко. Витя сразу вытащил первую попавшуюся шубу, потом платье. бросил на кровать.

— это от него?
— да...
— а это?
— тоже.

платья летели одно за другим. Коробки. сумки. дорогие ткани скользили по покрывалу яркими пятнами.

Василиса только моргала растерянно, наблюдая, как Пчёлкин методично вытаскивает из её жизни всё, что хоть как-то связано с Кащеем. без крика. без скандала. но с таким выражением лица, будто он давно мечтал это сделать.

— я тебе новые куплю, Васён. в тысячу раз лучше, — говорил он, продолжая выгружать вещи. — хочешь – из Италии привезём. хочешь – весь ЦУМ тебе вынесем к чертям.

он подошёл к туалетному столику. открыл ящик. достал коробочку с украшениями.

желваки на его лице всё-таки дёрнулись.

тонкие браслеты. серьги. кольца. всё блестело в свете лампы так раздражающе красиво, что Пчёлкин коротко выдохнул через нос.

— завтра в офис не пойду, — проговорил он уже тише. — и ты свою шарагу прогуляешь. поедем по бутикам. шубы тебе купим. платья. бриллианты. всё купим, золотая моя.

он говорил резко, быстро, будто заводил сам себя этими словами.

и вдруг жёстче добавил:

— а этого говна тут больше не будет.

большой чёрный пакет зашелестел в его руках. туда полетели вещи. украшения. коробки.

и Василиса неожиданно поняла: дело ведь даже не в ревности. не только в ней. просто Пчёлкин хотел, чтобы рядом с ней не осталось ничего чужого. ничего, что напоминало бы о человеке, который однажды посмел на неё претендовать.

— может... в ломбард? — осторожно предложила она.
— нет. — резко бросил Витя.
— ну... тогда на благотворительность хотя бы?

она мягко коснулась его плеча.

Пчёлкин замер. потом шумно выдохнул.

— ладно. — поджал губы. — отвезём.

Василиса улыбнулась чуть теплее и осторожно поправила ему волосы. светлая прядь упала ему на лоб, и она привычно убрала её назад. потом поцеловала. нежно. медленно.

и Витя почти сразу расслабился под её губами. желваки больше не ходили. плечи перестали быть такими напряжёнными.

— всё тебе новенькое купим, ага? — пробормотал он уже спокойнее, уткнувшись лбом ей в висок. — мне для любимой моей ничего не жалко. вообще ничего.
— Витя...

она тихо засмеялась, обняв его за шею.

— пойдём. ты ужин не доел.

Пчёлкин посмотрел на неё пару секунд — долго, внимательно, будто снова убеждался, что она действительно здесь, с ним, а не где-то в чужих руках и чужих машинах.

а потом всё-таки усмехнулся своей привычной, тёплой усмешкой.

— ладно. но завтра шмотки всё равно покупать поедем. это даже не обсуждается, Василиса Николаевна.

ночь за окнами Кудринской высотки давно стала густой, бархатной. Москва внизу всё ещё шумела — где-то тянулись редкие машины, мигали огни, скрипели поздние трамваи, — но здесь, под тяжёлым одеялом, среди сбитых простыней и запаха их разгорячённых тел, весь мир будто бы сузился до двоих.

Василиса лежала у Вити под боком, сонная, расслабленная, с чуть растрёпанными волосами, рассыпавшимися по его груди. кожа её всё ещё хранила тепло недавних прикосновений, а дыхание иногда сбивалось — будто тело до конца так и не успело успокоиться после того, как он снова довёл её почти до дрожи.

Пчёлкин молчал недолго. он вообще не умел долго молчать рядом с ней. пододвинулся ближе, осторожно — будто она была чем-то драгоценным, хрупким, — и медленно поцеловал её в лоб. уже не жадно, не страстно, как несколько минут назад, а почти благоговейно. так целуют не любовниц. так целуют что-то своё. родное.

— я тебе завтра подарок привезу, — негромко проговорил он, лениво поглаживая её плечо кончиками пальцев. — один коммерс задолжал... колье там такое. камни – как твои глаза. блестят так же. будешь у меня самая нарядная в Москве.

и вроде бы говорил с привычной своей усмешкой, почти играючи, но Василиса слишком хорошо уже знала Витю Пчёлкина. слышала всё, что оставалось между слов. ему важно было. безумно важно. чтобы у неё было всё самое лучшее. чтобы никто даже рядом с ним не стоял. чтобы она смотрела только на него — с этим своим мягким теплом в глазах. чтобы никогда не пожалела о выборе.

потому что Пчёлкин любил так — широко, шумно, с размахом. любил подарками, машинами, цветами, дорогими ресторанами, сорванными с неба звёздами, если бы умел их доставать руками. и где-то глубоко внутри упрямо хотел доказать всему миру — и, может, самому себе, — что способен дать ей больше любого другого.

Василиса улыбнулась. тихо-тихо. и подняла взгляд на него.

— Витя... — протянула она мягко, с той лаской, от которой у него внутри всегда всё плавилось. — да ладно тебе. ничего мне не надо. я ж тебя не за это люблю.

он хотел что-то возразить, уже даже вдохнул для этого воздух, но Белова осторожно коснулась пальцами его груди, останавливая.

— вот ты сегодня все его подарки выкинул... — продолжила она негромко. — а мне плевать на них было, понимаешь? ну дорогие. ну красивые. может, на стоимость этих побрякушек и квартиру купить можно...

она задумчиво усмехнулась.

— но они для меня ничего не значили. вообще.

и вдруг подняла руку к шее. тонкая цепочка с маленькими крыльями блеснула в полумраке комнаты. та самая. подаренная Витей.

— а вот эта – значит. — она осторожно зажала кулон между пальцев. — дороже всего на свете, Вить.

на секунду в комнате стало совсем тихо. даже столица за окнами будто притихла.

Пчёлкин смотрел на неё долго. очень долго. и в глазах его вдруг появилось что-то такое... не привычно-хитрое, не озорное, не нахальное. что-то слишком настоящее. уязвимое. будто эта девчонка сейчас одним предложением сделала для него больше, чем кто-либо делал за всю жизнь.

он ведь привык, что его ценят за деньги, за связи, за широту жестов, за красивую жизнь. а она любила его самого. со всеми его дурацкими подколами, ревностью, сигаретами, нервами, вечными разборками и желанием весь мир уложить к её ногам. и это сводило его с ума сильнее любой красоты.

— господи, золотая моя... — выдохнул он почти хрипло.

и резко притянул её к себе. крепко-крепко. так, будто хотел в рёбра спрятать. уткнулся носом ей в волосы, закрыл глаза. и впервые за долгое время вечно шумный, вечно куда-то бегущий Витя Пчёлкин почувствовал себя спокойно. будто вот оно. дом. не квартира в высотке. не деньги. не бизнес. не братва. а она. тёплая. живая. любимая.

— Васён... — пробормотал он ей куда-то в макушку. — я ж для тебя весь мир на колени поставлю... хочешь – реально поставлю. только жужжи мне тут под ухом, ага? чтоб я знал, что я дома.

Василиса тихо рассмеялась — сонно, ласково. приподнялась немного, посмотрела на него с такой нежностью, от которой у Пчёлкина внутри опять всё перевернулось, и поцеловала. медленно. тепло. по-домашнему.

и Витя вдруг подумал, что никакие бриллианты, никакие колье и никакие богатства не стоят даже половины вот этого её взгляда.

уже на следующий день Пчёлкин устроил настоящий разгром московским бутикам. причём именно разгром. не прогулку по магазинам, не спокойный шопинг, а натуральное наступление Вити Пчёлкина на столичную торговлю.

началось всё ещё утром, когда Василиса, сонная и растрёпанная, только допивала кофе на кухне, а Витя уже стоял в прихожей при полном параде — в тёмном пальто, с сигаретой в зубах и видом человека, у которого сегодня важнейшая государственная миссия.

— всё, золотая моя, собирайся. — объявил он серьёзно. — сегодня будем восстанавливать справедливость.
— какую ещё справедливость?.. — щурилась Белова.
— мировую. — невозмутимо ответил Пчёлкин. — у моей женщины в шкафу не должно быть ни одной тряпки от левых мужиков. это, Васёна, идеологически неправильно.

Белова тогда только засмеялась, пряча лицо в чашке.

но уже через час поняла: Витя не шутил. он таскал её по магазинам почти до самого вечера. и делал это с каким-то почти азартным удовольствием. причём удивительно — Пчёлкин правда в этом разбирался. или, по крайней мере, был абсолютно уверен, что разбирается.

— не, это не бери. — морщился он, сидя в кресле возле примерочной. — ты в этом как бухгалтерша из ЖЭКа.
— Витя! — возмущалась Василиса из-за шторки.
— что "Витя"? я тебе дело говорю.

а через пять минут уже щёлкал пальцами продавщице:

— вот это ей принесите. и вот это ещё. да, в двух расцветках.

и Василиса примеряла. платья. юбки. брюки. жакеты. шёлковые блузки. пальто.

а Витя смотрел на неё так, будто сам себе завидовал. особенно когда она выходила из примерочной чуть смущённая, поправляя волосы или одёргивая ткань на талии. тогда Пчёлкин расплывался в совершенно довольной улыбке и сразу кивал:

— берём.
— Вить, я просто померить вышла!
— вот дома и померишь ещё раз.
— Пчёлкин!
— всё, не спорь со мной. я сегодня опасный.

к середине дня у них уже было столько пакетов, что продавцы начали узнавать их в лицо.

а Витя всё не успокаивался. шубы — сразу две. одну светлую, мягкую, пушистую, в которой Василиса становилась похожа на какую-то голливудскую актрису. и вторую — тёмную, роскошную, длинную.

— чтоб моя женщина зимой не мёрзла. — серьёзно объяснил Пчёлкин.
— я и в одной бы не замёрзла.
— а вдруг настроение разное будет?

и к шубам — две шапки.

— Вить, ну зачем столько?..
— потому что могу.

он вообще в тот день будто хотел завалить её всем миром. не из жадного хвастовства. нет. скорее из любви. из какого-то упрямого желания сделать так, чтобы у неё больше никогда даже тени чужого присутствия не осталось.

и Василиса это чувствовала. особенно когда он, уже уставший, но всё такой же довольный, сидел рядом с ней в очередном бутике, лениво развалившись в кресле, и наблюдал, как она рассматривает украшения. смотрел — и улыбался уголком губ. так смотрят мужчины, которые уже всё для себя решили.

к вечеру Пчёлкин действительно привёз обещанное колье. тонкая работа, холодный блеск камней, аккуратные серьги в комплекте и кольцо, от которого у любой другой девушки, наверное, дыхание бы перехватило.

а Василиса первым делом посмотрела не на украшения. на него. на то, как он стоит в дверях с этой коробочкой и старается выглядеть невозмутимым, хотя в глазах у него почти мальчишеское ожидание. понравится? не понравится? достаточно ли красиво? достаточно ли он для неё вообще?

— ну? — спросил Пчёлкин с деланной важностью. — одобряешь работу ювелира?

Василиса рассмеялась тихо и подошла ближе.

— я тебя одобряю, Вить.

и этого ему, кажется, снова хватило больше, чем любых слов.

все вещи, подаренные Кащеем, Пчёлкин действительно отвёз на пожертвование. сам. без лишнего шума. просто следующим утром загрузил пакеты в багажник и коротко бросил:

— пусть хоть кому-то пользу принесут.

а вот с «Бэнтли» церемониться не стал.

— чтоб глаза мне больше не мозолила. — холодно сказал он своим ребятам.

и машину утилизировали. в прямом смысле.

Василиса потом только качала головой, слушая, как Витя между делом рассказывает:

— да нормально всё. разобрали это корыто по частям. красиво даже вышло.
— ты ненормальный.
— зато твой.

и усмехался своей этой фирменной, чуть наглой улыбкой.

а ещё через несколько дней у Беловой появился водитель. молчаливый, аккуратный парень лет двадцати с небольшим, которого Витя проверил, кажется, по всем возможным каналам.

— чтоб мне спокойно было. — объяснил он.

и теперь Василису возили в университет, забирали после пар, ждали возле корпуса. иногда ей самой становилось смешно. потому что ещё совсем недавно она бегала по метро с конспектами под мышкой, а теперь сидела на заднем сиденье машины, кутаясь в дорогую шубу, пока Пчёлкин из офиса звонил ей на новенький «Кирпич»:

— ну что, принцесса моя, домой тебя везут?

и Василиса действительно чувствовала себя какой-то принцессой. не из-за бриллиантов. не из-за шуб. не из-за машин. а потому что рядом был человек, который смотрел на неё так, будто она для него — самое ценное, что вообще существует в этом мире.

РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️❤️
ЕСЛИ ЕСТЬ ОШИБКИ, МАЯКНИТЕ В КОММЕНТАРИЯХ