Солнце встало

«настоящее открывается нам только тогда, когда оно становится прошлым.»
Марсель Пруст.

«ты любимая»…

и что это вообще значит? Василиса ловила себя на том, что возвращается к этим словам не потому, что хочет — потому что не может не возвращаться. будто в них было что-то недосказанное. или, наоборот, сказанное слишком прямо. она переворачивала их в голове, как чужую вещь, случайно оказавшуюся у неё в руках. «любимая». не «да, своя». не «хочу». не «моя». любимая. слово было слишком… серьёзным. слишком окончательным для Пчёлкина. и слишком опасным — для неё.

Белова хмурилась, вспоминая, как он это сказал. не на эмоции. не в запале. не пытаясь уколоть или выиграть спор. просто. ровно. будто не выбирал слова — а говорил единственно возможное. и от этого становилось не легче. наоборот. потому что тогда это уже нельзя было списать на привычную его игру.

а во что тогда? в правду?

она тихо усмехнулась. глупость. Пчёлкин и правда — вещи, которые в её голове до сих пор упорно не стояли рядом. и всё же… Василиса закрыла глаза на секунду, откинулась на спинку стула, позволив мысли пойти дальше, туда, куда обычно старалась не лезть.

а что вообще значит — «любимая»? это когда выбирают? или когда держат? когда не отпускают — или когда не предают? когда говорят — или когда молчат, потому что и так всё ясно? слишком много вариантов. слишком мало уверенности. Белова не любила такие слова. большие. тяжёлые. они требовали чего-то взамен. ответа. доверия. решения. а она не хотела ни одного, ни другого, ни третьего.

потому что если «любимая» — значит, между ними всё было не зря? значит, не игра. не привычка. не просто удобство. значит, тогда и боль — настоящая. а это уже совсем другая история. она провела языком по губам, будто пытаясь стереть с них вкус этих мыслей. нет. так просто не бывает. люди вроде Пчёлкина не говорят такие вещи просто так — но и не держат их так, как должны. или держат?

в памяти вдруг всплыло — как он смотрел. в машине. без привычной насмешки. слишком прямо. и это, пожалуй, пугало больше самих слов. потому что слова можно забыть. перекрутить. обесценить. а взгляд… взгляд не врёт. или врёт?

она резко прикрыла глаза. раздражённо.

— да господи… — пробормотала вполголоса, будто отмахиваясь от самой себя.

сколько можно всё возвращаться к одному и тому же, как заевшая пластинка? смешно. или нет. Белова не знала, что хуже — то, что он это сказал… или то, что с тех пор он исчез. ни звонков. ни встреч. ни случайных пересечений. будто не было ни машины, ни разговора, ни этих чёртовых слов. будто он дал ей их — и ушёл. оставил. разбирайся сама. очень в его стиле.

Василиса усмехнулась — уже с лёгкой злостью.

— конечно, — тихо сказала она, глядя куда-то вперёд. — как всегда.

и всё же… если это ничего не значило, почему до сих пор не отпускает? мысль цеплялась, возвращалась, разворачивалась с новой стороны — и каждый раз находила, за что зацепиться.

«ты любимая».

да как он вообще мог это сказать? как у него язык повернулся? Василиса даже усмехнулась — резко, почти зло, — и тут же сжала губы, будто сама себя одёрнула. нет, правда. как? сначала — наплёл ей о любви и о свадьбе по приезде. потом так же красиво целый год обрабатывал её своими «люблю, скучаю». затем те стоны в трубке, от которых уши сворачиваются в трубочку до сих пор. решение Василисы. его — отсутствие. потом его попытки поговорить и выставить виноватой. а теперь — «любимая»? серьёзно?

Белова провела помадой по губам, медленно, будто пытаясь стереть не усталость — раздражение. логика не сходилась. вообще. если верить тому, что она слышала — всё было предельно ясно. просто. даже слишком. какая-то уральская пассия. стоны. короткое, насмешливое «Витя занят». занят. чем именно — объяснять не требовалось. и вот с этим — с этим всем — он потом спокойно смотрит ей в глаза и говорит «любимая»? не «прости». не «так вышло». не «давай поговорим». любимая. будто между этими словами и тем, что было — вообще нет никакой связи. будто одно не отменяет другое. будто можно — вот так.

Василиса раздражённо дёрнула плечом. нет. так не бывает. или… бывает? мысль неприятно кольнула. Белова замерла на секунду, сама удивившись, куда её унесло. нет. глупость. люди не устроены так сложно. особенно такие, как он. у Пчёлкина всё всегда было проще. прямее. понятнее. захотел — взял. надоело — ушёл. сказал — забыл. и девушки у него были такие же — мимолётные, лёгкие, не оставляющие следа. она это знала. всегда знала. и, что самое неприятное, принимала. до поры. до того самого момента, пока вдруг не оказалось, что это касается её. и вот тут всё перестало быть «просто». Белова вспомнила — как раньше он говорил. легко. с улыбкой. почти шутя. «скучал». «ждал». «да я ж тебя, малявовка, больше жизни люблю». и тогда это звучало… по-другому. не так тяжело. не так окончательно. потому что в этих словах всегда оставалась лазейка. щель, через которую можно было уйти, если что. а «любимая» — это уже не щель. это дверь. закрытая. с двух сторон. и вот это — пугало. потому что если он сказал это всерьёз — значит, он и правда считает её… своей? после всего? или для него «любимая» — это просто слово?очередное. красивое. удобное. рабочее. сказал — и пошёл дальше. а Василиса тут сидит, разбирает по буквам, по интонациям, по взглядам. смешно. она усмехнулась — коротко, устало.

и всё же… если это просто слово —
почему он тогда не сказал его раньше? почему именно тогда? в машине. когда уже не нужно было ничего доказывать, завоёвывать, удерживать. когда, по сути, всё уже было… сломано. и вот именно в этот момент — «любимая». не вовремя. не к месту. слишком честно для игры. и слишком удобно, чтобы быть правдой. она резко выдохнула. мысли начинали путаться. сходиться и расходиться, как линии, которые никак не хотят пересечься в одной точке. с одной стороны — факты. Василиса слышала. она знает, что слышала. с другой — он. его взгляд. его голос. его это «я бы сказал». и вот между этим — она. и ни туда, ни сюда. ни поверить. ни окончательно вычеркнуть.

Белова сжала пальцы, до белых костяшек, будто пытаясь удержать хоть что-то в этой каше из мыслей.

— да бред это всё… — тихо сказала она, почти упрямо. будто если произнести вслух – станет легче. не стало.

потому что внутри всё равно оставалось главное. если он соврал — зачем так? а если не соврал… вопрос остаётся тем же.

и всё это — в голове. слишком громко. слишком навязчиво. как будто одна короткая фраза смогла вытеснить всё остальное — здравый смысл, обиду, даже ту самую уверенность, за которую она так держалась всё это время.

«ты любимая».

она раздражённо выдохнула, провела пальцами по виску, словно пытаясь физически стереть мысль. нет. хватит. сколько можно? если он соврал — значит, соврал. если не соврал — тем более не её проблема сейчас в этом копаться. поздно. слишком поздно разбираться в том, что должно было быть понятно тогда.

Василиса на секунду задержала взгляд на своём отражении. чуть склонила голову, будто всматриваясь внимательнее.

— любимая… — тихо повторила, почти беззвучно. слово легло на губы чужим. не её.

и вдруг — резкий, настойчивый звонок телефона разрезал тишину, оборвав мысль на полуслове, словно кто-то нарочно не дал ей договорить с самой собой. Василиса вздрогнула. моргнула. и почти с облегчением потянулась к трубке.

— да? — сказала, прикладывая её к уху.
— царевнушка моя ненаглядная, ты где там?.. — голос Кащея лился мягко, тягуче, почти ласково. слишком. слишком мягко для него.

Белова чуть нахмурилась, невольно отмечая это. этот новый тон. эту странную… осторожность. этот Константин в последнее время вообще стал другим. тише. внимательнее. будто не давил — выжидал. и это, пожалуй, настораживало сильнее, чем его прежняя наглость. может, дело в дне рождения? юбилей всё-таки. двадцать. круглая дата. значимая. а помнил ли он? а может, дело не в дате? может, его слова — те самые, про «замуж» — вовсе не были шуткой? и бессмертному конкретно припекла мысль о женитьбе?

Василиса едва заметно поморщилась. нет. вот этого сейчас точно не надо.

— собираюсь, — ответила она ровно, отгоняя лишнее. — ещё сорок минут вообще-то.

Белова подняла взгляд на зеркало. лицо уже почти готово — тон, ресницы, губы. чётко. аккуратно. оставалось только придумать, что делать с волосами, которые упрямо не хотели ложиться так, как ей хотелось.

— да? — в трубке послышалась усмешка. — выходит, это у меня часы просчитались? и я, как дурак, приехал заранее?

он хмыкнул. легко. но за этой лёгкостью чувствовалось что-то ещё. Василиса на секунду замерла. а потом резко потянулась к запястью, где поблёскивали тонкие наручные часы — подарок от него. стрелки беспощадно показывали правду. она опаздывала. минут на пятнадцать точно. Белова сжала губы, на мгновение прикрыв глаза. ну Пчёлкин… и через мысли насолил! шмель.

— да, — уверенно сказала она, будто не она только что обнаружила этот факт. — подожди ещё пятнадцать минуток.

и, не дав ему вставить ни слова, быстро положила трубку. комната снова погрузилась в тишину. но уже не ту. мысли вернулись не сразу. и не так настойчиво. она снова посмотрела на себя в зеркало. провела пальцами по волосам. задержала взгляд на собственных глазах. и вдруг — почти незаметно — нахмурилась. будто что-то в отражении всё-таки не сходилось. и, как назло, где-то глубоко внутри снова отозвалось:

«ты любимая».

— ну наконец-то, — протянул Кащей с ленивой, почти довольной усмешкой, когда дверца мягко захлопнулась, отрезая уличный шум. — я уж подумал, придётся тут укореняться.

он чуть повернул голову, окинул её взглядом — медленно, без спешки, словно не просто смотрел, а рассматривал, запоминая.

— хотя… — добавил тише, с той самой своей хрипловатой ноткой, — ради такой царевны и подождать не грех. я, знаешь ли, терпеливый, когда оно того стоит.

Василиса едва заметно повела бровью, уловив и тон, и смысл, и то, как он это сказал — слишком спокойно для шутки, слишком уверенно для случайной фразы. она хмыкнула. коротко. сдержанно. не удостоив его ответом. только отвернулась чуть в сторону, будто его слова скользнули мимо — не задели, не задержались. но внутри, против воли, всё же мелькнула мысль: слишком много он себе позволяет в последнее время.

Кащей, кажется, это почувствовал. или просто не нуждался в ответе. он лишь усмехнулся краешком губ, откинулся чуть назад, одной рукой легко лег на руль, другой — на спинку её сиденья, как будто пространство в машине уже давно принадлежало ему целиком. и в этой позе, в этом взгляде, в этой слишком спокойной уверенности было что-то настораживающее. не давящее. нет. буже. будто он никуда не торопился. будто знал — время всё равно сыграет в его пользу.

ресторан встречал тишиной, в которой было больше веса, чем в любом шуме. не той, что пустая — наоборот, густой, дорогой, выверенной до мелочей. мягкий свет стекал с тяжёлых люстр, отражаясь в полированном дереве и тёмном стекле. столы стояли на расстоянии — как будто между людьми здесь тоже соблюдали дистанцию, приличествующую месту и деньгам. где-то негромко играла музыка — без слов, без навязчивости, скорее фоном к разговорам, чем для них. воздух был пропитан чем-то пряным, тёплым, почти обволакивающим — смесью кухни, табака и дорогого парфюма.

Василиса скользнула взглядом по залу, отметив всё это почти машинально, и только потом перевела глаза на сидящего напротив.

— мы вдвоём? — спросила она, чуть склонив голову. в голосе – ни удивления, ни радости. скорее уточнение.

Кащей не спешил с ответом. он откинулся на спинку стула, лениво провёл пальцами по краю стола, будто проверяя его на ощупь, и только потом, заметив официанта, коротко поманил его к себе.

— да, — бросил бандит, не отрывая взгляда от Василисы. — а ты что, не рада, царевнушка?

уголок губ дёрнулся в привычной усмешке. лёгкой. но слишком внимательной.

официант уже стоял рядом, молчаливо ожидая заказа, а Кащей, даже не глядя в меню, начал что-то негромко перечислять — уверенно, как человек, который здесь не впервые и которому не нужно ничего выбирать.

Василиса слушала вполуха. смотрела на него. и чем дольше — тем сильнее возвращалось то самое раздражение, оставшееся ещё с прошлого раза. с того вечера, где всё вдруг превратилось в спектакль — с намёками, взглядами, лишними словами. он тогда слишком много себе позволил. и сейчас — будто продолжал.

— рада, конечно, — сказала она, когда официант отошёл, аккуратно записав заказ. — или по мне не видно?

она не улыбалась. совсем. сидела прямо, спокойно, но в этой спокойности не было ни грамма тепла.

Кащей это заметил сразу. конечно заметил. он чуть прищурился, изучая её лицо, будто заново примеряя настроение, в котором она пришла.

— видно, — протянул мужчина медленно. — только не то.

пауза. короткая. мужчина наклонился чуть вперёд, опираясь локтями о стол, и голос его стал тише, плотнее.

— ты сегодня колючая, царевна.

не вопрос. наблюдение. и в нём — ни раздражения, ни упрёка. только интерес.

Василиса едва заметно усмехнулась уголком губ.

— а ты сегодня внимательный, — ответила она так же спокойно. и взгляд её остался прямым. без попытки смягчить. без желания сгладить.

Кащей выдержал этот взгляд. и на секунду — совсем короткую — в его усмешке мелькнуло что-то иное. не шутка. не игра. скорее — удовлетворение. будто именно такой реакции он и ждал.

на мгновение бандит замолчал, будто отпуская разговор — давая ему самому найти новое направление. пальцы его лениво скользнули по ножке бокала, не поднимая его, не делая глотка — просто занятые чем-то, пока взгляд оставался на ней.

— так что у нас с именинами, царевна? — наконец проговорил он, почти небрежно, словно между прочим. — юбилей всё-таки. не рядовая дата.

сказано это было так, будто до этого они обсуждали что-то лёгкое, почти дружеское. будто между ними не висело ничего лишнего.

Василиса чуть повела плечом. её даже на секунду зацепило — не сам вопрос, а то, что он помнил. похвально даже. интересно, а тот, кто назвал меня «любимая» помнит?

— не знаю, — ответила она, спокойно, без интереса. — не думала.

и это было правдой. мысли о дне рождения в последнее время отталкивали сильнее, чем привлекали. слишком много всего накопилось, чтобы ещё и праздник из этого лепить. да и.. цифра ещё тоски нагоняла.

Кащей усмехнулся. не громко.

— зря, — протянул он, чуть наклонив голову. — время-то поджимает. такие вещи заранее продумывают, а не в последний момент.

Белова лишь отмахнулась, взяв бокал и пригубив вино. глоток получился чуть длиннее, чем нужно.

— разберусь, — бросила она, не глядя на него. словно ставя точку.

но он, разумеется, на этом не остановился. Кащей чуть прищурился, наблюдая за ней поверх бокала, и в уголках его губ вновь появилась та самая усмешка — тонкая, цепкая.

— и кого звать собираешься? — спросил он, уже медленнее, с расстановкой. — своего Иванушку? и всю его честную компанию? — добавил бандит почти лениво, но в голосе прозвучало что-то чуть более жёсткое, чем раньше. слово «Иванушка» Кащей произнёс нарочито легко. даже с лёгкой насмешкой. будто проверял реакцию. границы.

Василиса на секунду замерла с бокалом в руке. едва заметно. но достаточно, чтобы это можно было уловить. она медленно опустила бокал на стол, аккуратно, без лишнего звука, и только потом подняла на него взгляд. прямой.

— у него имя есть, — сказала она ровно. без повышения голоса. но с нажимом.

Кащей усмехнулся. будто именно этого и ждал.

— да знаю я, — отозвался он. — не маленький. — мужчина чуть подался вперёд, опираясь локтем о стол. — просто мне больше нравится, как это звучит, — добавил уже тише. и снова этот тон. ни угрозы. ни шутки. что-то среднее. и от этого – ещё неприятнее.

Василиса чуть сощурилась.

— а мне – нет, — коротко ответила она. и в этом «нет» было больше, чем просто поправка.

Кащей задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. потом откинулся назад. улыбка вернулась. лёгкая. почти безобидная.

— ладно, — протянул бандит, словно уступая. — не будем ссориться из-за пустых слов.

но по тому, как он это сказал, становилось ясно — дело никогда не было только в словах.

горячее подали почти незаметно — как и всё здесь. тарелки легли на стол тихо, аккуратно, будто боялись нарушить выстроенную атмосферу. пар поднимался тонкими струйками, запахи стали насыщеннее, плотнее, заполняя пространство между ними.

Кащей на секунду отвлёкся на блюдо, провёл взглядом по сервировке — не с интересом, скорее по привычке — и вдруг, как будто вспомнив о чём-то, сказал:

— но я, кстати, праздник твой не украшу.

сказано это было буднично. без пафоса. без сожаления. будто речь шла о чём-то второстепенном.

Василиса едва заметно повела бровью. да ты бы в любом случае его не украсил, — мелькнуло в голове с той самой холодной, привычной колкостью. но вслух она сказала иначе.

— да? — протянула она, чуть наклонив голову, будто искренне заинтересовалась. — и с чего бы это?

Кащей поднял взгляд. на секунду задержал его на её лице.

— уезжаю, — ответил он коротко. — дела.

и в этом «дела» было всё. и объяснение, и граница, и намёк на то, что дальше расспрашивать не стоит.

Белова тихо цокнула языком. нарочито. театрально. поймав его тон — и тут же вернув.

— ц-ц-ц… — протянула она с лёгким укором, откидываясь на спинку стула. — как же так, Константин… у тебя, выходит, есть что-то важнее меня?

Василиса сама не до конца поняла, зачем это сказала. скука? или это два глотка вина так неожиданно мягко ударили в голову, размыв привычную границу между мыслью и словом? а может — просто хотелось уколоть. проверить.

Кащей замер на долю секунды. а потом усмехнулся. и на этот раз — не скрывая. улыбка вышла довольной. почти хищной. он медленно отложил приборы, даже не попробовав блюдо, и чуть подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— вот это мне нравится, — тихо сказал бандит, глядя на неё пристально. — правильный вопрос.

пауза. он чуть склонил голову, словно рассматривая её заново.

— расстроилась? — добавил негромко, почти лениво. но в голосе не было шутки. совсем.

Василиса едва заметно усмехнулась, но взгляд её остался холодным.

— не льсти себе, — ответила она спокойно. — просто интересно стало, насколько ты занятой человек.

Кащей хмыкнул. коротко. но не отвёл глаз.

— настолько, что иногда приходится выбирать, — сказал он уже тише. — даже если не хочется.

и вот теперь в его голосе мелькнуло что-то другое. не показное. настоящее. на секунду.

— и выбрал, значит, не меня? — она вскинула бровь, всё ещё держа лёгкий, почти шутливый тон. но внутри – почему-то кольнуло. сама не поняла – откуда.

Кащей чуть усмехнулся.

— ты, царевна, не туда смотришь, — протянул он. откинулся назад, но взгляд не отпустил. — я не выбираю, — добавил спокойно. — я возвращаюсь.

и в этих словах не было громкости. но было обещание. тихое. тяжёлое. и оттого — ещё более ощутимое.

усмешка у Беловой вышла живая. настоящая. без той холодной отстранённости, за которой она обычно пряталась.

— ага… — протянула Василиса, чуть склонив голову и глядя на него уже почти с интересом. — или, может, всё проще? бабки пропил – и решил красиво увильнуть, чтоб на подарок не разоряться?

слова прозвучали легко, почти шутливо. но в них всё равно скользнула тонкая игла.

Кащей замер на секунду. и потом — тихо рассмеялся. не громко. негрубо. с каким-то странным удовольствием. он медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, будто пробуя её слова на вкус, и качнул головой.

— вот это ты сейчас зря, — протянул он, но уже не так лениво, как прежде. в голосе появилась лёгкая плотность, будто за шуткой проступило что-то более серьёзное. — совсем зря.

мужчина подался вперёд, чуть опершись локтями о стол, и посмотрел на неё внимательнее — не скользя, не играя, а именно вглядываясь.

— подарок ты свой получишь, — добавил он спокойно. — сегодня. а когда вернусь… — уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке, — будет ещё один.

и вот это уже прозвучало иначе. без шутки. без наигранной лёгкости. с намёком. с расчётом. Василиса на секунду замерла, словно не сразу уловила, что именно в этих словах зацепило. а потом — неожиданно для самой себя — чуть приулыбнулась. впервые за весь вечер. ге резко. не колко. с интересом. подарки Белова любит.

— да ты интригант, Константин… — протянула она, чуть сощурившись, разглядывая его уже по-другому. будто заново.

Кащей тихо хмыкнул, явно довольный этой реакцией.

— а ты только сейчас это заметила? — отозвался он, откидываясь назад с тем самым спокойствием, за которым пряталась уверенность.

мужчина взял бокал, наконец сделал глоток и, не отводя от неё взгляда, добавил:

— я, красавишна, просто не люблю делать наполовину. если уж удивлять – то так, чтоб запомнилось.

и снова этот тон. не громкий. не давящий. но такой, от которого становилось ясно — он уже всё решил. и её реакция — лишь часть заранее продуманной игры.

Василиса чуть качнула головой, не отрывая взгляда. интерес остался. но вместе с ним — и осторожность. потому что с такими, как он, любая интрига почти всегда заканчивалась не так, как ты себе представляешь.

может, дело было в вине — тёплом, мягко растекающемся по телу, притупляющем острые углы мыслей. а может — в этом его тоне, в этой странной, непривычной внимательности. а может — в том самом, почти забытом чувстве, которое вдруг на секунду вспыхнуло где-то внутри, лёгкое, глупое, почти детское. предвкушение. чего — она и сама бы не ответила. но именно оно, похоже, и сдвинуло что-то внутри, ослабило напряжение, с которым она сюда пришла. и разговор — пошёл. сначала осторожно. с паузами. с оглядкой. а потом — легче. будто они оба, не сговариваясь, сделали шаг назад — туда, где всё было проще. где ещё не было ни «Узбекистана», ни лишних взглядов, ни слов, сказанных не вовремя. когда всё только начиналось. когда любые его выходки казались скорее забавными, чем опасными. и когда все проблемы ещё были где-то за Уральским хребтом.

Василиса сама не заметила, как начала говорить больше, чем собиралась. сначала — про учёбу. с привычной иронией, с тем самым лёгким раздражением, которое вызывали у неё преподаватели — скучные, однообразные, будто сошедшие с одного шаблона.

— ну вот объясни мне, — усмехнулась она, крутя в пальцах бокал, — как можно так рассказывать то, что и без того скучное? или объяснить так, что вообще ниче непонятно? это ж талант!

Кащей слушал. не перебивая. с лёгкой усмешкой, в которой не было ни насмешки, ни скуки — только внимание.

— это не талант, — отозвался он спокойно. — это призвание.

и она рассмеялась. легко. искренне. потом — сама не заметив как — перескочила на свадьбу. на этот безумный, вымотавший, но странно запомнившийся день.

— я, между прочим, там все конкурсы выиграла, — с показной гордостью заявила она, чуть приподняв подбородок. — вообще все. даже те, в которых участвовать не собиралась.
— серьёзно? — он прищурился, будто оценивая заново. — молодец какая! а я, выходит, недооценил.
— вот и зря, — хмыкнула она. — я вообще многогранная личность.
— вижу, — спокойно отозвался он. — всё больше и больше. — и в этом «вижу» было что-то. не просто поддержка разговора. чуть глубже.

Кащей слушал. действительно слушал. подхватывал, шутил, иногда перебрасывал слово, иногда — просто смотрел, позволяя ей говорить дальше. и Василиса, сама того не замечая, расслаблялась. плечи перестали быть напряжёнными. взгляд — настороженным. она даже поймала себя на том, что улыбается чаще, чем планировала.

Кащей даже поделился тем, что едет в Германию. зачем — не сказал. но обещал привезти гостинцы. и больше ничего не добавил. но этого оказалось достаточно.

вечер к этому моменту уже окончательно сложился. не как напряжённая встреча. не как выяснение отношений. а как… странно хороший. смех, разговоры, лёгкие подколы, взгляды — всё переплелось, сгладилось, будто и не было между ними той острой, не до конца закрытой трещины. и это, пожалуй, было самым опасным. потому что в такие моменты легче всего забыть — что она никуда не делась.

— ну и что, дала ему? — с живым, почти мальчишеским интересом спросил он, слушая её рассказ про Соколовского.

они уже стояли у подъезда Василисы. ноябрь дышал холодом — свежим, резким, бодрящим. ветер играл с её волосами, выбивая пряди из аккуратной укладки, щекотал щёки, остужал разгорячённую кожу.

Белова фыркнула.

— а как же, — кивнула она, чуть приподняв подбородок. — по щам отвесила. от души.

Кащей тихо усмехнулся. не удивлённо — скорее удовлетворённо.

— я в тебе и не сомневался, — протянул он, глядя на неё с той самой тёплой, ленивой внимательностью.

и вдруг — будто между делом — поднял руку. сигарета была зажата в уголке губ, дым лениво тянулся вверх, а он аккуратно, почти невесомо убрал выбившуюся прядь с её лица, заправив за ухо. движение вышло слишком естественным. слишком личным.

Василиса замерла на долю секунды. м именно в этот момент — странный, неожиданный, — ей вдруг почти захотелось назвать его не Кащеем.
Костей. мысль мелькнула и тут же исчезла, но осадок от неё остался.

— про подарок помнишь? — сказал он уже тише. голос стал мягче. без привычной насмешки.

Белова прищурилась, возвращаясь в себя.

— главное, чтоб ты сам не забыл, — усмехнулась она, уже привычно, с лёгкой колкостью.

Кащей фыркнул.

— обижаешь, — качнул головой. — я такие вещи не забываю. — чуть склонился ближе. — глаза закрой.

она на секунду замешкалась. посмотрела на него — внимательно, будто пытаясь прочитать, что именно сейчас последует. но в его взгляде не было ни подвоха, ни игры. только спокойная уверенность. и Василиса, сама не до конца понимая почему, подчинилась. закрыла глаза. мир на секунду исчез. остался только холодный воздух, слабый запах табака и его присутствие — слишком близкое, слишком ощутимое.

по звукам было понятно, что Кащей отошёл. но недалеко и лишь на пару секунд. вернулся. взял её ладонь. как всегда холодную. немного напряжённую. и вложил в неё что-то. холодное. тяжёлое. небольшое. пальцы сами собой сомкнулись.

— открывай, — тихо сказал он. и, почти незаметно, развернул её к свету фонаря, мягко коснувшись плеч.

она медленно открыла глаза. и на секунду — просто застыла. потому что в её ладони лежал ключ от машины с брелком, на котором была эмблема какой-то марки, неизвестной для Василисы. Белова тихо ахнула. не громко. почти выдохом. и в этом звуке было всё — и удивление, и неожиданность, и то самое, предательски тёплое чувство, которое она совсем не собиралась сегодня испытывать. пальцы чуть дрогнули. она подняла взгляд на него. и впервые за долгое время не нашла, что сказать сразу. а он стоял напротив — спокойный, чуть хмельной, с сигаретой в зубах и той самой лёгкой тенью улыбки. и смотрел. будто ждал. не благодарности. реакции.

когда же Василиса просмотра в сторону, она на мгновение просто перестала дышать. мир будто отступил на шаг назад. двор — тот самый, знакомый до последней трещины в асфальте, с облупленными панельками, перекошенной детской горкой и тусклым светом редких фонарей — вдруг стал чужим. ненастоящим. слишком бедным для того, что стояло теперь в самом его центре. там, под жёлтым светом, стояла она — люксовая машина. чёрная. не просто чёрная — глубокая, густая, как ночная вода. с гладкими, текучими линиями кузова, в которых свет не отражался — он в них будто тонул. хром едва поблёскивал, не крича, не бросаясь в глаза — а лишь подчёркивая: это не показуха. это уровень. она была большой. тяжёлой. и при этом — невероятно изящной. не машина — присутствие. и рядом даже новенький «Крузак» Кащея вдруг казался просто машиной.

Василиса качнулась. реально. ноги на секунду подвели, как будто организм не успел за происходящим.

— ты… ты вообще… — выдохнула она, но голос предал. сорвался. — ты ваще ёбу дал…

слова вышли шёпотом. почти беззвучно. Кащей тихо усмехнулся. не громко. не напоказ. с тем ленивым, довольным спокойствием человека, который знал, какой эффект произведёт.

— угадал, значит, — протянул он негромко. — нравится?

она даже не ответила сразу. смотрела. долго. слишком долго. потом сделала шаг вперёд. ещё один. как будто подходила не к машине — к чему-то, чего раньше просто не существовало в её мире.

— это… моя?.. — наконец выдохнула она, не отрывая взгляда.
— твоя, — спокойно подтвердил он.

и вот тут её накрыло. сначала — шок. настоящий, чистый, выбивающий почву из-под ног. потом — осознание. и следом — восторг. резкий. живой. настолько искренний, что его невозможно было спрятать. Василиса вдруг повернулась к нему — глаза сияют, губы сами растягиваются в улыбке.

— ты… — почти засмеялась, качнув головой. — ты реально сказочник, Костя…

и это «Костя» прозвучало неожиданно мягко. теплее, чем всё, что она говорила ему раньше. и он это услышал. и понял, что оно пришлось ему слаще всех благодарностей. но не показал — только уголок губ едва заметно дрогнул.

Василиса уже не могла стоять на месте. подошла ближе, почти вплотную. провела ладонью по крылу — осторожно, будто боялась спугнуть. металл оказался холодным, гладким, безупречным. настоящим. и это добило.

— господи… — тихо выдохнула она, почти смеясь от переизбытка эмоций. — я таких даже… не видела никогда…

ни отечественные «Жигули», ни Сашкин «Кабан», ни его «Крузак» — всё это вдруг показалось чем-то из другой жизни. простой. понятной. привычной. а это было что-то совсем другое. какая-то аристократия на колёсах, ей Богу!

Белова резко обернулась. и уже не сдержалась. сорвалась с места, почти бегом — и в следующую секунду обняла его, крепко, по-настоящему, прижавшись. даже тихо пискнула от смеха — сама от себя не ожидая.

Кащей не растерялся ни на секунду. руки его легли на её талию сразу — уверенно, привычно, будто так и должно быть. он чуть наклонился к ней.

— аккуратнее, царевна, — негромко сказал он, почти в ухо. — а то подумаю, что тебе не машина понравилась…

Василиса только рассмеялась — легко, искренне, всё ещё на эмоциях. но пальцы её, сжимавшие его плечо, не разжимались. слишком сильно она держалась за этот момент. потому что где-то глубоко внутри — ещё не словами, ещё не мыслью — уже мелькнуло: слишком. слишком красиво. слишком дорого. слишком не просто так. и это чувство, едва родившись, никуда уже не делось.

— спасибо… — сказала она тихо, всё ещё глядя ему прямо в глаза, будто проверяя: не исчезнет ли всё это, если моргнуть.

мужчина едва заметно поморщился, будто от чего-то лишнего.

— тише, красавишна, — протянул он негромко, с ленивой мягкостью в голосе. — не надо вот этого. не люблю я «спасибо». никогда.

и, словно невзначай, чуть повернул голову. щека. подставленная. спокойно. уверенно. без просьбы — как будто это само собой разумеется.

Василиса фыркнула — коротко, почти смущённо. потом усмехнулась. и всё-таки подалась вперёд. поцеловала. легко. быстро. но этого хватило ему с головой.  Кащей довольно усмехнулся, уголки губ поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти мальчишеское — и тут же спряталось.

— вот это уже разговор, & пробормотал он негромко.

Белова отступила на полшага. и вдруг… улыбнулась. по-настоящему. не с вызовом. не с насмешкой. не напоказ. а просто — потому что не могла иначе. и эта улыбка будто разом стёрла всё — раздражение, настороженность, ту внутреннюю колкость, с которой она обычно держалась рядом с ним. всё это ушло куда-то на второй план.

Кащей это заметил. конечно заметил. и, кажется, именно это его задело сильнее всего.

— ну что, — усмехнулся он, не отрывая взгляда от её лица, — угодил?

она вскинула брови, почти возмущённо.

— ты ещё спрашиваешь?

и, не дожидаясь ответа, снова обернулась к машине. к своей машине. слово это ещё не укладывалось в голове, но уже звучало внутри — звонко, непривычно, почти неправдоподобно. она сделала шаг ближе. провела рукой по кузову, будто проверяя, не исчезнет ли. не исчез.

— господи… — выдохнула она тихо. — это вообще что за… космос такой?
— Bentley Continental R, — спокойно ответил он, с лёгкой, самодовольной усмешкой. правда, английский в его произношении получилая коряво. — свежий. только-только с завода. таких тут ещё… не катают.

мужчина чуть прищурился, наблюдая за её реакцией.

— так что, царевна, можешь считать – у тебя эксклюзив.

она медленно повернула голову. посмотрела на него.

— ты сколько за неё отвалил?.. — почти шёпотом, с округлившимися глазами.

бандит отмахнулся, лениво, будто речь шла о какой-то мелочи.

— да брось ты. не порть вечер цифрами.

и вот тут её накрыло уже по-другому. не восторгом. осознанием. она вдруг отступила на шаг назад. пальцы сжались.

— Кащей… — тише. серьёзнее. — забери.

он даже не сразу понял.

— что?
— забери её, — повторила она уже увереннее, хоть голос всё равно дрогнул. — это… это перебор.

мужчина посмотрел на неё внимательнее. м усмехнулся — но уже без той лёгкости, что была раньше. подошёл ближе. положил руку ей на плечо.

— царевна, — мягко, почти ласково. — ты сейчас вот это серьёзно говоришь?

она отвела взгляд.

— это слишком… я не—
— не начинай, — перебил Кащей тихо, но твёрдо. чуть наклонился ближе. — у тебя праздник. юбилей. я захотел сделать красиво. сделал. старался, между прочим.

пауза.

— я на своих не экономлю. — он скользнул взглядом по её лицу. — а ты у меня… — усмехнулся. — очень ценная.

слова прозвучали легко. слишком легко. но что-то в них зацепило. она молчала. он вздохнул, будто устал объяснять очевидное.

— или ты думаешь, я тебе «Жигуль» какой-нибудь должен был пригнать? — приподнял бровь.
— между прочим, он тоже денег стоит, — буркнула она, уже не так уверенно.
— Василисонька… — протянул он почти певуче, чуть склонив голову. — не нервируй меня.

и в этом «не нервируй» было что-то мягкое и одновременно опасное.

— не возьмёшь – обижусь.

Белова вздохнула. глубоко. посмотрела на машину. снова. и внутри всё предательски сжалось — потому что она уже знала ответ. ей нравилось. очень. слишком. и это было хуже всего.

в жизни Василисы, как и в жизнях многих советских детей, выросших среди вечных задержек зарплат, пустых прилавков и бесконечных «потерпите ещё немного», такое могло бы только присниться. у неё не было отца. мама надрывалась на работе, возвращаясь домой выжатой до последней капли, с тем усталым взглядом, в котором смешивались забота, тревога и вечный подсчёт — хватит ли до следующей получки. Саша взрослел слишком рано. ещё мальчишкой он бегал по рынкам, таскал ящики, крутился, подрабатывал где придётся — не потому что хотел, а потому что надо было. Василиса помнила. помнила, как у него к вечеру дрожали руки — не от страха, не от холода, а от усталости, въевшейся в кости. помнила, как он, двенадцатилетний, стиснув зубы, считал деньги в уже тогда мозолистых ладонях, чтобы хватило хотя бы на хлеб, молоко и пачку макарон. а если повезёт — ещё и кусочек масла. это «если повезёт» было важнее всего.

она помнила, как мама перед Новым годом буквально из ничего пыталась сотворить праздник — добывала мандарины, курицу и колбасу. как сокровище, развешивала на ёлке конфеты, которые потом аккуратно снимали и делили. не сразу. не все. чтобы хватило подольше.

молочный шоколад… она пробовала его всего один раз. когда Космос, смеясь, сунул ей плитку, будто это пустяк. у него-то этих «пустяков» было много.

а у неё — нет. у неё с детства внутри отложилось: всё в этой жизни добывается. всё — через труд. через усталость. через «надо». чудес не бывает. бывает работа. а за ней — получка. и уж точно не бывает так, чтобы во дворе, среди облупленных панелек и скрипучих качелей, вдруг стояла машина, стоимость которой невозможно даже представить. и чтобы ключи от неё — лежали у тебя в ладони. так не бывает. или всё-таки бывает? Василиса медленно выдохнула, глядя на эту чёрную, чужую, невозможную роскошь.

с Кащеем — бывало. не бывает, чтобы тебе платили деньги просто за то, что ты красиво сидела рядом. а с ним — бывало. не бывает, чтобы дарили украшения, платья, дорогие сумки, норковую шубу — просто так. а с ним — бывало. не бывает, чтобы ничего не требовали взамен. а с ним? с ним — пока не требовали. и поэтому с ним — бывало. от этого становилось немного страшно, но вместе с тем — приятно.

действительно, а почему бы просто не плюнуть на всё это «не бывало»? ведь Кащей при всех василисиных колкостях, косых взглядах и возмущениях никогда не спросил за его щедрый подарки. ни разу. а ведь это ещё и презенты без повода были. да и не похож Константин на того, кто будет что-то требовать. тем более, он сам сказал, что Василиса у него ценная.

Белова наконец медленно кивнула. почти незаметно.

— нравится… — призналась тихо.

он удовлетворённо хмыкнул.

— вот и славно.

и тут её вдруг осенило.

— подожди… — она резко повернулась. — у меня же прав нет.

к слову, Белова уже мысленно мчала по ночной Москве в своей новенькой машине. и плевать, что она не помнит(а может и вовсе не знает), как завести автомобиль.

мужчина только плечом повёл.

— будут.
— в смысле?..
— в прямом, — спокойно. — научат тебя. быстро. потом сдашь – и получишь. всё решим.

как будто речь шла не о бюрократии, а о заказе в ресторане.

— а пока…

он коротко свистнул. дверь машины открылась. из неё вышел мужчина — незаметный до этого, будто часть самой машины. Василиса моргнула. вот как Константин тачку сюда пригнал.

— он тебя покатает, — кивнул Кащей.

и всё. решено. без обсуждений. без вариантов.

Василиса тихо рассмеялась — уже не от шока, а от переполненности. и снова шагнула к нему. обняла. сильнее, чем в первый раз.

— Костя… — выдохнула в плечо. — ты ненормальный…

пауза.

— спасибо…

он ничего не ответил. только крепче сжал её талию. и чуть прикрыл глаза. потому что в этот момент он получил куда больше, чем просто благодарность.

между тем время потекло как-то незаметно. не рвано, не резко — а тихо, упрямо, день за днём, складываясь в недели, будто перелистывались страницы, на которых не всегда хотелось задерживать взгляд. и вот — двенадцатое декабря. её день. двадцать лет. цифра эта с самого утра казалась чужой. слишком взрослой. слишком окончательной.

утро встретило Василису тихо. в комнате — несколько воздушных шариков, привязанных к спинке стула. чуть перекошенные, разного размера, явно купленные наспех, но от этого только теплее. на кухне — мама.

Татьяна Николаевна улыбалась, как умеют улыбаться только матери: и радостно, и чуть виновато, и так, будто в этой улыбке — всё сразу. в её глазах блестели слёзы, но она старательно делала вид, что это от пара, от горячего чая, от чего угодно — только не от того, что дочь выросла.

на столе стоял торт. домашний. с варёной сгущёнкой, чуть неровный, не идеальный — но настоящий. и от этого — самый лучший.

— с днём рождения, доченька моя… — тихо сказала мама.

и Василиса вдруг поймала себя на том, что ей хочется обнять её крепко-крепко. так, как в детстве.

подарок оказался маленьким — аккуратная коробочка. внутри — серёжки. золотые. в виде бантиков. неброские. не кричащие. но такие изящные, что в горле вдруг встал ком. самые дорогие. не по цене — по смыслу.
Василиса улыбнулась. по-настоящему. а потом, когда обняла маму, спрятала непрошенные слёзы на женском плече.

потом приехала Катя — как всегда шумная, громкая, с порога заполняющая собой всё пространство. с букетиком цветов, с болтовнёй, с этой своей заразительной энергией, от которой становилось легче дышать. и потом, как будто сговорившись с судьбой, тоже решила ударить по чувствам: из пакета показалось платье. дорогое из бутика. ткань струилась, переливалась, казалась почти невесомой. к нему — туфли. те самые. на каблуке. красивые до неприличия.

— ну а как же иначе? — только и сказала она, с улыбкой, от которой было не отвертеться.

они втроём пили чай. смеялись. перебирали старые фотографии — те, где Василиса ещё с косичками, где Саша — худой, серьёзный, не по годам взрослый, где мама — моложе, легче. и на секунду казалось, что время можно вернуть. но нельзя.

ближе к обеду приехали Саша с Олей. и вот тут — совсем другая энергия. шум. смех. объятия — крепкие, чуть чрезмерные. букет белых роз — огромный, пахнущий так сильно, что кружилась голова. бутылка вина — дорогого, выдержанного. и коробочка. золотой браслет. дорогой. тонкий. изящный. с камнями, которые ловили свет и играли на её запястье, будто живые. сел идеально. словно и не снимался никогда.

— ну как, ласточка? — спросил Саша, будто между делом, но взгляд его был внимательным.
— красиво… — выдохнула она. и это было правдой. — но дорого! — Белов только щёлкнул её по носу и притянул в крепкие объятия.

но на этом они не остановились.
Оля, конечно, не удержалась и разболтала мужу, что младшая сестра его день рождения праздновать не хочет, что для это «не праздник, а траур!», потому что, стоило цифре двадцать оказаться так близко, вдруг захотелось отмотать время лет так на пятнадцать назад. и снова учиться читать по слогам, падать с велосипеда и просить «бригадиров» покачать на качеле.

Саша же взял всё в свои руки. он-то свои двадцать лет в армии встречал, а так хоть василисины отпразднует, как следует!

— вечером собираемся, — просто сказал он. — ресторан. я всё организовал.

без обсуждений. без вариантов. и Василиса только вздохнула. потому что спорить с ним — бесполезно. кстати, и конфликт по поводу Кащея был незаметно исчерпан.

дальше — звонки. один за другим. Космос — громко, с шутками, с привычной лёгкостью. Валера — сдержаннее, но тепло. даже Томочка Филатова позвонила — и это почему-то тронуло до глубины.

и каждый раз, когда звонил телефон, сердце на долю секунды делало лишний удар. а вдруг… но нет. не он. она ловила себя на этом. злилась. отмахивалась. да больно надо! плевать ей вообще на его поздравления!

…но трубку брала быстрее обычного.

вечером — ресторан. свет. музыка. шум голосов. Василиса стояла в центре — красивая. в новом платье, которое подчёркивало каждую линию. в туфлях, делающих походку чуть медленнее, чуть увереннее. с серёжками, ловящими свет. с браслетом, холодящим запястье. глаза — яркие, мерцающие на фоне тёмного макияжа. она действительно была центром внимания. на неё смотрели. ей говорили тосты. её обнимали, целовали, смеялись рядом с ней. и она улыбалась. легко. красиво. почти безупречно. так, как будто всё именно так и должно быть.

только вот внутри всё время оставалась одна мысль. позвал ли Саша его? и если позвал — пришёл бы он? или не захотел?она ловила себя на том, что невольно ищет его среди лиц. в каждом открывающемся дверном проёме. в каждом шаге за спиной. глупо. очень. но остановиться не получалось. вечер шёл. смех. тосты. музыка. всё было хорошо. правильно. почти идеально. только одного не было. его. он не пришёл. и даже не позвонил. и вот тут уже стало не до красивых мыслей.

козёл. гад. шмель. да ещё какой! хоть бы через кого-то передал своё дурацкое «с днём рождения»! даже братва Кащея с цветочками пожаловали! а он нет! ничего. будто и не было этих слов. будто и не говорил он тогда…«любимая». и от этого стало тише. где-то внутри. пустее.

а потом — почти незаметно — жизнь снова двинулась дальше. и уже через пару недель страна проснулась в другой реальности. Советского Союза больше не было. словно кто-то одним движением вычеркнул целую эпоху. теперь — Россия. теперь — что-то новое. непонятное. нестабильное..страшное. и никто толком не знал, что будет дальше. и думать об этом действительно было страшно.

к

стати, фото тачки Василисы на обложке этой главы!!
РЕБЯТА, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!❤️❤️ МНЕ ОЧЕНЬ ВАЖНЫ ВАШИ РЕАКЦИИ И КОММЕНТАРИИ🫶🏻