Солнце встало

«Иногда достаточно одной минуты рядом с нужным человеком, чтобы вновь почувствовать вкус к жизни.»
Марк Леви

счастье, как оказалось, вообще никогда не выглядело так, как Василисе представлялось в шестнадцать лет.

в шестнадцать счастье казалось ей чем-то огромным. почти кинематографичным. чтобы непременно музыка громче сердца, чтобы дорогие машины, красивые мужчины, бриллианты, столица, свобода, какая-нибудь сумасшедшая любовь, от которой кружится голова и хочется жить быстро, ярко и обязательно наперекор всему миру.

шестнадцатилетняя Василиса Белова вообще была уверена, что счастье — это когда весь мир лежит у твоих ног.

а нынешняя Василиса только тихо усмехнулась бы той девочке. мотому что теперь знала: счастье — оно совсем другое. тихое. почти невесомое. такое, которое даже страшно спугнуть лишним движением.

если бы шестнадцатилетняя Василиса спросила у неё сейчас: «ну и что же такое счастье?»

нынешняя Белова, не задумываясь ни на секунду, ответила бы:

проснуться ранним утром в руках Вити Пчёлкина.

вот так просто. без пафоса. без золота. без громких слов. просто чувствовать, как его ладонь лежит у неё на боку — тёплая, большая, чуть шершавая от жизни, от сигарет, от руля, от вечных драк и этого их бандитского мира. чувствовать ровное дыхание где-то у себя в волосах. чувствовать его излюбленный запах — табак, мужской одеколон и что-то ещё неуловимо витинское, от чего у неё внутри всегда становилось спокойно. чувствовать его присутствие рядом. и понимать: вот он. никуда не исчез. не ушёл. не оказался предателем. любит.

шестнадцатилетняя Василиса, конечно, покрутила бы пальцем у виска. сказала бы, что Белова совсем с ума сошла. что нельзя делать счастьем какого-то мужчину, тем более такого невозможного шмеля, как Пчёлкин.

но нынешней Василисе, если честно, было абсолютно плевать. потому что сейчас, лёжа в его объятиях под тихий шум ялтинского утра, она впервые за долгое время чувствовала себя на своём месте.

за окном только-только просыпалось солнце. южное. мягкое ещё, не раскалённое дневной жарой. золотистый свет медленно полз по белым шторам, по полу, по разбросанной вчера одежде, по бутылке вина, оставленной на столике у балкона. где-то далеко шумело море. редко проезжали машины. кричали чайки. а в номере стояла та особенная утренняя тишина, которая бывает только после очень важных ночей.

Витя спал крепко. даже удивительно крепко для человека, который обычно и во сне будто ждал удара в спину. одна его рука всё ещё лежала на её талии, будто даже во сне он боялся её отпустить. и Василиса вдруг поймала себя на мысли, что может часами вот так лежать и просто смотреть на него. на чуть нахмуренные даже во сне брови. на растрёпанные волосы. на разбитый вчера нос. на губы, которые ещё ночью целовали её так, будто она действительно была ему жизненно необходима.

и отчего-то именно сейчас её поразило другое. Витя ведь ни разу её не обвинил. ни разу. хотя имел полное право. это ведь она тогда, ничего толком не выяснив, исчезла. оборвала все звонки. все письма. все попытки поговорить. это она потом при каждой встрече выводила его из себя, язвила, колола побольнее, смотрела так, будто ненавидела. и не давала ему сказать ни слова. будь Василиса на его месте — она бы себя, наверное, собственными руками придушила. потому что характер у неё был тяжёлый. гордый. вредный.

а Витя... нет. он не злился. точнее — злился, конечно. ревновал. психовал. срывался. но даже тогда продолжал смотреть на неё так, будто кроме неё никого больше в этом мире не существовало. и это поражало сильнее всего. особенно если учитывать, что Пчёлкин был самым вспыльчивым и невыносимым человеком из всех, кого она знала. он мог полезть в драку за одну кривую фразу. мог разнести полгорода из-за эмоций. мог послать к чёрту кого угодно.

но её он, кажется, любил слишком сильно, чтобы по-настоящему причинить боль. и от этого внутри у Василисы становилось одновременно тепло и страшно. потому что такая любовь — она ведь совсем не шутка. она либо спасает человека. либо губит окончательно.

Василиса осторожно повернулась к нему чуть ближе. совсем немного. Витя во сне тут же нахмурился и машинально притянул её к себе крепче.

у неё от этого сердце чуть не остановилось. вот ведь дурак. даже спящий — всё равно держит. и именно в этот момент Василиса Белова, кажется, окончательно поняла одну очень страшную вещь.

Витя Пчёлкин действительно любил её всё это время.

а вот чувство вины накрыло Василису с какой-то совершенно беспощадной силой. такой дурой она себя, кажется, не чувствовала никогда в жизни. и ведь самое страшное было даже не в том, что Белова ошиблась. ошибаются все. страшнее было другое — она ведь даже не попыталась его услышать. не дала ни единого шанса объясниться. просто вычеркнула. так легко, будто речь шла не о Вите Пчёлкине, которого она когда-то любила до трясущихся коленей, а о каком-то случайном человеке. и сейчас, лёжа в его объятиях, Василиса с ужасом понимала: а ведь ему тогда, наверное, было так же больно.

может, даже больнее. потому что он-то правду знал. знал, что не изменял. знал, что её любит. и при этом смотрел, как она уходит от него всё дальше и дальше, не позволяя даже слова сказать в своё оправдание.

да если бы кто-нибудь так поступил с самой Василисой — она бы этого человека возненавидела!

а Витя... нет. он продолжал её любить. даже после всех её истерик. после колкостей. после того, как она нарочно выводила его из себя, почти наслаждаясь его ревностью. даже после этого чёртового фиктивного брака с Космосом он всё равно полез защищать её так, будто речь шла о самом дорогом человеке в его жизни. хотя, наверное, так оно и было.

от этой мысли у Василисы болезненно сжалось сердце. она осторожно подняла взгляд на спящего Витю. и вдруг ей стало так невыносимо нежно к нему, что захотелось одновременно расплакаться и рассмеяться от собственной глупости. ну как? как она вообще могла столько времени жить без него?

за окном море шумело уже отчётливее. солнечный свет медленно полз по гостиничному номеру, золотя смятые простыни, тёмную витину рубашку на полу и её чёрные шпильки, небрежно брошенные у балкона ещё ночью. воздух был тёплым. южным. тихим. и уснуть снова Василиса, кажется, уже не смогла бы при всём желании. хотя после такого дня — с погонями эмоций, страхом, драками, слезами, признаниями и этой внезапно вернувшейся любовью — организм обязан был отключиться ещё часов на десять. но нет. сердце слишком громко жило внутри.

она осторожно попыталась выбраться из его рук. медленно. почти невесомо. чтобы не разбудить. уже даже приподнялась на локте...

и тут Витя, не открывая глаз, резко, но удивительно бережно притянул её обратно к себе. прямо под бок. к груди. так, будто во сне почувствовал потерю.

— куда-а?.. — хрипло протянул он спросонья, утыкаясь носом ей куда-то в волосы. — я ещё не насытился.

голос у него был сонный, низкий, с этой привычной ленцой, от которой у Василисы внутри всё предательски теплело.

она тихо фыркнула. но улыбку сдержать не смогла. да и двигаться тоже перестала почти сразу.

— хорошего понемногу, Пчёлкин. — пробормотала она с нарочитой важностью. — а то привыкнешь ещё, не дай Бог.

Витя наконец приоткрыл глаза. посмотрел на неё снизу вверх долго, лениво и так невозможно довольно, будто уже всё в этой жизни выиграл. и усмехнулся. той самой своей улыбкой. хулиганской. тёплой. родной до невозможности.

— поздно, Васён. — хрипло протянул он, лениво поглаживая её ладонью по боку. — я, кажется, ещё в восемьдесят девятом у Царёвых на даче привык.

и ведь сказал это так спокойно. так просто. будто не было между ними этих бесконечных лет злости, молчания, чужих людей, обид и войны характеров.

а Василису вдруг будто ледяной водой окатило. перед глазами слишком ярко вспыхнули воспоминания. та самая дача. ночь. тяжёлый запах травы и ягод из распахнутого окна. собственные дрожащие пальцы. Пчёлкин — ещё моложе, горячий, с совершенно сумасшедшими глазами, будто она для него была чем-то жизненно необходимым. и ведь что Василиса тогда вытворяла...

Белова резко уткнулась лицом ему в грудь, будто это могло скрыть её внезапное смущение. и сама на себя разозлилась почти тут же. ну что за детский сад? не шестнадцать лет ведь давно. и жизнь у неё была. и мужчины были. и к подобным вещам она уже давным-давно научилась относиться спокойно, без девичьих краснений и глупого трепета. но стоило вспомнить именно Витю — всё почему-то снова становилось не так. слишком живым. слишком настоящим. слишком её.

Пчёлкин моментально уловил перемену. он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, и тут же довольно ухмыльнулся.

— ой-ой... — протянул он с откровенным наслаждением. — а у кого это сейчас глаза выпадут от воспоминаний, а?

Василиса тут же нахмурилась, толкнула его ладонью в грудь.

— да иди ты.
— не-а. — довольно сообщил Витя. — я теперь вообще от тебя отходить не планирую.
— Пчёлкин, ты невозможный.
— зато любимый. — моментально парировал он.

она фыркнула, закатив глаза, но уголки губ всё равно предательски дрогнули. как же ей этого не хватало. этих его идиотских ухмылок. этой наглости. лёгкости. того, как он умел за пару секунд вытащить её из любых тяжёлых мыслей.

Витя смотрел на неё внимательно, долго. уже без шуток. и во взгляде его было столько тепла, столько какой-то почти мальчишеской радости от того, что она просто рядом, что у Василисы внутри снова всё предательски сжалось.

— ты знаешь, — вдруг тихо сказал он, убирая прядь волос с её лица, — я ведь реально думал, что больше тебя так не увижу.

она замерла. потому что сказал он это без привычной бравады. без смеха. слишком честно. и от этой честности становилось почти больно.

Василиса медленно подняла взгляд.

— а я думала, что ты меня разлюбил. — так же тихо призналась она.

Пчёлкин аж усмехнулся неверяще. будто сама мысль казалась ему абсурдной.

— тебя? — переспросил он вполголоса. — Васён, да я скорее дышать разучусь.

у неё в груди что-то дрогнуло так сильно, что стало страшно.

а Витя уже снова улыбался своей невозможной, тёплой улыбкой.

— да и.. — пробормотал он, наклоняясь ближе, — после того, что ты тогда на той даче со мной творила... у меня шансов не было.
— Пчёлкин! — задохнулась она от возмущённого смеха.

он только довольно рассмеялся ей прямо в губы. а потом поцеловал снова. уже совсем иначе. не жадно и отчаянно, как на балконе несколькими часами раньше. не так, будто боялся потерять. теперь — медленно. тепло. с какой-то невозможной нежностью, от которой у Василисы внутри становилось тихо-тихо.

— и вообще... я того не против повторить... — нагло выдохнул Пчёлкин ей прямо в губы, сжимая Василису в объятиях так крепко, будто боялся: отпусти – и опять исчезнет.

он говорил это своим привычным, полухриплым, бесстыдным тоном, от которого у неё внутри всё одновременно и возмущалось, и предательски плавилось.

Василиса тихо усмехнулась ему в губы, хотя сердце уже колотилось где-то под рёбрами совершенно не по-дружески и не по-спокойному. да и какое тут спокойствие.

Ялта дремала где-то далеко внизу — сонная, солёная, пропитанная морским ветром и редкими огнями набережной. воздух был ещё прохладный, ранний. где-то шумело море. тихо-тихо. будто и оно тоже устало после этой безумной ночи.

а здесь, в гостиничном номере, пахло вином, сигаретами, её сладкими духами и им — Витей Пчёлкиным. его кожей, теплом, его жизнью.

как же я скучала.

— Пчёлкин, у тебя совесть есть вообще?.. — пробормотала Василиса, пытаясь звучать привычно язвительно. но голос уже подводил. слишком тихий. слишком мягкий.
— не-а. — довольно хмыкнул он. — ты ж знаешь.

и снова поцеловал. уже не с той отчаянной жадностью, когда правда между ними только рухнула и всё внутри у обоих перевернулось. теперь в поцелуе было другое — какая-то ошалевшая нежность человека, который слишком долго не имел права даже прикоснуться.

Витя целовал её так, будто заново запоминал. будто проверял — настоящая ли. будто всё ещё не верил, что она правда сейчас перед ним, живая, тёплая, смотрит на него этими своими невозможными глазами и больше не отворачивается.

его ладонь медленно скользнула по её спине, остановилась на талии. большой палец чуть поглаживал ткань халата, и от этого простого движения по коже почему-то расходились мурашки сильнее, чем от всех его наглых фраз.

а Пчёлкин это чувствовал. конечно чувствовал. он чуть отстранился, глядя на неё сверху вниз с этой своей кривоватой, почти мальчишеской улыбкой. только взгляд был уже совсем не мальчишеский. слишком тёмный. слишком честный.

— Васён... — хрипло позвал он вдруг. — я ж реально чуть не сдох без тебя.

и вот это прозвучало страшнее любых признаний. без шуток. без кривляний. без привычного пчёлинского выпендрёжа. просто правда.

Василиса сглотнула. сердце болезненно сжалось. она ведь тоже. тоже не жила эти месяцы нормально. только гордость, злость и бесконечное упрямство не давали признать даже самой себе, насколько пусто стало без него.

— дураки мы... — выдохнула она почти шёпотом.
— не. — Витя качнул головой, уткнувшись лбом в её висок. — ты красивая. а я дурак.

она не удержалась — тихо рассмеялась сквозь подступающие эмоции. и тут же спрятала лицо у него на плече.

Пчёлкин довольно усмехнулся, прижимая её к себе ещё ближе. так, будто теперь уже точно никому не отдаст. и ведь не отдаст.

— знаешь, что меня тогда больше всего выбесило? — вдруг тихо сказал он, всё ещё держа её в объятиях.
— что? — Василиса подняла на него глаза.

Витя усмехнулся коротко, качнув головой.

— что ты даже слушать меня не стала. — проговорил он уже тише. — сразу приговор вынесла. и всё. будто я тебе совсем чужой.

последние слова прозвучали неожиданно серьёзно. без привычного ерничества. без улыбки.

и Василиса вдруг почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. потому что ведь правда. она тогда просто вычеркнула его из своей жизни — резко, с болью, с гордостью, с обидой. а он всё это время, оказывается, носил в себе именно это: что она ему не поверила.

— Вить... — едва слышно выдохнула она.
— да ладно. — он тут же усмехнулся снова, будто сам испугался собственной откровенности. — зато теперь ты здесь. со мной. а всё остальное – к чёрту.

он провёл большим пальцем по её щеке. медленно. почти невесомо. а потом усмехнулся ей в губы — лениво, довольно, почти хищно. и от этой усмешки у Василисы внутри что-то предательски дрогнуло. потому что она слишком хорошо знала этот взгляд. так Витя смотрел, когда переставал дурачиться. когда переставал быть своим шумным, наглым, вечно хохочущим Пчёлкиным и становился мужчиной, от которого по позвоночнику медленно расходилось горячее напряжение.

его ладонь всё ещё лежала у неё на талии. тяжёлая, тёплая. пальцы чуть сжимались поверх тонкой ткани халата, будто он проверял — не исчезнет ли она опять, если отпустить хоть на секунду.

— Васён... — почти шёпотом произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — ты даже не представляешь, как я скучал по тебе.

и вот теперь голос его стал другим. тише. ниже. без привычного смеха.

у Василисы дыхание почему-то сразу сбилось. она отвела взгляд буквально на секунду — на его губы, на разбитый нос, на тёмные ресницы, — и этого Вите оказалось достаточно. он всегда слишком хорошо её чувствовал.

— а-а... — довольно протянул Пчёлкин. — вот так смотришь – и у меня вообще последние мозги отказывают.
— у тебя их и не было особо, — попыталась фыркнуть она. но получилось слабо. слишком мягко.

Витя тихо рассмеялся. лбом коснулся её лба. потом медленно провёл носом по её виску, вдыхая запах волос так глубоко, будто действительно не мог надышаться. и от этой неожиданной нежности становилось только хуже.

потому что Василиса вдруг слишком отчётливо поняла: она опять пропадает. безнадёжно. окончательно.

его пальцы скользнули выше по спине. медленно. не нагло даже — осторожно почти, будто он всё ещё боялся её спугнуть. но именно от этой осторожности по коже расходился жар.

— Витя... — тихо выдохнула она.

он поднял глаза. и всё. этот взгляд её добил окончательно. в нём было столько голода по ней, столько накопившейся за месяцы тоски, злости, нежности и чего-то почти болезненного, что у Василисы внутри всё сжалось сладко и тяжело.

она первая потянулась к нему теперь сама. поцеловала коротко. потом ещё раз.

Пчёлкин шумно выдохнул ей в губы, будто держался из последних сил. и снова притянул её к себе. поцелуй стал глубже, горячее, но всё ещё не резким — будто они оба медленно тонули друг в друге после слишком долгой разлуки. его ладонь уже уверенно держала её за талию, прижимая ближе, а Василиса чувствовала под пальцами напряжённые мышцы его плеч и понимала: Витя сейчас едва держит себя в руках.

да и она сама — не лучше. слишком долго между ними стояли недосказанности, обиды, ревность, гордость. слишком долго оба делали вид, будто способны жить друг без друга. будто не болит. будто отпустило. а теперь всё это рухнуло разом. и остались только они. тёплое ялтинское утро. шум моря где-то вдали. солнечные полосы на белых простынях. и это сумасшедшее чувство, от которого сердце било прямо под рёбра, словно пыталось вырваться наружу.

поцелуи становились всё менее осторожными. сбивалось дыхание. губы сталкивались жадно, торопливо, будто оба пытались наверстать все потерянные месяцы.

Пчёлкин целовал её уже совсем иначе — не играючи, не дразнясь, как раньше. в каждом движении теперь чувствовалось что-то слишком настоящее. рочти болезненное. его губы скользнули ниже — к линии челюсти, к шее.

Василиса шумно выдохнула, невольно прикрывая глаза.

а руки Вити будто вовсе потеряли всякий стыд и остатки самообладания. он касался её так, словно давно уже знал наизусть каждый изгиб и всё равно не мог насытиться. и ведь правда не мог.

Василиса зарылась пальцами в его волосы — точно так же, как когда-то на балконе у Царёвых в восемьдесят девятом. и от этого простого движения у Пчёлкина окончательно сорвало последние тормоза. ровно как тогда.

— Белова... — хрипло выдохнул он, нависая сверху и глядя на неё так, что у неё внутри снова всё перевернулось. — ты вообще понимаешь, как я держался эти две недели?

он усмехнулся коротко, почти нервно, провёл ладонью по её талии.

— ходила тут... красивая вся такая. глаза свои эти синие щурила. изумруд – ни дать, ни взять, честное слово.

Василиса тихо засмеялась прямо ему в губы, притягивая ближе за шею.

в Витя только сильнее помрачнел от этого смеха — потому что действовал он на него совершенно невыносимо.

— в вчера?.. — продолжал он уже тише. — намарафетилась... королевишна, твою мать. я как тебя у лифта увидел – у меня чуть сердце не встало.
— врёшь. — довольно прошептала Василиса.
— да если б. — фыркнул Пчёлкин. — я там половину вечера не Давида слушал, а думал, как бы Холмогорова не придушить от зависти.

она снова рассмеялась — тихо, совсем счастливо.

и этот смех Витя тут же поймал губами.

поцелуй вышел медленным, горячим, тягучим. без прежней спешки. будто теперь они оба наконец позволили себе поверить, что никуда друг от друга больше не денутся.

Василиса уже перестала понимать, где заканчиваются мысли и начинается это невозможное, долго сдерживаемое чувство. всё смешалось: шум моря за балконом, горячие ладони Вити, его сбивчивое дыхание, собственное сердце, которое колотилось так сильно, будто ещё немного — и разорвёт грудную клетку.

Пчёлкин смотрел на неё так, словно действительно не верил, что она снова рядом. что её можно касаться. целовать. держать в руках — не во сне, не в воспоминаниях, а вот так, по-настоящему.

— с ума меня сведёшь, малявочка... — хрипло усмехнулся он, уткнувшись лбом в её висок.

она только улыбнулась — тихо, почти беззащитно, проводя ладонью по его щеке. и именно эта её улыбка добивала Пчёлкина окончательно.

после этой бури между ними наконец наступило что-то тихое. Витя лежал рядом, лениво перебирая пальцами её волосы, а Василиса устроилась у него под боком, слушая его дыхание и редкий шум машин за окнами. Ялта медленно просыпалась. а им впервые за долгое время никуда не надо было бежать, ничего доказывать и ни с кем воевать.

— знаешь, что бесит? — вдруг хрипло сказал Пчёлкин.
— м?
— что я сейчас счастливый лежу.

Василиса тихо засмеялась.

— это плохо?
— это опасно, малявочка. — он усмехнулся уголком губ. — у таких, как мы, за счастье обычно потом дорого спрашивают.

они ещё долго валялись в постели, лениво переплетаясь ногами под смятыми простынями. за окнами давно уже окончательно проснулась Ялта: где-то внизу шумели редкие машины, кричали чайки, а солнце медленно заливало золотом гостиничные балконы.
Василиса лежала у Вити под боком, водя пальцем по его предплечью, разглядывая старые сбитые костяшки, шрамы, знакомые до боли родные линии ладоней.

— слушай... — сонно протянула она. — а если бы мы вчера не напились?
— не знаю. — честно хмыкнул Пчёлкин, лениво перебирая её волосы. — наверное, ещё месяц друг на друга рычали бы.
— или два.
— или я бы наше космическое чудище убил. — спокойно добавил он.

Василиса прыснула со смеху, уткнувшись лицом ему в плечо.

— господи, Пчёлкин, какой же ты всё-таки ревнивый баран...
— а ты только сейчас поняла?

он говорил это с такой довольной ленцой, с такой непривычной мягкостью, что у Беловой внутри снова что-то предательски таяло.

Пчёлкин вообще сейчас был каким-то другим. не дёрганым, не язвительным, не вспыхивающим каждую секунду. будто внутри него наконец перестало что-то бесконечно болеть.

и, наверное, впервые за долгое время Василиса тоже перестала болеть рядом с ним.

они болтали обо всём подряд — о вчерашнем вечере, о Давиде Вардгесовиче, о том, как Космос утром наверняка будет умирать после пьянки, о Ялте, о море, о том, что обязательно ещё съездят сюда нормально. без фиктивных браков, бандитских переговоров и армян, обещающих купить весь Крым.

— не, ну про Крым красиво было. — хмыкнул Витя. — я аж сам заслушался.
— Пчёлкин!
— а что? мужик старался. я б на твоём месте согласился!

в него тут же прилетела подушка.

а потом всё снова стало как-то спокойно. хорошо. так хорошо, что Василисе временами становилось страшно. потому что жизнь давно отучила их от таких моментов.

к завтраку они всё-таки выползли. Василиса наспех собрала волосы, натянула лёгкую рубашку и джинсовые шорты, а Витя вообще выглядел возмутительно довольным жизнью. и это, пожалуй, выдавало его сильнее всего. рока они шли по гостиничному коридору, Пчёлкин наконец без всякого стеснения держал её за талию. ладонь лежала уверенно, привычно, будто всегда там и была. и, господи, как же ему нравилось это делать.

Василиса чувствовала. чувствовала по тому, как он время от времени притягивал её ближе. как довольно косился. как вообще не собирался больше изображать равнодушие. но уже у самых дверей ресторана Белова всё-таки мягко убрала его руку.

— не начинай. — тихо усмехнулась она. — а то вопросов будет...
— да какие тут уже вопросы? — фыркнул Витя.

и оказался прав. потому что стоило им подойти к столику, как всё стало понятно без единого слова. первым среагировал Валера. Филатов сначала замер с чашкой кофе в руке, потом медленно перевёл взгляд с сияющей Беловой на неприлично довольного Пчёлкина... и расплылся в широченной улыбке.

— о-о-о... — довольно протянул он. — ну всё. у полосатого весна началась.
— да ладно! наконец-то! — Саша, откинувшись на спинку стула, даже зааплодировал, отчего жена прыснула со смеху и ткнула его локтем в бок.

Тома с Олей переглянулись почти заговорщически и тут же довольно заулыбались. им-то всё это время оставалось только строить теории: то ли Василиса с Витей друг друга ненавидят, то ли, наоборот, слишком любят, раз никак успокоиться не могут. но теперь всё наконец встало на свои места.

причём настолько очевидно, что скрывать уже было просто бесполезно.

Пчёлкин выглядел так, будто выиграл жизнь. расслабленный. довольный. неприлично спокойный для человека, который ещё вчера готов был разбить кому-нибудь лицо просто за один лишний взгляд в сторону Беловой.

да и сама Василиса сейчас была совсем другой. исчезла эта вечная колючесть последних недель, язвительность, напряжение в плечах. теперь рядом с Витей она снова выглядела своей.

и теперь, глядя на них, на эти слишком говорящие взгляды, на то, как Белова младшая даже злиться толком не может, а Пчёлкин смотрит на неё так, будто после долгой зимы ему наконец дали воздух — всё стало ясно окончательно.

— ну слава Богу, — выдохнула Оля. — а то мы уже думали, вы реально друг друга ненавидите.
— мы и ненавидели, — невозмутимо ответила Василиса, садясь за стол.
— ага. особенно сейчас видно. — фыркнул Валера.

Пчёлкин только довольно ухмыльнулся, устраиваясь рядом. причём настолько рядом, что Василиса тут же ткнула его локтем в бок.

— не борзей.
— поздно. — лениво отозвался он.

Саша засмеялся в голос.

— не, ну вы посмотрите на него. сияет сидит. я такого Пчёлу года с восемьдесят девятого не видел.
— о-о-о... — тут же протянул Валера, за что получил салфеткой в лицо от Василисы.

смех прокатился по столу легко и шумно. южное утро окончательно вступало в свои права — за огромными окнами ослепительно блестело море, по белым скатертям ползли полосы солнечного света, официанты носили кофе, горячие булочки, фрукты, а в воздухе ещё стоял этот особенный курортный запах: морская соль, дорогой табак, духи, свежая выпечка и чужое счастье.

Космос улыбался вместе с остальными, но смеялся чуть тише. конечно, он был рад. правда рад. наверное, даже больше других.

потому что именно Холмогоров постоянно выслушивал пьяные откровения Пчёлкина, его злость, ревность, это бесконечное «похуй мне», после которого Витя напивался ещё сильнее. именно Космос видел, как Пчёла психовал от одного упоминания Василисы, как следил за ней взглядом, как бесился, когда рядом с ней кто-то стоял слишком долго.

да и Василису Космос тоже знал слишком хорошо. видел ведь, что не отпустила. что вся её злость — не от равнодушия совсем.

сейчас же Витя сидел живой. настоящий. глаза снова блестят, лыба эта дурацкая довольная на пол-лица, рука то и дело тянется к Василисе — то кружку ей подвинет, то коленом заденет специально. и Белова, что самое страшное, не отталкивает.

и всё-таки внутри неприятно кольнуло. совсем слегка. почти незаметно. может, потому что вчера весь вечер они с Василисой играли мужа и жену слишком убедительно. потому что её голова лежала у него на плече. потому что её ладонь лежала в его руке. потому что он впервые за долгое время вдруг почувствовал рядом с собой не просто «свою девчонку», не просто сестру Белого, а красивую девушку. живую, тёплую, смешную. такую, рядом с которой почему-то становилось спокойно.

и от этого собственного ощущения Холмогорову сейчас было почти неловко. потому он только усмехнулся, качнув головой, и потянулся за сигаретами. от этих мыслей Космос мысленно сам себя послал куда подальше. совсем уже поехал. это же Василёк. это же Пчёла. его люди. его семья. и именно так всё и должно было быть.

потому Холмогоров только шире усмехнулся, качнул головой и лениво бросил:

— ну всё, блять. вернул Пчёла свой улей.

стол тут же взорвался смехом.

— господи, как сказанул-то! — заржал Валера.
— романтик. — фыркнула Тома.
— да пошли вы. — довольно хмыкнул Пчёлкин, скосив взгляд в сторону Василисы и совершенно машинально положив ладонь ей на спину. так привычно. так естественно.

и снова продолжился смех, звон чашек, солнечный ялтинский шум за окнами. а Космос, глядя на счастливого Витю, всё-таки улыбнулся уже совершенно искренне. потому что как бы там внутри ни щемило что-то странное и непривычное — главное было другое. свои снова были своими.

— ну давайте тогда следующая
свадьба – ваша! — поднял чашку с кофе Саша, одобрительно подмигнув.
— Белов, не каркай с утра. — тут же фыркнула Василиса, отпивая сок, но улыбку сдержать уже не смогла.
— поздно. — довольно протянул Пчёлкин, развалившись на стуле. — я уже настроился.
— ой, всё. — Белова толкнула его локтем в бок, а Витя только шире ухмыльнулся.

смех прокатился по столу легко, тепло, почти по-домашнему. и именно тогда все окончательно выдохнули. будто эти безумные недели ссоры, колкостей, ревности и вечного напряжения наконец остались где-то позади — там, за ялтинскими горами, за шумом трасс и московскими проблемами.

отдых потёк дальше уже совсем иначе. без тяжёлого воздуха между двумя упрямцами. без этих взглядов исподлобья, без демонстративного игнора и попыток друг друга задеть. ну и конечно, без нервного ожидания сделки с Давидом, которая уже состоялась. теперь компания снова стала цельной. настоящей. такой, какой и должна была быть.

дни тянулись сладко, лениво, по-южному. утром — море. тёплое, прозрачное, с солёными брызгами и раскалённой галькой. Василиса валялась на шезлонге в огромных чёрных очках, греясь на солнце, пока Пчёлкин с Космосом спорили, кто быстрее доплывёт до буйков. спорили, разумеется, матом, криками и показушничеством, как два великовозрастных пацана.

— Пчёл, не позорься, тебя течением унесёт! — хохотал Космос, заходя в воду.
— тебя щас унесу, клоун! — рявкал Пчёлкин и тут же окатывал его волной.
— эй, салаги! — дразня, крикнул Саша, ведь уже поплыл вперёд.

Оля в такие моменты только качала головой, прижимая ладонь ко лбу:

— госсподи... им всем уже третий десяток.
— не-а. — философски замечал Валера, не открывая глаз. его просто Тома заставила сидеть на берегу, ведь он в прошлый раз наглотался морской воды не хуже пятилетнего ребёнка. — им по пятнадцать. просто с деньгами.

и ведь прав был.

потом были бассейн, холодное шампанское днём, музыка из магнитол, бесконечные пачки сигарет на столиках, запах крема от загара и нагретого солнцем дерева. иногда они просто гуляли по набережной — шумной, яркой, живой. Ялта гудела вокруг них: уличные музыканты, ларьки с мороженым, торговцы сувенирами, фотографы с обезьянами и бесконечный поток отдыхающих.

женская половина компании быстро оккупировала местные магазины. и вот это уже было настоящее испытание для мужчин.

— Васёна, золотая моя, ты пятый сарафан меряешь. — простонал Пчёлкин, сидя на диванчике у примерочных с пакетами в руках. — объясни мне, чем он отличается от предыдущего?
— этот лазурный. — невозмутимо ответила Белова.
— а тот какой был?
— бирюзовый.
— да вы издеваетесь... — пробормотал Витя, закуривая. — а нижнее белье хоть пойдёшь мерить? — он бесцеременно и с наглой улыбкой заглянул к ней в примерочную.
— Пчёлкин!

Космос в это время уже лежал поперёк соседнего дивана, прикрыв лицо панамой.

— Сань... пристрели меня.
— не могу. — Белов хмыкнул. — Оля платье выбирает. я под наблюдением.

а вечером — рестораны, музыка, смех. и снова клубы. конечно же, клубы. потому что долго спокойно сидеть эта компания просто не умела. ялтинские ночи были отдельной жизнью — влажной, шумной, пьяной и красивой. неоновые вывески отражались в мокром асфальте, из открытых дверей клубов гремела западная музыка, дорогие машины стояли вдоль набережной, а внутри всё сияло золотом, дымом и чужими амбициями.

и теперь, когда Василиса с Витей помирились, всё ощущалось совсем по-другому. Пчёлкин больше не делал вид, что ему всё равно. теперь он совершенно спокойно клал ладонь ей на поясницу, наклонялся к уху во время музыки, утаскивал танцевать, смеялся ей прямо в губы. а Василиса — что удивительно даже для самой себя — больше не отталкивала. наоборот. будто за все это время устала быть без него сильнее, чем думала.

и иногда, среди этого южного шума, сигаретного дыма и мигающего света, она ловила себя на странной мысли. что счастье, оказывается, выглядит вовсе не как что-то великое. а как Витина ладонь на её талии. как его смех где-то рядом. как ощущение, что он снова — её.

— чего задумалась, красота моя? — спросил хмельной Витя, глядя на Василису.

голос его был ленивый, тёплый, с той самой знакомой хрипотцой, от которой у Беловой внутри всё предательски слабело ещё с восемьдесят девятого. Пчёлкин смотрел на неё внимательно, почти не скрываясь. и, господи, как же сильно он, оказывается, соскучился по тому, чтобы смотреть вот так — открыто, спокойно, без злости, без взаимного упрямства.

Витя ведь и сам не заметил, как за время их бесконечной войны успел устать. от этих колкостей. от её холодных взглядов. от того, что она проходила мимо и будто не видела его вовсе. Пчёлкин вообще плохо переносил вещи, которые не мог контролировать. а Василиса последние недели(да и не только недели, а месяцы) была именно такой — чужой, далёкой, недосягаемой. и это бесило его куда сильнее любых разборок, денег и криминальных проблем. потому что всё остальное Витя умел решать кулаками, связями, угрозами, деньгами. а с ней — не работало ничего.

и теперь, когда Белова снова стояла рядом, снова улыбалась ему вот так — мягко, по-настоящему, — внутри у Пчёлкина было какое-то почти пьяное облегчение. настолько огромное, что он сам с трудом его осознавал.

— ничего. — улыбнулась Василиса.

и Витя невольно усмехнулся в ответ. вот ведь зараза. стоит ей просто посмотреть на него нормальным взглядом — и у него уже настроение, будто весь мир наконец встал на место.

— мороженое хочешь? — спросил он вдруг, ухмыльнувшись той самой своей хулиганистой улыбкой, от которой девчонки обычно теряли головы пачками. только сейчас в этой улыбке было что-то ещё. что-то слишком личное. почти мальчишеское. такое, какое оставалось у него только для неё.

Василиса тихо рассмеялась.

— хочу.

Пчёлкин тут же довольно кивнул, будто именно этого ответа и ждал. перехватил её ладонь крепче, переплетая пальцы со своими, и уверенно потянул к выходу из клуба. по пути не глядя стащил с барной стойки бутылку вина, бросил бармену несколько купюр и даже не дождался сдачи.

музыка осталась где-то позади — тяжёлая, громкая, пьяная. а снаружи Ялта встретила их влажным ночным воздухом, шумом моря и россыпью огней вдоль набережной.

Пчёлкин шёл уверенно, быстро, будто действительно всю жизнь прожил здесь и прекрасно знал, где среди ночи продают самое вкусное мороженое на всём побережье. Белова же просто шла следом, позволяя ему вести себя за руку, и чувствовала себя до смешного счастливой. как дурочка. но, если честно, ей было совершенно всё равно.

ночной город жил своей отдельной южной жизнью. где-то играла музыка, смеялись компании отдыхающих, лениво сигналили машины. от моря тянуло солью и прохладой, а тёплый ветер путался в волосах Василисы. каблуки негромко стучали по плитке набережной, Витя периодически что-то рассказывал — уже немного бессвязно, с пьяными перескоками с темы на тему, — а она слушала и улыбалась.

потому что ей нравилось всё. и эта ночь. и Ялта. и его ладонь. и даже то, как Пчёлкин иногда оборачивался проверить — идёт ли она за ним. будто боялся, что исчезнет опять.

нашли они это мороженое в какой-то крошечной круглосуточной палатке почти у самого спуска к морю. старенький холодильник гудел так, будто пережил ещё Брежнева, продавщица сонно щёлкала семечки и даже не удивилась двум красиво пьяным молодым людям, пришедшим среди ночи за мороженым и вином.

Пчёлкин, даже не заглядывая в ассортимент, сразу ткнул пальцем:

— даме моей шоколадный рожок.
— а тебе? — лениво спросила продавщица.
— эскимо.

Василиса покосилась на него с удивлением.

— ты ещё помнишь?

— малявочка, — фыркнул Витя, забирая мороженое. — я помню даже, как ты орала, что клубничное – это «химоза».

она прыснула со смеху.

— потому что это и есть химоза!

— м-м... — довольно протянула Василиса уже через минуту, откусив от рожка. — ну медятина...

Пчёлкин усмехнулся уголком губ. тихо, почти незаметно обрадовался тому, что угодил. и, пока Белова с каким-то совершенно детским удовольствием ела своё мороженое, Витя поймал себя на том, что просто любуется ею. её лицом, ожившим наконец после всех этих недель. этими нахмуренными бровями, когда она сосредоточенно кусала шоколадную верхушку. её глазами — живыми, смеющимися, блестящими от ночных огней Ялты.

как же он, оказывается, скучал именно по такой Василисе. не по злой. не по колючей. не по той, что смотрела сквозь него. а вот по этой. настоящей.

Пчёлкин вдруг с почти пугающей ясностью понял, что за время их разлуки всё стало только хуже. вернее — сильнее. будто чувства не остыли, как он иногда пытался себе внушить, а наоборот, где-то внутри перегорели в совсем другую температуру. более тяжёлую. глубокую. опасную.

теперь он уже не представлял, как вообще мог существовать без неё рядом.

Пчёлкин повёл её ближе к морю. ночная Ялта постепенно затихала — музыка из клубов оставалась где-то далеко за спиной, ветер пах солью и нагретым за день камнем, а волны лениво перекатывались по гальке.

Витя первым спустился к воде, стянул пиджак и расстелил его на камнях.

— садись.
— а ты?
— а я мужик, мне можно жопу морозить.

— ну дай укусить! — тут же не унимался он, тянувшись к её рожку.
— да иди в жопу, я тебя знаю! — Белова тут же отвела руку в сторону. — полмороженого заглотишь, не глядя!
— да тебе жалко, что ли, малявочка?

он специально тянулся ближе, почти наваливаясь на неё плечом, и Василиса уже смеялась в голос, отпихивая его свободной рукой.

и Витя готов был поклясться — ради этого смеха он бы сейчас хоть весь этот чёртов Крым перевернул.

— тогда ты мне своё дашь! — тут же выставила условия Белова.
— ну на. я ж не жлобяра, как некоторые... — показно фыркнул Пчёлкин, протягивая ей эскимо.
— ой-ой... — закатила глаза Василиса, откусив шоколад. — на! — наконец смилостивилась она, сунув ему свой рожок.

Витя довольно ухмыльнулся так, будто выиграл войну.

потом разговор как-то сам собой потёк дальше. легко. спокойно. так естественно, будто не было этих двух страшных недель, наполненных обидами, ревностью и злостью.

они говорили обо всём подряд.

Василиса рассказывала про учёбу, про Москву, про бесконечные пары, про то, как однажды чуть не уснула в метро и уехала чёрт знает куда. вспомнила даже, как отгуляла выпускной. рассказала про Андрея — как он стал ей почти братом, как таскал ей апельсины во время болезни, как прикрывал перед преподавателями и таскал по клубам.

на этом моменте Пчёлкин заметно скривился.

— не нравится мне этот твой Андрей.
— да господи, Вить... — закатила глаза Белова. — он мне как брат.
— вот это самое страшное обычно и начинается со слов «как брат».

она прыснула от смеха, толкнув его плечом.

— ревнуешь?
— а я, по-твоему, для мебели тут красивый?

и ведь говорил это вроде бы в шутку, а глаза оставались слишком внимательными.

потом уже Витя рассказывал ей своё. как психовал. как бесился. как не понимал, что произошло. как впервые увидел её тогда в клубе и думал, что у него галлюцинации. как на свадьбе Саши и Оли не мог отвести взгляда. и как спустя аж полгода увидел её в Ялте — красивую, чужую, холодную — и едва с катушек не съехал ещё раз.

— я тебе клянусь, Васён... — он усмехнулся, качнув бутылкой вина. — ещё бы пару дней, и я б тебя ночью реально подушкой придушил.
— придурок.
— зато честный.

и Белова вдруг замерла. потому что поймала это чувство. дежавю. точно так же они сидели когда-то после её последнего звонка. так же ели мороженое ночью. так же гуляли до рассвета. так же разговаривали обо всём подряд, будто кроме них в мире никого не существовало.

и точно так же Витя тогда смотрел на неё. словно уже тогда знал — пропал окончательно.

Василиса невольно коснулась пальцами тонкой цепочки на своей шее. той самой. неснимаемой.

Пчёлкин проследил за этим взглядом — и улыбнулся совсем тихо. почти нежно.

— носишь...
— а ты думал, выкину? — фыркнула она, хотя голос почему-то стал тише.

он ничего не ответил. только подвинулся ближе. и их плечи снова соприкоснулись под шум ялтинского моря.

— ты знаешь... — тихо сказала Василиса, опуская голову ему на плечо. — я так соскучилась.

слова эти прозвучали почти шёпотом. тихо. беззащитно. и оттого — страшно искренне.

ветер с моря лениво трепал её волосы, где-то вдали шумели редкие машины, глухо играла музыка с набережной, а Витя вдруг замер так, будто время на секунду остановилось.

он медленно повернул голову к ней. и правда будто перестал дышать. потому что слишком долго ждал этих слов. слишком долго представлял их себе — в злости, в бессонные ночи, в сигаретном дыму, в пьяных разговорах с Космосом, когда делал вид, что ему уже всё равно.

а теперь Василиса сидела рядом. настоящая. тёплая. родная до боли. и говорила это ему.

— правда. — добавила она уже тише, поднимая голову.

их взгляды встретились — прямо, без привычных колкостей, без игры, без попытки спрятаться друг от друга.

— прости меня, Витя...

и у Пчёлкина внутри что-то окончательно рухнуло. потому что Белова никогда вот так не извинялась. никогда. слишком гордая. слишком характерная. слишком Белова.

а сейчас в её глазах была такая вина, такая усталость от собственной же обиды, что Витя вдруг понял — она ведь тоже всё это время мучилась. не меньше его.

он смотрел на неё долго. так долго, что Василиса даже занервничала немного под этим взглядом.

а потом Пчёлкин тихо выдохнул через нос и вдруг усмехнулся — совсем слабо, почти разбито.

— дурочка ты, Васён... — хрипло сказал он.

ладонь его медленно поднялась к её лицу. большой палец осторожно скользнул по щеке — почти невесомо, будто он до сих пор боялся, что она исчезнет.

— если б ты знала, сколько раз я сам хотел перед тобой извиниться... — усмехнулся он уголком губ. — за всё подряд сразу.

Василиса нахмурилась.

— за что?
— за то, что не приехал, например. — пожал плечами Витя. — за то, что гордый дебил. за то, что вместо нормального разговора мы с тобой устроили войну миров.

она невольно улыбнулась сквозь подступившие к глазам слёзы.

а Пчёлкин смотрел на неё так, словно заново учился дышать.

— я думал, сдохну без тебя нахрен. — признался он вдруг тихо и совершенно без своей обычной бравады. — серьёзно.

у Василисы сердце болезненно сжалось. потому что он говорил правду. не играл. не красовался. не шутил. и именно это было страшнее всего.

она вдруг подалась вперёд сама, обнимая его крепче, утыкаясь носом куда-то в шею. Витя тут же прижал её к себе обеими руками — сильно, жадно, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, то всё снова рухнет.

а море шумело рядом — спокойное, тёмное, бесконечное.

и Ялта впервые за весь этот отдых вдруг стала для них не местом разборок, ревности и чужой игры, а чем-то совершенно другим. местом, где они наконец нашли друг друга обратно.

— я тебя так люблю. — тихо сказала она, поднимая на него взгляд.

и у Вити внутри будто что-то оборвалось. сердце тяжело, почти больно ёкнуло где-то под рёбрами, а потом по венам разлилось такое тёплое, оглушающее счастье, что Пчёлкину на миг показалось — да он этим теплом сейчас весь мир согреть сможет.

глаза его блеснули. не слезами — нет. чем-то куда более редким для Вити Пчёлкина. абсолютным счастьем. таким открытым, таким неподдельным, что увидь его сейчас Космос — точно не признал бы друга, с которым они прошли полстраны, дрались, пили, делили деньги и проблемы. увидь его сейчас все те девицы, с которыми Витя пытался забыться, — позавидовали бы Василисе до дрожи. потому что так, как Пчёлкин смотрел сейчас на неё, он не смотрел больше ни на кого. никогда.

для Вити вообще слово «люблю» было не просто словом. почти клятвой. он был из тех людей, что если драться — то до крови на костяшках. если дружить — то насмерть. а если любить то до конца. до дрожи. до боли под сердцем. до седых волос. до самой смерти.

и потому «люблю» он никогда не бросал просто так. в детстве — часто говорил родителям. уже взрослым — куда реже, но оттого только искреннее. а Василисе он, кажется, готов был повторять это хоть тысячу раз подряд. и не только говорить — доказывать. каждый день. каждым поступком.

и сейчас, услышав её тихое: «я тебя так люблю», он будто заново ожил.

— а я-то тебя как люблю, золотая моя... — ласково улыбнулся Пчёлкин.

голос его стал удивительно мягким. низким, хрипловатым после вина и бессонной ночи, но таким тёплым, что Василисе вдруг подумалось — она бы этот голос вечность слушала.

просто слушала бы — и уже была счастлива.

она сама первой подалась вперёд. нежно коснулась его губ своими, чуть наклонив голову набок, углубляя поцелуй. на этот раз без прежней жадности, без той почти болезненной страсти, что накрывала их ночью. нет. теперь в этом поцелуе было что-то совсем другое. тихое. родное. долгожданное.

Витя сразу притянул её ближе — медленно, бережно, ладонью скользнув по её спине. и целовал так, словно хотел запомнить каждую секунду этого момента.

солёный морской воздух. тёплую ялтинскую ночь. её руки у себя на шее. её дыхание.

её саму.

Василиса тихо улыбнулась ему прямо в губы, и Пчёлкин едва слышно выдохнул, прижавшись лбом к её лбу.

— всё-таки вернулась ко мне... — почти шёпотом сказал он.

и в голосе его было столько счастья, столько неверия в собственную удачу, что у Василисы снова болезненно сжалось сердце.

Белова улыбнулась — тихо, почти растроганно — и осторожно коснулась губами уголка его губ. коротко. нежно. будто не поцеловала даже, а просто дала понять: вот она. рядом. настоящая.

— да куда б я от тебя делась, Пчёлкин? — шутливо фыркнула она, глядя на него снизу вверх.

Витя довольно хмыкнул. и взгляд у него снова стал этим — своим, фирменным. хулиганским. живым. до невозможности обаятельным.

будто несколько минут назад он не признавался ей в любви почти с дрожью в голосе, а снова был тем самым Пчёлкиным из восемьдесят девятого — молодым, наглым, уверенным, что весь мир ему по плечу.

— и оно верно. — посмеялся он, тут же притягивая её за талию ближе к себе. — кстати, ты фату выбрала? а списки гостей составила?

Василиса аж зажмурилась от смеха.

потому что память тут же предательски швырнула её обратно — в то утро, наполненное печатью разлуки на губах и надеждой, которую вселял Витя своим нежным и спокойным взглядом, своим объятием и полушутливым-полусерьёзным тоном.

в груди у Василисы стало как-то особенно тепло. она тихо рассмеялась и стукнула его кулачком по плечу.

— дурак!
— не-е, — довольно протянул Пчёлкин, ловя её руку и тут же целуя костяшки пальцев. — я человек серьёзный. мне, между прочим, уже о будущем думать надо. дети, семья, огородик...
— какой тебе огородик?! — прыснула Белова.
— хороший! — невозмутимо продолжил Витя. — буду ходить в майке-алкоголичке, помидоры выращивать.
— ты помидоры сожрёшь раньше, чем они вырастут.
— зато свои. я ещё баньку построю, а ты цветочки высадишь под окном!

она уже смеялась почти без остановки, утыкаясь лбом ему в плечо, а Пчёлкин смотрел на неё сверху с таким довольством, будто выиграл в этой жизни вообще всё.

и, может, впервые за долгое время именно так себя и чувствовал. победителем. потому что деньги, сделки, бандитские разборки, весь этот стремительно нарастающий шум начала девяностых — всё вдруг меркло рядом с тем, что сейчас Белова снова сидела рядом, смеялась ему в плечо и позволяла держать себя за талию так, словно это было самым естественным в мире.

и будто бы окончательно добивало Василису это странное, почти мистическое чувство дежавю. потому что они снова сидели на пляже до самого утра. так же, как когда-то гуляли до зари по Москве.

ночь медленно выцветала, растворялась в прохладном предрассветном воздухе. над морем уже занималась тонкая светлая полоска, а вода лежала тихая-тихая, почти сонная, лишь иногда лениво перекатывая волны по гальке. первые солнечные блики осторожно ложились на морскую гладь — золотые, мягкие, будто кто-то рассыпал по воде расплавленные монеты.

и разговоры всё не заканчивались. они будто наверстывали всё то, что не успели сказать друг другу за эти страшные недели. иногда смеялись. иногда спорили. иногда замолкали ненадолго, просто глядя на море.

а потом Василису вдруг накрыло. наверное, вино. наверное, бессонная ночь. наверное, слишком много чувств разом. или всё вместе. она рассказывала ему про тот ноябрь девяностого — как страдала, как по ночам не спала, как упрямо делала вид, что ненавидит его, а сама каждый раз вздрагивала от любого звонка телефона. и чем больше говорила, тем сильнее дрожал голос. и, наверное, если бы она говорила только о своих страданиях, то нервно бы посмеивалась и десятки раз звала себя дурой. но вот мысли о том, что и Витя страдал не меньше, что она всё сама разрушила, терзали пьную душу Василисы.

в какой-то момент Белова вообще отвернулась, быстро смахнув выступившие слёзы.

— эй... — Витя тут же придвинулся ближе. — Васён...

он сразу стал серьёзным. без привычных шуток. без хулиганской улыбки. только осторожно взял её лицо в ладони и поцеловал — коротко, мягко, почти виновато.

— прости меня тоже, слышишь? — тихо сказал он прямо ей в губы. — за всё прости.

и от этого у Василисы внутри защемило ещё сильнее. потому что раньше они никогда так не разговаривали. раньше всё было через гордость, через характеры, через вспышки. а теперь — будто повзрослели за эти две недели сразу на несколько лет.

потом они снова говорили. уже обо всём подряд. и как-то совершенно незаметно разговор перетёк в будущее. настоящее. общее.

Пчёлкин, не скрывая ничего и даже будто впервые по-настоящему впуская её в свою жизнь, рассказывал, что они хотят провернуть вместе с ребятами. как будут строить своё дело. как поднимутся. как перестанут зависеть от кого-либо.

говорил азартно, горячо, с этим своим особенным огнём в глазах, который всегда появлялся, когда Витя начинал мечтать по-крупному.

— ты понимаешь, Васён... — он сидел, закинув руку ей на плечи, и смотрел куда-то вперёд, будто уже видел это будущее. — это ж не просто бабки. это всё. связи, банки, свои люди, свои точки... мы поднимемся так, что охренеют все. Саня вообще говорит – ещё лет пять, и нас хрен кто сдвинет. а я думаю, двух лет хватит!

Белова слушала его и улыбалась. и верила. господи, как же она ему верила. верила, что всё получится. что никто их не убьёт. что никакая ментовка их не закроет, потому что «всё схвачено». что они и правда непробиваемые. молодые. безумные. уверенные, что весь мир лежит у их ног. и, наверное, любой взрослый человек назвал бы их дураками.

но Василисе рядом с Витей было так спокойно, что страх просто не приживался внутри. Пчёлкин будто действительно заслонял собой все беды. как купол. как стена, за которой ей ничего не страшно. он говорил о каких-то криминальных схемах, о деньгах, о людях, с которыми надо будет договариваться, а Белова смотрела на него — растрёпанного, хмельного, бесконечно живого — и почему-то думала совсем не об опасности.

а о том, что именно так, наверное, и должна чувствовать себя любимая женщина рядом с любимым мужчиной. когда тебе спокойно даже посреди хаоса. когда веришь человеку больше, чем здравому смыслу. когда рядом с ним не страшно вообще ничего.

— солнце встало... — тихо сказала Василиса, лениво поглаживая пальцами его ладонь.

голос у неё был сонный, тёплый, почти растворённый в этом раннем ялтинском утре. она сидела, прижавшись к его плечу, и смотрела вперёд — туда, где солнце медленно поднималось из-за моря, окрашивая воду в золотисто-розовые оттенки. волны тихо перекатывались по гальке, воздух становился чуть теплее, а ночная прохлада постепенно отступала.

город ещё будто спал. редкие люди где-то далеко на набережной. тихий шум моря. крики чаек над водой. и они вдвоём посреди всего этого — уставшие, пьяноватые от бессонной ночи и друг от друга.

— ага... дожили. — хрипловато отозвался Пчёлкин.

он сидел расслабленно, вытянув ноги, и смотрел не столько на море, сколько на неё. на её растрёпанные волосы. на счастливую полуулыбку. на то, как её пальцы медленно гладят его ладонь, будто ей самой до конца не верится, что всё это настоящее.

и у Вити внутри снова что-то тяжело, сладко сжалось. потому что вот оно. то, о чём он думал все эти недели, месяцы, годы. не драки. не деньги. не разборки. а вот это. сидеть с ней до рассвета. слушать её голос. чувствовать её рядом.

Василиса чуть подняла голову и посмотрела на него. растрёпанная. с чуть размазанной помадой. сонная. счастливая.

господи, какая же красивая.

он усмехнулся уголком губ и осторожно убрал прядь волос ей за ухо.

— ты сейчас такая довольная сидишь... — тихо сказал он. — будто выиграла что-то.

Василиса повернула голову к нему и улыбнулась — медленно, тепло.

— выиграла. — просто ответила она.

и Пчёлкин, кажется, в ту секунду снова забыл, как дышать. а потом вдруг притянул её ближе к себе, уткнувшись носом ей в висок. и на несколько секунд они снова замолчали. просто сидели. смотрели, как окончательно просыпается море.

и в этой тишине вдруг было столько счастья, что Василисе даже страшно стало. потому что такие моменты всегда кажутся слишком хорошими для реальной жизни. но сейчас реальность впервые за долгое время была именно такой.

отдых продолжался — лениво, шумно, счастливо. будто после той ночи в Ялте что-то окончательно встало на свои места. напряжение, державшееся между ними все эти недели, растворилось где-то в солёном морском воздухе, в ночных разговорах, в смехе, в бесконечных прогулках и бутылках крымского вина, которые почему-то всегда появлялись будто сами собой.

Ялта вообще умела делать людей чуть счастливее. особенно в июне. днём город пах горячим камнем, кипарисами и сладкой ватой с набережной. по вечерам — морем, сигаретами, шашлыком и дорогими духами женщин, гулявших под руку с мужчинами в модных пиджаках. магнитофоны орали на каждом углу — то «Комбинация», то «Сектор Газа», то какой-нибудь иностранный медляк, под который подвыпившие парочки танцевали прямо у воды.

и Оля, конечно, не могла позволить компании окончательно превратиться в ленивых морских котиков.

— нет, ну вы посмотрите на них! — возмущалась она однажды утром у бассейна, снимая солнечные очки. — они приехали в Крым спать и бесконечно есть чебуреки!
— а что ещё человеку для счастья надо? — лениво протянул Космос, растянувшись в шезлонге.
— совесть тебе нужна, Космос. и культурная программа.
— Оль, у нас культурная программа вчера до пяти утра была, — хмыкнул Валера.
— это не программа, это алкоголизм.
— ля! интересная какая! сама вчера выхлестала с Василисой на пару... — возмутился Космос.
— цыц!

спорить с Суриковой было бесполезно.

и уже через день вся компания тряслась в двух тёмных «Волгах», поднимаясь по извилистой дороге куда-то в ялтинские горы. за окнами обрывы, редкие домики с красными крышами и бесконечные зелёные склоны, уходящие прямо в облака. узкие дороги петляли между скалами и виноградниками. магнитофон в машине хрипел какой-то модной песней, Космос барабанил пальцами по подлокотнику, а Валера спорил с Томой, существует ли вообще польза от экскурсий.

— конечно существует! — возмущалась Тома. — люди развиваются!
— я нормально развиваюсь у мангала с шашлыком. — невозмутимо отвечал Валера. — и духовно, и физически.

— если мы сейчас в пропасть улетим, я вас всех прокляну, — мрачно заявил Космос, выглядывая в окно.
— не ной, — отмахнулся Филатов. — красиво же.

и красиво действительно было до невозможности. горы стояли величественно, спокойно, будто им вообще не было дела до человеческих драм, разборок, денег, сделок и всей той московской суеты, которую ребята притащили с собой. воздух там был другой — прохладнее, чище. после жаркой Ялты он даже кружил голову.

Белова стояла у смотровой площадки рядом с Витей, придерживая волосы рукой. ветер трепал светлые пряди, солнце ложилось золотом на её лицо, а далеко внизу блестело море — огромное, спокойное, почти нереальное.

Пчёлкин смотрел не на море. на неё. и сам не замечал, как улыбается. будто до сих пор не мог поверить, что она снова рядом. что не шарахается от него. что сама берёт за руку. что смеётся рядом с ним так легко, как раньше.

— чё уставился? — прищурилась Белова.
— да думаю... — лениво протянул он, закуривая. — как я вообще жил, пока ты дурью маялась.
— ой, началось.
— не, ну серьёзно. — он усмехнулся. — ходишь тут красивая такая... я теперь вообще не понимаю, как тебя от себя отпускать.
— а придётся. — фыркнула она.
— не придётся.

и сказал это так спокойно, так уверенно, что у Василисы внутри опять сладко сжалось сердце.

потом они катались по канатной дороге, где Оля визжала на каждом пролёте, хотя сама же всех туда затащила. потом ели шашлык в каком-то горном ресторанчике, где седой хозяин называл их «московскими артистами» и без конца подливал мужчинам домашнего вина.

затем был самый высокий водопад Крыма — Учан-Су. дорога туда шла выше в горы, воздух становился холоднее и чище, а шум города постепенно исчезал совсем. остались только сосны, скалы и редкие крики птиц где-то высоко. но красота была неописуемой.

— нихрена себе... — присвистнул Валера. — вот это я понимаю. тут если Пчёлу столкнуть — он до самого сентября лететь будет.
— щас сам лететь будешь. — лениво предупредил Витя.

бесконечные фотографии на дешёвую мыльницу, смех, крики:

— Саш, ну не хмурься!
— Валера, не моргай!
— Космос, убери бутылку из кадра!
— Пчёлкин, хватит Василису мацать, господи!

а Витя и не думал убирать руки. наоборот. кажется, теперь он специально держал её ближе к себе при любой возможности. за талию. за ладонь. за плечи. будто бессознательно проверял — рядом ли.

и Василиса впервые за долгое время позволяла это без сопротивления.

по вечерам они снова уходили в клубы, где мигал цветомузыкой прокуренный полумрак, играли медляки, а официанты бегали между столиками с шампанским и фруктами. Космос снова цеплял каких-то ярких женщин, Валера спорил с диджеем, Саша философствовал после третьей рюмки коньяка, а Оля пыталась всех организовать хоть во что-то приличное.

но теперь всё ощущалось иначе. легче. теплее. даже Ялта будто стала ярче после того, как между Витей и Василисой наконец рухнула эта проклятая стена.

вечер и правда обещал быть хорошим. ещё днём какая-то ярко накрашенная постоялица этажом ниже с таким восторгом рассказывала Оле про новое место в горах, что Сурикова загорелась моментально. там, мол, и музыка живая, и ресторан почти над обрывом, и весь ночной Крым как на ладони — огни, море, лунная дорожка. правда, ехать туда надо было через какие-то узкие ялтинские закоулки, где две машины разъезжаются исключительно чудом и армянским матом.

— всё, едем. — безапелляционно заявила Оля ещё за ужином. — я хочу красивую жизнь.
— а мы, значит, не хотим? — усмехнулся Космос.
— ты хочешь только есть, напиваться и курить. — отмахнулась она.

сборы начались шумно, лениво и с привычным уже хаосом. из соседних номеров хлопали двери, кто-то ругался из-за утюга, Тома искала вторую серёжку, Валера — рубашку, которую сам же куда-то и засунул. магнитофон у кого-то надрывался очередным хитом, за окном уже медленно густел тёплый южный вечер.

а Василиса, как и всегда после моря, оккупировала ванную. причём капитально. пар от горячей воды давно заполнил маленькое помещение, зеркало запотело полностью, а сама Белова уже минут десять пыталась одновременно накраситься, придумать как уложить волосы и вспомнить, куда делся лифчик.

— Василис! — раздражённо донеслось из-за двери. — ты там утонула?!
— Пчёлкин, да не дёргай ты ручку! — шикнула она, пытаясь одной рукой удержать полотенце на волосах. — сейчас выйду!

к слову, в то утро перед встречей с Давидом Витя так психанул, ломясь к ней, что замок буквально вырвало к чёртовой матери. пришлось потом отдельно платить администрации гостиницы, выслушивать ворчание администратора и клятвенно обещать больше «не устраивать семейные разборки». замок починили. но, видимо, ненадолго.

— да я сейчас лужу тут оставлю! — не унимался Витя по ту сторону двери.
— ну и сам потом будешь эту лужу вытирать! — фыркнула Белова.

она крутилась по ванной в одних трусах, совершенно забыв, что лифчик остался где-то в комнате. то ли под халатом, то ли под полотенцами, то ли вообще на кресле. и всё бы ничего, но Пчёлкин за дверью мешал сосредоточиться одним фактом своего существования.

— Василёк, я серьёзно сейчас дверь вынесу. — послышался его уже откровенно смеющийся голос.
— только попробуй!
— а что мне будет?
— я тебе патлы вырву!
— ой, напугала... — лениво протянул он. — ты вчера уже обещала.

Белова закатила глаза, продолжая рыться в вещах.

— раз обещала, значит, обязательно вырву!

и вдруг ручка резко дёрнулась. раздался хруст. замок жалобно щёлкнул — и дверь распахнулась.

— Пчёлкин, твою мать! — ахнула Василиса, мгновенно прикрывая грудь руками. — отвернись, придурок!

но Пчёлкин, кажется, напротив — только оживился. он застыл в дверях, опираясь плечом о косяк, и с совершенно бессовестной ухмылкой разглядывал её. волосы влажные после душа рассыпались по плечам, щёки чуть раскраснелись от горячей воды и возмущения, а глаза сверкали так ярко, что у Вити моментально вылетело из головы, зачем он вообще сюда ломился. и про туалет тоже как-то резко забылось.

— чего вылупился?! — возмущённо прошипела Белова, пытаясь одновременно прикрыться и дотянуться до халата. — извращуга!
— да ладно тебе, малявочка... — лениво отозвался Пчёлкин, делая шаг внутрь. — чего я там не видел?
— действительно! — язвительно бросила она. — дай пройти!
— не-а. — довольно ухмыльнулся Витя.
— чего? Пчё!..

договорить он ей не дал. просто резко притянул к себе и поцеловал. поцелуй вышел внезапным, тёплым, с этой его вечной хулиганистой настойчивостью, от которой у Василисы каждый раз внутри всё предательски слабело. она сначала упёрлась ладонями ему в грудь скорее от неожиданности, чем всерьёз пытаясь оттолкнуть, но Пчёлкин только крепче обнял её за талию.

— Вить... нас ждать будут... — выдохнула она ему прямо в губы между поцелуями, уже сама подаваясь к нему навстречу и тихо смеясь от того, как быстро всё опять летело к черту.
— ну и пусть. — довольно пробормотал Пчёлкин, касаясь губами её щеки, виска, снова губ. — без нас отдохнут, не сдохнут.

Белова только фыркнула ему в рот что-то невнятное, но договорить не успела.

Витя вдруг легко подхватил её на руки, будто она вообще ничего не весила. Василиса ахнула больше от неожиданности, чем всерьёз, и тут же обвила ногами его торс, цепляясь руками за плечи. от него пахло морем, сигаретами, мужским парфюмом и чем-то до боли родным, от чего у неё внутри всё становилось мягким и совершенно беззащитным.

— ага... — довольно усмехнулся Пчёлкин между поцелуями, медленно двигаясь к кровати. — на меня ещё гнала: «извращуга»... а сама-то?
— заткнись. — выдохнула Белова ему в губы, едва сдерживая смех.

он тихо рассмеялся в ответ. шёл почти не глядя, но всё равно бережно придерживал её так, словно боялся случайно ударить, задеть, сделать больно. и Василиса почему-то особенно остро почувствовала именно это — его вечную, почти животную осторожность рядом с ней. даже сейчас, когда глаза у него уже темнели от желания, а дыхание стало тяжёлым и горячим. и она доверилась ему полностью.. как доверялась всегда.

Пчёлкин аккуратно опустил её на кровать, навис сверху и на мгновение просто замер. и смотрел на неё так, будто действительно не мог насмотреться. будто эти две недели разлуки выжгли внутри всё живое, а теперь он жадно возвращал себе воздух. скользил взглядом по её влажным волосам, по раскрасневшимся щекам, по тонким плечам — и в глазах его было столько откровенного обожания, что у Василисы сердце предательски дрогнуло.

и хуже всего — ей это безумно нравилось. нравилось видеть этот взгляд. нравилось понимать, что Витя Пчёлкин, вспыльчивый, хулиганистый, невозможный Пчёла, сейчас буквально терял от неё голову.

— ох, Васёна... — хрипло усмехнулся он, качнув головой. — ну и штучка ты у меня...

Белова тихо засмеялась, тут же притягивая его обратно к себе за шею. поцелуй вышел рваным, горячим, нетерпеливым. Витя моментально ответил, прижимая её к матрасу своим телом так, будто хотел стереть между ними вообще любое расстояние.

а тонкие пальцы Василисы уже ловко расправлялись с пуговицами на его рубашке. медленно. специально дразня.

и Пчёлкин от этого только шумно выдохнул ей прямо в губы, прикрывая глаза с такой мучительно довольной усмешкой, будто Белова сейчас творила с ним что-то совершенно невозможное.

рубашка улетела куда-то в сторону кресла — быстро, почти нетерпеливо.
Пчёлкин остался в одних боксёрах; он ведь и правда так и не успел толком одеться, пока ломился к ней в ванную, ворчал под дверью и угрожал «оставить лужу на ковре». теперь же всё это казалось до смешного далёким и неважным.

в комнате стоял полумрак раннего ялтинского вечера. из приоткрытого балкона тянуло морем, влажным воздухом и далёкой музыкой с набережной. где-то внизу шумели машины, смеялись люди, а здесь, в этом гостиничном номере, мир будто сжался только до них двоих.

губы Вити медленно скользнули ниже. к линии её челюсти. к подбородку. к шее.

он целовал её жадно, но вместе с тем почти болезненно бережно, словно до сих пор не до конца верил, что Василиса снова рядом, снова тянется к нему сама, снова позволяет касаться себя вот так — открыто, доверчиво, по-настоящему.

иногда Витя слегка прикусывал её нежную кожу, тут же мягко зацеловывая место укуса, будто извиняясь за собственную несдержанность. и от этой смеси дерзости и совершенно искренней нежности у Беловой внутри всё сладко сжималось.

она тихо выдохнула, запрокидывая голову чуть назад, и зарылась пальцами в его волосы. уже запомнила, как Пчёлкин от этого буквально терял остатки самообладания. и бесстыдно этим пользовалась.

Витя тут же шумно вдохнул сквозь зубы, прикрыв глаза на секунду. его ладони крепче сжались на её талии, будто инстинктивно притягивая ещё ближе.

господи, как же он по ней скучал. по её рукам. по тихому смеху. по тому, как она смотрела на него из-под ресниц. по этому ощущению, что именно рядом с ней он был живым — не бандитом, не вечно огрызающимся Пчёлой, а просто Витей.

и Василису сводило с ума абсолютно всё. его поцелуи. его тяжёлое дыхание у её кожи. его руки, которые касались её так, словно ничего дороже в жизни он не держал.

но сильнее всего — этот взгляд. восхищённый. почти голодный. до невозможности влюблённый.

Пчёлкин снова коснулся губами её шеи, оставляя очередной яркий след, и довольно усмехнулся куда-то ей в кожу, явно ни капли не стыдясь собственнических замашек. будто действительно хотел пометить её всю. чтобы весь мир знал — его. только его Василиса Белова.

поглощённые друг другом, они даже не сразу поняли, что в дверь уже добрую минуту кто-то тарабанит с таким усердием, будто сейчас выбьет её к чёртовой матери.

— Пчёла! — донёсся из коридора голос Валеры. — вы чё там, уснули?!

следом послышался чей-то смешок. похоже, стоял он там явно не один.

Витя тяжело выдохнул ей куда-то в шею, уткнувшись лбом в её плечо с таким видом, будто весь мир сейчас мешал ему жить.

— да епта-а... — простонал он почти обречённо.

Василиса тихо засмеялась, всё ещё не выпуская его из объятий. волосы растрепались окончательно, щёки горели, дыхание до сих пор сбивалось после поцелуев, а в глазах плясало такое довольное веселье, что Пчёлкин на секунду опять забыл, зачем вообще оторвался.

но в дверь снова забарабанили.

— Пчёлкин! — уже громче заржал Валера. — мы щас без вас уедем!
— да, уснули мы! — крикнул Витя в сторону двери, даже не оборачиваясь. — езжайте без нас!

за дверью на секунду повисла тишина. а потом грянул дружный хохот. причём такой понимающий, что Василиса тут же уткнулась лицом Вите в плечо, смеясь уже почти беззвучно.

— тупая отмазка. — фыркнула она сквозь смех.
— да мне похер. — совершенно довольно хмыкнул Пчёлкин.

он лениво приподнялся над ней, всё ещё удерживая ладонями её талию, и посмотрел так, что у Беловой внутри опять всё предательски дрогнуло. юудто никаких друзей за дверью не существовало вовсе. будто существовала только она — растрёпанная, смеющаяся, с горящими глазами и следами его поцелуев на коже.

за дверью тем временем ещё что-то прокричал Космос:

— Филыч, пошли отсюда, а то сейчас нам психологическую травму нанесут!
— да они уже нанесли! — заржал кто-то следом, кажется, Саша. — Пчёла, жалом своим там не размахивай! мне племянника заделывай только после свадьбы!

снова грянул смех, удаляющиеся шаги, хлопнула дверь соседнего номера, открылись двери лифта вдалеке. и наконец стало тихо.

Пчёлкин прислушался пару секунд, потом довольно усмехнулся одним уголком губ.

— ну всё. — пробормотал он. — отстали.
— слава Богу. — засмеялась Василиса.
— не-е... — лениво протянул Витя, снова склоняясь к её губам. — не Богу. мне. я их всё-таки выгнал.
— ну конечно... тебе, тебе. — засмеялась Василиса тихо, почти беззлобно.

но смех её тут же растворился в поцелуе. Пчёлкин целовал жадно, с тем голодным обожанием, которое уже невозможно было скрывать или сдерживать. ладонь его уверенно скользнула по её телу, притягивая ближе, и Василиса невольно вздрогнула в его руках, шумно выдыхая ему прямо в губы.
Витя довольно усмехнулся.

как же ему нравилась её реакция. нравилось чувствовать, как она дрожит от его прикосновений, как сбивается её дыхание, как тает весь этот привычный беловский гонор.

он медленно провёл губами по её шее — горячо, неторопливо, будто нарочно испытывал её терпение. поцеловал у самого плеча, потом снова поднялся к ключице и чуть ощутимее прихватил зубами нежную кожу.

Василиса тихо ахнула. и от этого звука у Пчёлкина внутри окончательно сорвало последние тормоза.

— Васёна... ты меня когда-нибудь точно с ума сведёшь... — хрипло выдохнул он ей в кожу. — бессовестная.. — добавил с совершенно довольной, почти хищной усмешкой.

поцелуи становились всё более рваными, жадными. между ними уже почти не оставалось воздуха — только горячее дыхание, сбившийся ритм сердца и это сумасшедшее чувство, от которого у обоих кружилась голова.

Василиса снова зарылась пальцами в его волосы, прижимая ближе, и Витя шумно выдохнул сквозь зубы. он смотрел на неё так, будто за всё время их недосказанностей и ссор успел тысячу раз представить этот момент — и теперь никак не мог насытиться. ни её глазами. ни её улыбкой. ни тем, как она сейчас доверчиво тянулась к нему навстречу.

— Витя... — выдохнула Белова с жарким придыханием.

и у него от одного её голоса всё внутри переворачивалось. он коротко прикрыл глаза, прижавшись лбом к её виску, а потом снова поцеловал — глубоко, горячо, до дрожи, будто пытался наверстать всё то время, которое они потеряли друг без друга.

Пчёлкин вновь покрывал поцелуями её шею, ключицы, плечи.. а потом скользнул к груди. провёл губами по ложбинке, ладонью стал массировать затвердевший сосок левой груди. а правую уже ласкал губами и языком, иногда прикусывая. Белова уже выгибалась в спине, сжимая пряди его русых волос в своих пальцах.

комната постепенно тонула в сбившемся дыхании, шорохе простыней и коротких, рваных поцелуях. за окном шумела Ялта, где-то далеко играла музыка, но здесь, в этом гостиничном номере, для них будто перестал существовать весь мир.

между тем ладонь Пчёлкина скользнула ниже, к влажной промежности Василисы. он ловко отодвинул край трусов и провёл там пальцами. Белова сжалась, и вместе с выдохом с уст её сорвался стон.

и Витя окончательно терял контроль. он рывком сбросил с себя остатки одежды. вслед за его боксерами на пол полетели и трусы Василисы. Пчёлкин провёл головкой по промежности, как бы проверяя реакцию.

— Пчёлкин... — выдохнула Белова, притягивая его ближе. — не мучай меня...

и у Вити от этих слов внутри будто всё оборвалось. потому что одно дело — случайные женщины, случайные ночи, и совсем другое — она. его Василиса. девчонка, которую он, кажется, любил уже столько лет, что сам перестал помнить, как это — жить без неё.

он прижал её к себе крепче, почти бережно, словно боялся даже сейчас сделать что-то не так. но между ними уже давно не осталось ни осторожности, ни сомнений — только это безумное чувство, от которого сердце колотилось где-то под рёбрами.

Василиса застонала ему в плечо, сжимая пальцами его спину, а Пчёлкин только крепче зажмурился, утыкаясь лбом в её шею. он сходил с ума от её голоса, от её дыхания, от того, как она произносила его имя.

шелест простыней под ними, стоны Василисы и её имя, звучащее на его губах почти молитвой, — всё смешалось. Витя двигался быстро и жадно, потому что так просила она. его вообще раскрепощённая и более опытная Белова заводила ещё сильнее. хотя, даже если бы она была такой же смущённой и зажатой, как восемьдесят девятом, всё равно бы с ума сводила.

— Витя!.. — со стоном срывалрсь с её уст. и Пчёлкин становился всё ближе к пределу. — ещё!

и Витя двигался ещё быстрее. ритмичнее. а потом вдруг замедлялся и становился почти нежным.

ноготки Беловой с тёмно-красным маникюром оставляли на его спине царапины — метки, которых Витя Пчёлкин никогда не хотел бы лишаться. а хотел бы, чтоб они остались там навсегда, как татуировки.

финал был близок. лбы покрылись испариной, дыхание смешалось, а сердца учащённо бились в унисон.

— господи, Васёна... — почти в бреду выдохнул он. — что ж ты со мной делаешь...

они окончательно потерялись друг в друге — в поцелуях, в горячих прикосновениях, в этой долгожданной близости после стольких месяцев боли и упрямства. и когда напряжение наконец сорвалось, накрыв их обоих разом, Витя глухо выдохнул ей в плечо, прижимая к себе так крепко, будто теперь уже точно никому и никогда не отдаст. и только толкнул ещё пару раз, чтоб продлить волну наслаждения обоим.

Пчёлкин тяжело откинулся на вторую половину кровати, шумно переводя дыхание. сердце всё ещё колотилось где-то под рёбрами, в висках приятно шумело, а по телу растекалась та сладкая усталость, которая бывает только после моментов, когда человек забывает обо всём на свете.

несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок и пытаясь прийти в себя. потом медленно повернул голову к Василисе. и у него внутри опять что-то дрогнуло.

Белова лежала рядом растрёпанная, разнеженная, с чуть сбившимся дыханием и припухшими от поцелуев губами. на щеках ещё теплился румянец, ресницы дрожали, а взгляд — уставший, затуманенный — всё равно светился каким-то невозможным счастьем. и до чего же она сейчас была красивой. не той холодной, язвительной Беловой, что выводила его из себя последние недели, не той недоступной девчонкой, по которой он сходил с ума когда-то в восемьдесят девятом. а его. совсем его. тёплой, настоящей, любимой до боли.

Пчёлкин невольно усмехнулся уголком губ — тихо, почти неверяще. будто сам до конца ещё не осознавал, что всё это происходит взаправду. что она снова рядом. что не отталкивает его. что смотрит так, словно и не было между ними этих месяцев обид, ревности и дурацкой гордости.

он осторожно потянулся к ней и убрал с её лица прядь волос, бережно заправляя за ухо. пальцы его задержались у её виска чуть дольше, чем нужно. просто потому, что ему хотелось касаться её бесконечно.

Василиса медленно перевела на него взгляд. и улыбнулась. не насмешливо, не колко, как умела обычно. а мягко, сонно и до невозможности счастливо. так улыбаются только человеку, рядом с которым наконец чувствуешь себя дома.

у Вити от этой улыбки внутри всё окончательно поплыло. он тихо выдохнул сквозь смешок, качнув головой.

— ну всё, малявочка ... — хрипло пробормотал Пчёлкин, не сводя с неё взгляда. — теперь я точно пропал.
— а ты только сейчас понял? — лениво усмехнулась Василиса.

в глазах её всё ещё плясали тёплые огоньки, а голос стал мягким, чуть хрипловатым после долгих поцелуев и смеха. она смотрела на него так спокойно и ласково, что у Пчёлкина внутри опять что-то предательски сжималось.

Витя тихо хмыкнул, провёл большим пальцем по её щеке и покачал головой.

— не-а. - усмехнулся он. — я, Васён, по-моему, ещё тогда попался. когда ты мне впервые мозги вынесла.

Белова рассмеялась — тихо, устало и счастливо. уткнулась лбом ему в плечо, пряча улыбку, а Пчёлкин тут же сграбастал её обратно к себе, прижимая ближе. будто ему и этих нескольких сантиметров расстояния уже было много.

и здесь, в гостиничном номере лучшего отелч Ялты, были только они двое, спутанные простыни, солёный запах моря из приоткрытого окна и это странное, почти невозможное чувство спокойствия, которого у Вити Пчёлкина не было, кажется, уже очень давно.

____________
скучновато, но ладно.

СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️❤️