Солнце встало

«нет на свете ничего опаснее, чем любовь, пережившая обиду.»
Франсуа де Ларошфуко

на медовый месяц чете Беловых удалось вырваться лишь летом тысяча девятьсот девяноста второго года. слишком поздно для обещанного счастья — и слишком вовремя для той жизни, в которую их всех резко выбросило. причина, впрочем, была очевидной и от них не зависела. распалась страна. не просто государство — привычный мир, в котором всё, каким бы шатким оно ни было, всё-таки держалось на понятных опорах. исчезло разом. на его месте — пустота. гулкая, тревожная. деньги обесценивались быстрее, чем люди успевали их зарабатывать. законы менялись, не успев толком вступить в силу. слова «связи», «договориться», «порешать» становились не просто удобными — жизненно необходимыми. кто-то в этой новой реальности терял всё. кто-то — наоборот, поднимался, будто поймал волну. и вот в этой самой волне — на грани между удачей и пропастью — и стояли они.

Саша — конечно, не без помощи своих неизменных "братьев" - разруливал. договаривался. вписывался. закреплялся. и делал это с тем упорством, которое у него появилось ещё тогда, в детстве, когда нужно было не просто жить — вытаскивать. поэтому медовый месяц всё откладывался. сначала — "сейчас не время". потом — "ещё чуть-чуть, маленькая моя". потом - "надо закрепиться, Оленька". и только когда стало ясно: да, устояли... да, удержались... да, теперь можно хоть немного выдохнуть — он наконец сказал:

— собирайся, любимая моя.

и в этих двух словах было больше, чем просто поездка. это было обещание, выполненное пусть с опозданием, но — выполненное. Оля тогда улыбнулась, счастливо засмеялась и тут же обняла мужа за шею. потому что давно ждала.
Ялта. море. солнце. тот самый отдых, о котором они когда-то говорили будто бы вполголоса, как о чём-то далёком и почти нереальном.

но Беловы не были бы Беловыми, если бы всё ограничилось только ими. нет. Саша, конечно, не стал делать из этого камерную историю "для двоих".

— а чё мы, — бросил он как-то между делом, — одни поедем?

и всё. этого было достаточно. потому что "мы" у них всегда было больше, чем просто слово. это было состояние. образ жизни. своя система координат, в которой свои — рядом. всегда.

и уже через пару дней поездка перестала быть медовым месяцем в привычном смысле. она превратилась в нечто большее. в маленький выездной мир. Саша и Оля. Валера с Томой. Космос. Василиса. И Витя. компания, которая ещё недавно делила между собой московские дворы, подъезды, разговоры, дела — теперь собиралась махнуть к морю. в Крым. в Ялту. просто взять и уехать от всего. от шума. от дел. от той новой, тяжёлой реальности, в которой каждый день приходилось держаться крепче, чем вчера. как будто там, за горизонтом, их ждал какой-то другой мир. лёгкий. солнечный. без лишних вопросов.

конечно, Саша звал с собой и маму, и Катю, и даже Олькину бабушку — по-своему, по-беловски, широко, не жалея ни денег, ни сил. но те отказались. Татьяна Николаевна — мягко, с улыбкой, с привычным уже «вам самим надо отдохнуть». Катя — с шутками, но тоже без особых колебаний. бабушка и вовсе отмахнулась, мол, куда ей уже по самолётам да курортам(да ещё и за деньги зятя бандита!). Саша спорить не стал. только кивнул коротко.

потом отправлю, — решил мысленно, будто речь шла о деле, которое просто отложили на потом. и в этом «потом» было всё: и забота, и обещание, и уверенность, что сможет. ну а пока — ехали сами.

сам процесс поездки, казалось бы, должен был утомить, но с ними скука вообще редко уживалась. всё шло... как обычно. то Космос внезапно вспоминал, что оставил паспорт — и уже через минуту с победным видом вытаскивал его из кармана собственного пиджака. то кому-то срочно, жизненно необходимо нужно было в туалет — именно сейчас, именно здесь. то вдруг объявлялся перекур, без которого, разумеется, никуда — и плевать, что регистрация уже почти заканчивается. кто-то шутил. кто-то ругался. кто-то смеялся. в какой-то момент они и правда едва не опоздали — самолёт уже готовился к посадке, а они ещё носились по залу, переговариваясь, перекрикивая друг друга. но, как это обычно и бывает, в последний момент всё сложилось. успели. запрыгнули. расселись. и только тогда, когда под ногами наконец оказался пол, который не убегает, а держит, стало ясно — вот оно. началось.

самолёт гудел низко и ровно, будто убаюкивал. для кого-то — тревожно. для кого-то — наоборот, успокаивающе. но в их компании даже это не могло пройти спокойно. Космос, по счастливой — или не очень — случайности оказавшийся рядом с Василисой, уже через несколько минут освоился настолько, будто летал так каждую неделю. он развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и почти сразу же переключился на своё любимое — внимание. в этот раз — на стюардесс.

— девушка, а можно ещё?.. — протянул он с той самой интонацией, от которой обычно не отказывают. — ну что вы, лапуля, я ж боюсь летать... — добавлял он уже с нарочитой серьёзностью. — а водочка – она ж как колыбельная, сами понимаете.

стюардессы сначала держались. потом — улыбались. потом — уже просто махали рукой.

Василиса рядом только закатывала глаза, но уголки губ всё равно предательски дёргались. скучно не было. вообще. смех, разговоры, лёгкое напряжение перед дорогой — всё смешалось в одно общее ощущение. предвкушение. живое. тёплое. почти детское. потому что каждый из них ехал не просто отдыхать. каждый — выдыхать.

и Василиса тоже. её последние месяцы скорее напоминали бесконечную гонку. она и сама не заметила, как всё это случилось. экзамены. зачёты. нервы. ночи без сна. и вот — зачетная книжка блистает «отлично». и будто этого было мало — она ещё и на права сдала. с первого раза. сама. без поблажек. хотя, кто знает, может Кащей подсобил? в любом случае, для самой себя Белова водить научилась и, главное, получила подтверждающий документ.

и теперь в голове ещё не улеглось одно, как уже наложилось другое. ответственность. взрослая жизнь. решения. она вымоталась. по-настоящему. так, что иногда ловила себя на странной, почти детской мысли: а можно просто остановиться? ненадолго. не думать. не решать. не доказывать. просто быть. и вот сейчас, в этом шумном, чуть сумасшедшем самолёте, среди своих, среди смеха и глупых разговоров, это вдруг стало возможным.

в Ялте уже вовсю стояла жара — густая, плотная, почти осязаемая. такая, от которой воздух будто дрожит перед глазами, а кожа сразу становится тёплой, живой, чужой московской прохладе. москвичам это было непривычно: у них там только-только перевалило за двадцать три, и то с оглядкой, а здесь — щедрые, южные двадцать восемь, не спрашивая, не жалея, накрывали с головой.

солнце било прямо, без стеснения. свет — резкий, яркий, почти белый. и всё вокруг — другое. дорога вилась между горами, уходила то вверх, то вниз, огибая каменные склоны, покрытые выгоревшей зеленью. скалы — светлые, пыльные, будто выточенные временем. кипарисы вытягивались вверх тёмными свечами, тонкими и строгими, как будто кто-то расставил их специально — для красоты, для порядка, для какого-то своего, южного ритма. и вдруг — море. оно появлялось не сразу. сначала — намёком. полосой между камнями. отблеском света. а потом — раскрывалось. Чёрное море. огромное. бескрайнее. такое гладкое, что казалось — его можно коснуться взглядом и не утонуть. оно не шумело — оно дышало. медленно. глубоко. и в этом дыхании было что-то завораживающее, почти гипнотическое. даже мельком, даже из окна машины — оторваться было трудно. Василиса поймала себя на том, что смотрит. мросто смотрит. ее думая, не сравнивая, не оценивая. как будто внутри что-то на секунду стихло.

но стоило машине въехать на территорию отеля — и вся эта почти сказочная тишина тут же рассыпалась. реальность вернулась быстро. слишком быстро. на территории Интуриста было, безусловно, красиво. даже больше — эффектно. высотное здание, утопающее в зелени, открытые пространства, террасы, откуда, казалось, можно было увидеть полмира. где-то поблёскивал бассейн, где-то мелькали яркие зонтики, где-то уже звучала музыка. и виды — да, виды действительно были такие, что захватывало дыхание. но вместе с этим — люди. много. слишком много. постояльцы. только что приехавшие. суетящиеся, говорящие, перекрикивающиеся. чемоданы, сумки, дети, смех, раздражение, жара. жара, которая теперь уже не ласкала — давила. лезла в голову. делала всё чуть более резким, чуть более нервным. суматоха стояла такая, что разобрать, кто куда идёт и зачем, было почти невозможно. кто-то спорил у стойки. кто-то искал документы. кто-то пытался пробиться вперёд.

и в этой всей неразберихе Василиса участвовать не стала. вернее — ей не дали. Оля, действуя быстро и уверенно, как будто всегда этим занималась, просто выхватила у неё документы и, не терпя возражений, кивнула в сторону мягкого диванчика в стороне от основной толпы:

— сиди.

и всё. так же, между прочим, "рассадили" и остальных. Космос оказался рядом, уже растянувшись с таким видом, будто отдых начался именно сейчас. Витя — чуть в стороне, молча, но с тем самым спокойствием, за которым всегда что-то скрывалось. Саша — недовольно поглядывая на происходящее, но всё же уступив процесс Оле. Валера — спокойно, без лишних слов, приняв ситуацию как есть. и в этом было что-то даже правильное. пусть хоть кто-то разруливает. а они... они подождут.

когда ключи от номеров наконец оказались на руках, вся компания почти синхронно, с ленивым облегчением и лёгкой иронией, поаплодировала Томочке с Оленькой. те отстояли очередь, выдержали натиск отдыхающих, что-то там ещё уладили, договорились, уточнили — в общем, прошли боевое крещение ялтинским ресепшеном. Оля только отмахнулась, будто это вообще пустяки, но по её виду было понятно — далось это не так уж легко. Тома просто посмеялась, но внутри было приятно.

Василиса, не спеша, взяла свой ключ. самый обычный — тяжёлый, металлический, с простым брелком, на котором выбито: 1412. ничего особенного. следом - картонная карточка. расписание приёмов пищи. отмеченные маркером дни проживания. всё аккуратно, почти по-деловому. она пробежалась глазами — без интереса, скорее по привычке. и вдруг — зацепилась. Белова В.+1

бровь чуть дёрнулась вверх.

— а это чё значит?.. — протянула она, уже глядя на Олю.

Сурикова взяла карточку, нахмурилась, перечитала. в её взгляде на секунду мелькнуло то самое: подожди-ка...

— сейчас... — пробормотала она и, не теряя времени, повернулась к девушке за стойкой. — извините, а тут... — она показала карточку.

та даже не посмотрела толком. ответила сразу, ровно, без малейших сомнений:

— вы же сами подтвердили: номер 1412, Белова Василиса и Пчёлкин.

Оля замерла на секунду.

— я?.. — переспросила она почти искренне.

но по лицу было видно — не помнит. или не услышала. или просто в той суете кивнула на автомате. шум, жара, голоса — всё смешалось. такое могло случиться. и Оля в том не виновата.

Василиса медленно выдохнула. без слов. без эмоций — внешне. а потом — резко. повернулась, выхватила карточку прямо из рук довольного, расслабленного Космоса, который уже успел развалиться на диване с видом человека, у которого всё складывается исключительно удачно.

— Кос, давай поменяемся, — спокойно сказала она, но в голосе уже скользнуло то самое напряжение.

Холмогоров улыбнулся. тёпло. но виновато.

— слушай, Василёк... — он даже ладонь к сердцу приложил, как будто сейчас клясться начнёт. — при всём уважении...

пауза.

— я тут, понимаешь... уже планы построил, — ухмыльнулся. — спутницу присмотрел.

и, чуть приподняв руки, добавил:

— ничё личного.

всё. приговор. зашибись. отдых удался.

Василиса медленно перевела взгляд в сторону. на него. Пчёлкин стоял чуть поодаль, будто вообще к происходящему не имел никакого отношения. с интересом рассматривал интерьер холла — колонны, люстры, людей... что угодно, только не её. спокойный. невозмутимый. как будто так и надо. вот гад.

она его, по сути, впервые нормально видела после того самого вечера. после этих его слов — «любимая». и, если честно, с удовольствием бы не видела ещё столько же. а тут — пожалуйста. сюрприз. ещё и слухи эти дурацкие — будто у него там кто-то появился. девушка. прекрасно. и теперь вот с этим "прекрасно" ей предлагается делить номер. да пусть молится, чтоб я его подушкой не придушила этой же ночью.

— девушка, — уже ровнее, собравшись, сказала Василиса, подходя к стойке, — а у вас есть свободные одноместные номера?

ответ был предсказуем. но всё равно неприятен.

— к сожалению, нет, — девушка чуть поджала губы. — сезон... всё занято.

и всё. без вариантов. ну вот теперь — точно. отдых удался.

Василиса глубоко вздохнула, на секунду прикрыла глаза, потом спокойно надела очки, как будто этим жестом окончательно отрезала эмоции. развернулась. пять пар глаз — ожидающих, внимательных, чуть напряжённых — смотрели на неё. все, кроме него. конечно. она выдержала эту паузу. ровно столько, сколько нужно. и вдруг — совершенно спокойно, почти лениво:

— а вы чего застыли? — вскинула бровь. — пошли апартаменты смотреть.

как будто ничего не произошло. как будто всё под контролем. как будто она и не собиралась только что устраивать маленький переворот. плечами чуть повела, разворачиваясь к лифтам. ну не портить же всем отдых. Сашка с Олей и так своим медовым месяцем, пусть и добровольно, но пожертвовали ради общего веселья. и в конце концов... Пчёлкин сегодня просто будет спать на ковре у двери. и точка.

номер был хорош. не просто «переночевать и ладно», а по-настоящему — с размахом, с тем самым южным ощущением, когда ты открываешь дверь и понимаешь: да, сюда можно возвращаться. просторный, светлый, залитый солнцем, которое свободно лилось через широкие окна и ложилось на пол мягкими, тёплыми пятнами. свет здесь был другим — не московским, рассеянным и осторожным, а открытым, щедрым, почти наглым. лёгкие занавески едва шевелились от тёплого ветра, будто дышали вместе с комнатой. воздух — солоноватый, морской — уже проник внутрь, впитался в стены, в мебель, в ткань штор, и от этого всё вокруг казалось чуть мягче, чуть живее. люкс, как значилось на табличке, оправдывал своё название. большая кровать — широкая, белоснежная, почти вызывающе аккуратная, как будто специально выставленная напоказ. рядом — диван. и не какой-нибудь формальный, «для галочки», а вполне себе удобный, с плотной обивкой, на котором, при желании, можно было устроиться с комфортом. и тут Василиса даже невольно отметила: ну хоть это... Пчёлкину, можно сказать, повезло. если уж судьба решила подшутить — то хотя бы с удобствами. на диване, если чуть поджать ноги, он и правда мог разместиться вполне достойно. почти как человек.

ну а если нет... — Василиса едва заметно усмехнулась, бросив короткий взгляд в сторону пола, — вариант с ковром никто не отменял.

ковёр, к слову, был мягкий. добротный. не стыдно.

но настоящая роскошь начиналась не внутри. она была — там. за стеклом. балкон. стоило только распахнуть дверь — и мир будто расширялся. с четырнадцатого этажа Ялта раскрывалась иначе. не как курорт с шумом и толпами, а как живая картина, в которой всё было на своих местах. внизу — зелень, густая, насыщенная, с вкраплениями ярких пятен: зонты, лежаки, движущиеся фигуры людей. чуть дальше — крыши, террасы, линии дорог, по которым лениво тянулись машины. а потом — море. оно занимало собой почти всё. глубокое, тёмно-синее, с редкими бликами света, будто кто-то рассыпал по поверхности серебро. оно не казалось бурным — наоборот, спокойным, уверенным в своей силе. и это спокойствие затягивало. горы обрамляли всё это с другой стороны — тяжёлые, массивные, будто сторожили. их силуэты уходили вдаль, растворяясь в лёгкой дымке, и казалось, что за ними уже нет ничего — только небо. ветер здесь был другим. он не бил — он касался. лёгкий, тёплый, с запахом соли и нагретого камня. и на секунду можно было просто стоять. смотреть. молчать.

Василиса вышла на балкон, оперлась ладонями о перила, чуть подалась вперёд. и впервые за всё время — за дорогу, за суету, за эти неловкие, невыясненные до конца обстоятельства — позволила себе просто остановиться. вдох. глубже. и выдох. красиво. очень. настолько, что даже мысли на мгновение отступили. но только на мгновение.

после плотного, по-настоящему вкусного обеда — с тем самым южным размахом, когда еда не просто насыщает, а словно возвращает силы, — долго уговаривать никого не пришлось. решение родилось само собой, естественно, почти с нетерпеливой радостью: на море.

и вот там началось то, ради чего, казалось, и стоило ехать. море встретило их тёплой, мягкой волной. не холодной, не колкой — ласковой, принимающей, как будто заранее знало: их нужно не бодрить, а отпускать. едва сумки с вещами оказались на гальке — круглой, нагретой солнцем, приятно шуршащей под ногами, — парни уже рванули к воде. на ходу, не церемонясь, стягивали футболки, скидывали обувь, смеясь, толкаясь плечами, будто и правда снова оказались где-то в детстве — лет по двенадцать, не больше — и сбежали купаться, пока никто не видит. девушкам же, конечно, досталась своя, более приземлённая часть процесса. подстилки — расстелить. сумки — аккуратно сложить. полотенцами прикрыть — мало ли. и, конечно, собрать разбросанные мужские вещи, брошенные так, словно они сами потом найдут себе место.

Белова, закончив с этим, выпрямилась, стряхнула с ладоней невидимую пыль, стянула шорты с футболкой, оставшись в обычном чёрном, но всё равно подчёркивающем утонченную фигуру купальнике, и только тогда подошла к воде. море было рядом. буквально у ног. лёгкая волна коснулась щиколоток — мягко, почти осторожно, как приглашение. но Василиса не была бы Василисой. она невольно съёжилась, обняла себя за плечи, будто от ветра, хотя ветра почти не было.

— холодно... — пробормотала она, больше для себя. и всё равно сделала шаг. потом ещё один.
— Василёк! — донёсся голос Космоса, звонкий, довольный. — ты чё там встала? айда сюда!

он уже плескался, размахивал руками, поднимая брызги, как ребёнок, которому наконец разрешили всё.

— ласточка! — подхватил Саша. — ты чего как бабка? давай ныряй уже!
— да дайте вы к воде привыкнуть! — отозвалась она, морщась, но уже не от холода – от привычной вредности.

и правда — вода переставала казаться чужой. тело привыкало. сначала осторожно, потом увереннее. тепло. настоящее. она могла бы заходить так и дальше — медленно, шаг за шагом, растягивая момент, если бы не...

— Холмогоров! — вскрикнула Василиса, когда на неё внезапно обрушился холодный веер брызг.

Космос, разумеется. стоял довольный, как будто именно ради этого и затеял всё. она, не раздумывая, брызнула в ответ. но ему-то что — он уже весь мокрый, только смеётся, ещё больше раззадоривается.

— ну всё, держись! — выдохнула она и пошла в атаку.

ладонями — по плечам, по спине, с настоящим, пусть и шутливым, боевым настроем. он только этого и ждал. подхватил её — легко, будто она ничего не весит, — и, не церемонясь, утащил глубже, в воду. бросил. с брызгами. со смехом. с криком. когда Василиса вынырнула, откидывая мокрые пряди с лица, в глазах её уже не было ни холода, ни осторожности — только азарт.

и началось.

сначала — между ними. потом — подключились остальные. и в какой-то момент это уже было не просто баловство, а настоящая, шумная, хаотичная «война»: брызги летели во все стороны, кто-то кого-то толкал, кто-то пытался «утопить», кто-то визжал, смеялся, вырывался. громко. живо. без оглядки. как будто никто из них не был взрослым. как будто у них не было ни прошлого, ни будущего — только этот момент. только море. только смех. и всё же... где-то на краю этого веселья, почти незаметно, но упрямо, оставалось напряжение. Василиса чувствовала. она смеялась, брызгалась, отбивалась, но... не до конца. словно всё время держала внутри маленький якорь. не приближаться. не задеть. не столкнуться. Пчёлкин. он был рядом. и этого уже хватало, чтобы не отпустить себя полностью. она ловила его краем глаза — в воде, среди остальных — и тут же отворачивалась, делая вид, что не заметила. как будто так можно было всё упростить. хотя, если честно... иногда и правда хотелось брызнуть в него. прямо в лицо. но нет. пусть живёт. пока.

со временем «война» стихла сама собой. смех стал тише. движения — ленивее. и все, как по негласному соглашению, просто остались в воде. рядом. почти неподвижно. море обнимало. обволакивало. снимало усталость, будто стирало с кожи всё лишнее — дорогу, суету, напряжение последних месяцев. и в этой тёплой, мягкой тишине вдруг стало по-настоящему хорошо. спокойно. легко. так, как не было уже давно. и выходить обратно — на берег, к шуму, к солнцу, к реальности — не хотелось. совсем.

— Василёк... — Космос подплыл ближе, разрезая воду лениво, почти бесшумно.

к тому моменту море вокруг них уже успокоилось: шумная компания постепенно тянулась к берегу, где Оля с Томой, раскинувшись на подстилках, ловили солнце и смеялись о чём-то своём. вода стала глубже, тише — будто и правда оставила их наедине.

Василиса повернула к нему голову, щурясь от бликов.

— чё? мало было? — хмыкнула она, на всякий случай снова замахнувшись ладонью, как будто ещё не до конца вышла из их недавней «войны».
— ой, боюсь-боюсь, — фыркнул он, театрально прикрывшись рукой, но глаза при этом улыбались. — до буйков слабо?

Белова вскинула бровь, глянув вдаль, где жёлтые круги лениво покачивались на воде.

— так нельзя же.
— да мы ж не за них, а до них. и обратно, — невозмутимо пожал плечами Холмогоров, уже разворачиваясь в сторону глубины. потом прищурился, бросив через плечо:

— или боишься?

Василиса усмехнулась — коротко, остро.

— а кого бояться? ты своим видом тут всех акул распугал. и медуз, кстати, тоже!

и поплыла первой. вода мягко разошлась под руками, обнимая, принимая. Космос догнал её почти сразу, лёг рядом, подстраиваясь под её темп. несколько секунд они плыли молча — только дыхание, плеск, солнце, бьющее в глаза. а потом он вдруг сказал, уже иначе:

— я чё спросить хотел...

и замялся. это было на него не похоже.

Василиса это сразу уловила. повернула голову чуть сильнее, чем нужно.

— ну?

он вдохнул, будто собираясь с мыслями.

— чё у вас с Пчёлой?

и вот тут она действительно чуть не сбилась. не резко — но как-то внутренне. словно под водой на секунду исчезла опора. руки продолжали двигаться, тело держалось на поверхности, а внутри — короткий, глухой провал. Белова выровнялась. сделала вид, что ничего.

— а что у нас? — спокойно бросила она, даже слишком спокойно.

Космос покосился на неё.

— ну... — протянул Холмогоров, — у вас же тогда... там наклёвывалось чё-то. ты ему – «скучаю», он тебе – «люблю».. и наоборот... — он чуть усмехнулся, но без насмешки. — а щас чё? вы друг друга взглядом убить готовы. ты ещё с этим Кащеем закрутила... а он...

Космос осёкся. аловно в последний момент спохватился. и это «а он...» повисло между ними, как недосказанная фраза, от которой вдруг стало холоднее, чем от глубины.

но Василиса этого почти не заметила. или не захотела заметить. мысли уже понеслись в другую сторону — быструю, злую, привычную. конечно. конечно, он Пчёлкина выгораживает. как же иначе.

— Кос, — она резко выдохнула, переходя на более резкий ритм, — ты чего вдруг вообще этим интересуешься?
— переживаю, — просто ответил он. без улыбки. и это, почему-то, задело сильнее всего.

она прищурилась.

— или отмазать своего полосатого дружка решил?

он остановился. прямо в воде. даже не сразу понял.

— чё? в смысле?

и в этом «в смысле» было столько искреннего непонимания, что Василиса на секунду сама запнулась. но только на секунду. потом привычная защита поднялась, как стена.

— какой ещё может быть смысл в предательстве, Космос? — вырвалось у неё резко, почти зло. слова прозвучали громче, чем нужно. резче.

вода вокруг них дрогнула от движения. Космос нахмурился, сдвинув брови к переносице.

— подожди... — медленно сказал он. — каком предательстве? — смотрел на неё внимательно. слишком внимательно. — ты ж сама тогда... — он замялся, будто проверяя слова на вкус, — трубки перестала брать. на письма не отвечала. пропала просто.

что? мысль ударила резко. сухо. неприятно. Василиса даже остановилась, на секунду зависнув в воде, будто потеряла ритм.

— в смысле?.. — тихо выдохнула она, уже не играя.

но Космос этого не заметил — или сделал вид, что не заметил.

— в прямом, — пожал плечами он. — он тогда ходил, как прибитый. мы думали, ты его послала.

и вот тут внутри что-то окончательно съехало. не громко. но ощутимо. мысли, до этого стройные, привычные, вдруг начали путаться, цепляться друг за друга, терять форму. нет. это бред. он врёт. или... не врёт? или ему тоже наврали? или...

— ты считаешь, — медленно произнесла она, глядя прямо на него, — что это я... просто так взяла и оборвала всё?

Космос моргнул. и впервые за весь разговор выглядел растерянным.

— ну... — он провёл рукой по воде, будто оттягивая ответ, — а как ещё?

тишина. настоящая. даже море вокруг вдруг стало каким-то слишком спокойным. слишком ровным.

— он вам всем, значит, — тихо сказала Василиса, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое, — так красиво всё рассказал?

Космос нахмурился сильнее.

— да он вообще почти ничего не рассказывал...

и вот теперь — уже Холмогоров начал путаться. а она — тонула. не в воде. в мыслях. в обрывках. в том, что вдруг перестало складываться в привычную картину.

— ты это... — он кивнул вперёд, чуть мягче, — если устала – держись за меня. мы почти доплыли.

но Василиса его уже почти не слышала. она смотрела на буйки впереди. и впервые за долгое время не понимала — куда плывёт.

до буйков они доплыли почти в полном молчании. вода стала глубже, темнее, плотнее — уже не игривой, как у берега, а какой-то серьёзной, взрослой. жёлтые круги лениво покачивались на волнах, тихо поскрипывая, будто напоминали: дальше — нельзя.

они остановились. перевели дыхание. и почти одновременно, не сговариваясь, откинулись на спину, позволяя воде держать их на поверхности. небо над головой было ослепительно ясным — южным, без единого облака. солнце било в глаза, но сейчас это даже не раздражало. вода мягко покачивала, убаюкивала, будто на секунду вырывала из всего лишнего. только мысли — не отпускала.

Василиса закрыла глаза. но тишина внутри не наступила. рядом плеснуло — Космос перевернулся, сделал несколько ленивых движений руками, потом снова лёг на спину. он явно что-то обдумывал — это чувствовалось в редких, неуверенных движениях, в паузах, которые для него были нехарактерны. и всё-таки не выдержал.

— просто... — начал он, будто продолжая разговор, который вёл сам с собой. голос его звучал уже тише, без привычной бравады. — Пчёла... он на тебя всегда по-другому смотрел. всю жизнь.

Василиса не повернула головы. но слова — услышала. и они зацепились.

— а потом, как у вас всё закрутилось... — он хмыкнул, уже чуть легче, — ты б видела, с какой он мордой счастливой ходил. жужжал, как ненормальный.

он усмехнулся, будто вспоминая что-то своё, тёплое. а у неё внутри только сильнее сжалось. нет. не верю. не хочу верить.

— даже там, на Урале... — продолжил он, — когда всё через жопу шло, нервы, разборки... а потом он тебе звонил – и всё. другой человек. вообще. как будто свет включали.

Василиса резко перевернулась на живот. слишком резко для спокойного разговора. вода чуть брызнула.

— и к чему всё это? — спросила она. ровно. почти равнодушно.

но внутри — уже не ровно.

потому что Космос не умел врать так... аккуратно. она знала его. знала слишком хорошо.

— к тому, — Холмогоров сделал паузу, будто давая словам вес, — что любил он тебя.

и добавил, уже тише:

— и любит.

вот теперь она всё-таки посмотрела на него. прямо. резко.

— да он меня даже с днём рождения не поздравил! — вспыхнула она. не столько от злости – от растерянности, от внутреннего сбоя. — какая любовь? он мне изменил!

слово «изменил» прозвучало жёстче, чем она ожидала. Белова сама это услышала. и схватилась за его плечо — будто не от усталости, а чтобы за что-то зацепиться.

Космос не отстранился. только нахмурился.

— не поздравил... — протянул он, качнув головой. — косяк. не спорю. но там... обстоятельства были, Василис. он тогда реально в такую жопу влез...

— а на следующий день нельзя было? — перебила она. быстро. почти резко. — через неделю? меня в универе ещё неделю поздравляли.

Космос вздохнул. коротко.

— ты бы его не слушала.

и это было сказано так спокойно, что спорить не получалось. потому что правда. она отвела взгляд.

— и он не изменял тебе, — добавил он уже тише.

Василиса усмехнулась. но без веселья.

— всё, Кос, хватит, — мотнула она головой. — не делай из него святого. получается, я дура, да?

вопрос повис в воздухе. он не ответил. потому что ответа, который бы её устроил, не существовало. и потому что сам — уже начал сомневаться, что понимает, что тогда вообще произошло. Космос только провёл рукой по воде, вздохнул... и резко сменил тон — так, как умел только он. легко. почти незаметно.

— слушай, — сказал он, будто ничего и не было, — а ты чё дальше? работать куда-то пойдёшь? ну так.. опыта набираться?

переход был настолько резким, что Василиса даже моргнула. но... приняла. потому что сама уже устала.

— не знаю... — ответила она, чуть тише. мысли всё ещё крутились. но уже не так остро.
— может, к нам? — подкинул он. — в «Курс-Инвест».

она хмыкнула.

— куда-куда к вам? с каких пор он ваш?
— да с осени ещё, — пожал плечами Космос. — до свадьбы или после – не помню уже.
— вы что, отжали фирму? — прищурилась она.
— чё сразу «отжали»? — искренне возмутился он. — нам подарили.

и посмотрел на неё с такой невозмутимостью, что она не выдержала — фыркнула.

— не, Кос. я в ваши мутки не лезу.

сказала — и сама на секунду задумалась. а не влезла ли уже?

общаясь с Кащеем уже второй год и появляясь на всех его важных переговорах так часто, что некоторые авторитеты её запоминали потом при случайных встречах где-нибудь почтительно кивали головой? кажется, поздно, может быть, уже было рассуждать о «не лезу». но вслух — нет.

— ну как знаешь, — пожал плечами он легко. и тут же, будто щёлкнул переключатель:

— тогда слушай анекдот.

и понеслось. с интонациями. с паузами. с кривлянием. таким, что удержаться было невозможно. они поплыли обратно уже медленнее — не потому что устали, а потому что смех сбивал дыхание. вода плескалась, сбивала ритм. слова тонули в хохоте.

— да ты врёшь! — задыхаясь, выдохнула Василиса, толкая его в плечо.
— да отвечаю! — ржал он в ответ.

и на какое-то время стало легче. мысли отступили. не исчезли — просто отошли в сторону. как будто море, пусть и ненадолго, забрало их с собой. и позволило не думать.

провалявшись на пляже до самого шести вечера, они, наконец, вернулись в отель. жара немного спала, но оставляла после себя лёгкую, тёплую тяжесть на коже и волосах. решили разойтись — привести себя в порядок, отдохнуть, сменить мокрые купальные костюмы на что-то более удобное, чтобы к девяти быть готовы к вечерней вылазке: на набережную, или, скорее всего, в клуб — шумно, ярко, с музыкой, чтобы не думать, а просто двигаться, смеяться, теряться в толпе.

Василиса и Витя шли молча, так же как шли весь день. тот же ненавязчивый ритм шагов, те же взгляды, редко пересекающиеся, осторожно, почти случайно. номер 1412 — их «судьба» на ближайшие дни — встретил их прохладой кондиционера и лёгким запахом свежести. всё вокруг казалось почти нереальным после дня на солнце: мебель аккуратная, чистая, полотенца мягкие, а диван — тот самый, на котором Пчёлкин мог устроиться как король, если бы захотел.

Василиса молча прошла к ванной, не оборачиваясь, не говоря ни слова. Белова юркнула в душ первая и, как будто умышленно, задержалась там подольше: волосы, вода, запах геля — всё это казалось маленькой привилегией, личным пространством, за которое стоило бороться.

Витя остался стоять у окна, опершись на перила балкона, держа взгляд на далёкой линии горизонта, на море, которое всё ещё блестело, мягко шевелилось, манило. молчание между ними было густым, почти осязаемым. ни слова, ни жалобы, ни смеха. только лёгкая усталость, разбавленная неизменным внутренним напряжением, которое, казалось, никуда не исчезнет — пока они не начнут говорить.

когда же Василиса, наконец, довольная и укутанная в махровый халат, вышла из душа, Пчёлкин уже стоял у двери, слегка нахмурившись, но с привычным прищуром в глазах.

— ещё дольше нельзя было? — хмуро бросил он, но в голосе сквозило лёгкое раздражение скорее от ожидания, чем от злости.

Василиса, не оборачиваясь, фыркнула:

— учту. в следующий раз так и сделаю.

и шла по комнате, чувствуя, как мягкий халат плотно облегает плечи, тепло после душа стекает по коже, а волосы ещё мокрые, но уже почти сухие. она специально задержалась. знала. помнила, как Пчёлкин на пляже с Космосом выхлестал на полтора литра(и это на одного!) кваса, потом быстро метнулся к воде, а теперь — наверняка, уже думал о туалете. и в этой маленькой внутренней победе — момент тонкой игры — она едва не улыбнулась. как будто весь отпуск и весь их «шумный» мир свёлся к одному — к маленькому, простому контролю: я знаю тебя, а ты даже не догадываешься, что я знаю.

Пчёлкин слегка дернул бровью, поймал её взгляд краем глаза — и уже в этот момент понял, что «борьба» в номере обещает быть весёлой.

клуб нашёлся быстро — громкий, яркий, живой, будто сам пульсировал в такт южной ночи. музыка выливалась на улицу, смешиваясь с гулом голосов, смехом и редкими выкриками. у входа толпились люди — разноцветные, нарядные, разгорячённые — каждый будто хотел урвать кусочек этой ночи.

— вот это я понимаю, — довольно протянул Космос, оглядывая всё это с явным одобрением. — жизнь пошла!

внутри было ещё жарче. свет — резкий, разноцветный — резал глаза, отражался от зеркал и стеклянных поверхностей, скользил по лицам, превращая их в какие-то почти нереальные, киношные. музыка грохотала, отдаваясь где-то в груди.

они заняли столик ближе к центру — чтобы и танцпол был под рукой, и всё происходящее видно. сначала — как всегда — немного неловко. рассаживались, переговаривались, кто-то поправлял одежду, кто-то оглядывался, привыкая к обстановке.
потом — первый заказ. бокалы появились быстро. стекло звякнуло о стекло.

— ну, за отпуск, — коротко бросил Саша, поднимая бокал.
— за Ялту! — добавил Космос.
— и за то, что мы вообще выбрались, — с улыбкой сказала Оля.

чокнулись. выпили. сначала — спокойно. с разговором. с шутками. потом — второй раз. уже легче. уже свободнее. кто-то смеялся громче, чем обычно. кто-то начал перебивать, кто-то — рассказывать истории с лишними подробностями.

Тома засияла, Валера уже что-то увлечённо объяснял, размахивая руками. Саша расслабился, приобнял Олю, и в его лице впервые за долгое время исчезла эта постоянная напряжённость. Космос, как всегда, был в своей стихии. уже успел перекинуться парой слов с соседним столиком, подмигнуть кому-то на танцполе и вообще вёл себя так, будто весь клуб — это его территория.
Василиса сначала сидела ровно. пила медленно, не торопясь. смотрела по сторонам. но постепенно и её отпустило. музыка начала нравиться. свет — уже не раздражал. разговоры — стали легче, смешнее. она уже улыбалась, смеялась и подхватывала волну шуток.

вот в какой-то момент — почти незаметно — вечер переломился. все уже были слегка разогреты, слегка опьянены не столько алкоголем, сколько самой атмосферой — шумной, свободной, летней.

— пошли танцевать! — крикнул Валера, уже тянув за руку Томочку.
— идите, мы сейчас, — отмахнулся Саша, но по глазам было видно — долго он не усидит.

стол начал постепенно пустеть. музыка становилась громче. смех — свободнее. дуижения — раскованнее.

Витя, до этого сидевший довольно спокойно, откинулся на спинку стула, провёл взглядом по залу — лениво, оценивающе. и остановился. на какой-то девушке у бара. ничего особенного — просто взгляд. но внимательный. чуть дольше, чем нужно. девчуля взгляд почувствовала, повернулась, улыбнулась. Пчёлкин тут же подмигнул.

и Василиса это заметила. сначала — краем глаза. потом — уже прямо. она чуть прищурилась. медленно отвела взгляд. хмыкнула. так...презрительно. почти равнодушно. только вот внутри — едва заметно — кольнуло. лёгко. почти незаметно. но достаточно, чтобы настроение чуть сдвинулось.

а Витя... он это тоже заметил. конечно заметил. и именно в этот момент — едва уловимо — уголок его губ дёрнулся.

началось. театр одного актёра.

Пчёлкин не спешил. он вообще никогда не спешил, когда что-то задумывал. сидел, лениво покачивая бокал в пальцах, будто ему и дела нет до происходящего. но взгляд его то и дело скользил в сторону бара — туда, где стояла та самая девушка. свет падал на её волосы, делая блестящими, и она смеялась — громко, вызывающе, запрокидывая голову. Витя чуть прищурился. отставил бокал. поднялся. без лишних слов.

— я сейчас, — бросил он кому-то за столом, но это «кому-то» было сказано так, что на самом деле — никому. и пошёл.
— о-о-о! Пчёлка вышла на охоту! — посмеялся Космос ему вслед.

Василиса даже не повернула головы. вообще. сидела, глядя перед собой, будто её это никак не касается. только пальцы её, лежащие на столе, медленно сжались.

— ты чего такая? — наклонился к ней Космос, заметив перемену.
— какая? — спокойно.
— да вот... — он кивнул в сторону бара.
— да мне-то что? — Василиса усмехнулась. коротко. сухо. — только ты, Кос, больше не заливай мне басни Крылова про любовь.

и отпила из бокала. но всё равно посмотрела. не сразу. как будто случайно. скользнула взглядом. и увидела. Витя уже стоял рядом с той самой девушкой. чуть наклонился к ней, что-то сказал — она засмеялась. он ответил — спокойно, уверенно, как умел только он. павлин, блять! лёгкое касание руки — будто случайно. слишком знакомо. слишком узнаваемо.

Василиса отвела взгляд резко. чуть сильнее, чем нужно.

— ну и пусть, — почти беззвучно.
— чего? — не понял Космос.
— да ничего, — отрезала она.

но внутри уже было не «ничего». внутри — зашевелилось. тёплое, неприятное. как будто её задело. и это бесило больше всего.

тем временем Витя уже полностью включился в игру. он видел её реакцию. каждое движение. каждый взгляд, который она пыталась спрятать. и потому — не остановился. наоборот. склонился чуть ближе к девушке. что-то сказал ей на ухо. та снова рассмеялась, коснулась его плеча. Пчёлкин позволил. даже не просто позволил — поддержал.

и именно в этот момент Василиса не выдержала. встала резко. первым желанием было, конечно, вырвать волосы ни в чём не повинной девчуле. вторым — аналагично провернуть с Пчёлкиным. но вместе этого всего Белова развернулась и пошла к танцполу. шла быстро. резко. будто не просто шла — убегала. музыка ударила сильнее, когда она оказалась в толпе. свет — резче. люди — ближе.

она вошла в ритм почти сразу. движения — уверенные. резкие. слишком резкие. как будто танцевала не под музыку — а против чего-то внутри. и, конечно, её заметили. несколько парней почти сразу обратили внимание. один подошёл — высокий, загорелый и с широкой улыбкой.

— потанцуем?

Василиса даже не задумалась.

— давай.

и уже через секунду двигалась с ним — близко, свободно, вызывающе. слишком. как будто специально.

— Илья. — сказал парень, наклоняясь ближе, чем следовало бы малознакомым людям, но кого это сейчас волновало?
— Василиса. — улыбнулась Белова.

Илья был красив. в лёгкой летней рубашке и шортах. с горящими карими глазами и светлыми волосами. он не позволял лишнего, если не брать в счёт его руки на её талии, но это ему позволила сама Василиса. взгляд у него был мутным, с лица не сползала улыбка. цепляющая улыбка. или цепляющая только потому, что Белова отчаянно пыталась раствориться в танце и не думать о Пчёлкине с его темноволосой барышней?

— красивая ты, Василиса. — ухмыльнулся он, обдавая её щёку горячим дыханием.
— знаю. — ответила Белова. — ты тоже ничего.

Илья хмыкнул. они продолжили танцевать, не сводя друг с друга взглядов и, казалось бы, растворяясь в пьяной южной ночи.. хотя растворялся, вероятнее всего, только он.

Витя замолчал на полуслове. повернул голову. увидел. и в этот раз — не сразу улыбнулся. челюсть его чуть напряглась. глаза потемнели. он отстранился от своей собеседницы, уже не слушая, что она говорит. смотрел только туда. на Василису. на свою Василису! на то, как она смеётся. как двигается. как позволяет чужим рукам быть слишком близко. секунда. две. и он усмехнулся. но теперь — иначе. жёстче.

— извини, — бросил он девушке у бара.

и пошёл. прямо через толпу. музыка гремела. свет резал. люди двигались, не замечая, как между ними проходит напряжение — плотное, почти осязаемое. он подошёл сзади. близко. слишком близко. положил руку ей на талию. резко развернул на себя.

— быстро ты, — сказал он тихо, почти в ухо. — даже ждать не пришлось.

Василиса замерла на долю секунды. потом вскинула взгляд.

— а ты что, очередь занимал? — холодно.

Пчёлкин усмехнулся.

— да нет. просто думал, ты подольше продержишься.

она шагнула ближе. назло.

— а ты подольше постоишь у бара. думала, не отлипнешь.
— ревнуешь? — почти лениво.
— смешно, — отрезала она.

музыка вокруг будто исчезла. остались только они. и эта искра.

— тогда чего бесишься? — тише.
— я? — она прищурилась. — Пчёлкин, ты себе льстишь.

он наклонился ещё ближе.

— я-то? — почти шёпотом. — это ты сейчас танцуешь, как будто доказать что-то пытаешься.
— кому? тебе? — она усмехнулась. — да ты для меня вообще никто.

и вот тут он замер. на секунду. очень короткую. но заметную. а потом... улыбнулся. медленно. опасно.

— никто, значит? — повторил он тихо. и пальцы на её талии чуть сжались. — тогда давай проверим, — добавил он.

и не дал ей ни секунды на ответ. рука на талии стала жёстче, притянула ближе — резко, почти грубо. Василиса даже не сразу поняла, как оказалась вплотную к нему. дыхание сбилось — не от нежности, от неожиданности. Витя наклонился. слишком близко. так, что она почувствовала его дыхание у виска, потом — у щеки. ещё чуть — и губы. почти. это не было мягко. не было осторожно. это было вызовом. провокацией. как будто он не целовал — а проверял. сломается? отступит? или ответит?

на долю секунды Василиса замерла. мир вокруг будто вырубился — музыка, люди, свет. всё ушло куда-то в фон. осталось только это расстояние, почти исчезнувшее между ними. и именно в этот момент её будто обожгло. вспышкой. злостью. памятью. тем самым «любимая», за которым — тишина. отсутствие. игнор. и сейчас — вот это? её ладони резко упёрлись ему в грудь.

— ты охренел?!

толчок. резкий. настоящий. он отшатнулся на полшага — больше от неожиданности, чем от силы. Василиса уже стояла перед ним, тяжело дыша. глаза — острые, злые, живые.

— ты вообще кто такой, чтоб так делать? — голос дрогнул, но не от слабости — от напряжения.

Витя смотрел на неё. внимательно. слишком внимательно. как будто... этого и ждал.

— проверил, — спокойно сказал он, выпрямившись. — реакцию.

она усмехнулась. резко. без радости.

— и как? понравилось?
— да, — коротко. без улыбки.

и это «да» прозвучало странно — не как насмешка, не как подкол. как констатация. это ещё сильнее выбило её из равновесия.

— Пчёлкин, ты... — она запнулась, не находя слова. — ты вообще нормальный?

он чуть склонил голову набок.

— а ты?

музыка снова врезалась в уши, будто вернулась резко и слишком громко.

— ты танцуешь с первым встречным, — продолжил он тише. — я с девчонкой поговорил – уже трагедия.

Василиса коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. скорее — укол.

— кому трагедия, Пчёлкин? — она чуть вскинула подбородок, глядя прямо на него. — тебе или твоей девчонке?

она сделала шаг ближе, будто специально сокращая дистанцию.

— я с кем хочу, с тем и танцую, — продолжила холоднее. — и тебя это вообще не должно касаться.

Витя на её фразу ничего не ответил. только посмотрел на неё — коротко, спокойно. и отвёл взгляд. будто разговор не стоил продолжения. это взбесило. не слова. именно это равнодушие. зачем вообще подходил? целовал?

Василиса резко усмехнулась.

— ну и отлично, — бросила она, уже почти в сторону. — занимайся своими делами.

и ушла. слишком быстро. слишком демонстративно. Оля тут же потянула её обратно на танцпол, музыка накрыла с головой, и Василиса почти заставила себя в неё войти — смех, движения, чужие голоса, вспышки света. она танцевала. слишком активно. слишком громко смеялась. как будто всё нормально. как будто ей вообще всё равно. и вот это «как будто» держалось недолго. потому что через людей, через свет, через движение — она всё равно его увидела.

Витя стоял чуть в стороне. спокойный. с сигаретой. и не один. рядом с ним — девушка. близко. слишком. она что-то сказала, засмеялась. он чуть наклонился к ней, ответил. не отстранился. даже не повернул головы в сторону танцпола.

Василиса на секунду замерла в движении. потом резко усмехнулась — почти зло.

— ага, — выдохнула она себе под нос. — конечно.

и снова закрутилась в танце. но теперь уже не в ритме музыки. а в ритме злости, которую она сама себе объяснять не собиралась.

чем закончилась ночь — толком не помнил никто. в памяти всё смешалось в один шумный, тёплый, южный вихрь: музыка, смех, огни набережной, горячий ночной воздух, пахнущий морем и сигаретами, чьи-то громкие разговоры, бесконечные тосты, танцы, потом снова набережная... и снова смех.

кажется, в какой-то момент они всей толпой ели чебуреки прямо у моря. кажется, Космос полез знакомиться с уличными музыкантами и потом минут десять орал с ними «Миллион алых роз». кажется, Валера куда-то исчез с Томой, а потом они вернулись счастливые и растрёпанные. кажется, Саша пытался доказать местному фотографу, что «правильный кадр» нужно делать именно так, а не иначе. кажется, Оля с Василисой чуть не упали в ночное море, когда смеялись слишком активно.

а потом... потом они вроде бы потерялись. причём дважды. сначала — на набережной. потом — уже по дороге к отелю. и самым смешным было то, что потерялись они все вместе. даже Витя с Василисой тогда умудрились на время забыть про своё молчаливое противостояние, потому что в какой-то момент вся компания просто стояла посреди ялтинской улицы и пыталась понять, в какой стороне вообще находится «Интурист».

— да я вам отвечаю, туда! — уверенно говорил Космос, указывая куда-то в темноту.
— Кос, там море. — устало заметил Валера.
— ну правильно! отель же у моря!

и смеялись тогда все так, что прохожие оборачивались. домой — вернее, в отель — они добрались только ближе к трём ночи. уставшие, разгорячённые, пьяновато-счастливые.

а уже в девять утра сидели за столиком в гостиничной столовой. и вот теперь расплата настигла всех. головы гудели так, будто внутри кто-то маленький и очень злой колотил молотком по черепу. по помятым лицам компании всё было понятно и без слов.

Витя потупил взгляд в собственную тарелку, тяжело вздыхая. Василиса, подперев щёку ладонью, едва не засыпала. Космос сидел в тёмных очках прямо в помещении и страдальчески пил минералку. Тома уткнулась лбом в ладонь и тихо жаловалась, что «никогда больше не будет пить». Валера выглядел так, будто вообще не проснулся до конца. даже Саша был подозрительно молчалив. одна только Оля сияла жизнью. что, конечно, всех раздражало ещё сильнее.

— вот не понимаю, как ты после вчерашнего живая вообще, — пробормотал Фил, ковыряя вилкой омлет.
— потому что я культурно отдыхала, — невозмутимо заявила бывшая Сурикова, отпивая кофе.

на этом моменте Василиса едва не подавилась пивом. да, именно пивом. потому что после такой ночи спасали сейчас либо чудо, либо холодное пиво. и, судя по всему, ячменевый напиток работал отлично. потихоньку лица вокруг начинали приобретать человеческий вид, разговоры — оживать, а жизнь — снова казаться терпимой.

и именно тогда Оля решила окончательно добить компанию.

— кстати! — радостно объявила она.

все сразу напряглись. слишком радостный тон у жены Белого никогда не сулил ничего хорошего.

— я нас на экскурсии записала!

повисла тишина.

— на какие ещё экскурсии?.. — медленно уточнила Василиса таким голосом, будто заранее прощалась с жизнью.
— на все! — счастливо сообщила Оля.

и вот тут застонали уже хором. оказалось, пока остальные мучительно пытались выжить после перелёта и ночного клуба, Сурикова времени зря не теряла. теперь их ждали: винные подвалы Массандры, Юсуповский дворец, Ласточкино гнездо, Массандровский дворец, Никитский ботанический сад, канатная дорога на Ай-Петри, какие-то древние музеи, зоопарк, прогулка на катере, и — как финальный удар по моральному состоянию компании — театр.

— Оль... — простонал Космос. — а просто бухать на пляже и купаться мы когда будем?
— между культурным развитием! — невозмутимо отрезала она.
— я в отпуске или в пионерлагере?.. — пробормотал Витя себе под нос.

Василиса тихо засмеялась в кружку. и впервые за утро случайно встретилась с ним взглядом. всего на секунду. но этой секунды почему-то хватило, чтобы внутри снова что-то неприятно шевельнулось.

дни в Ялте понеслись с какой-то сумасшедшей скоростью. будто время здесь вообще текло иначе. только вроде бы проснулись — уже вечер. только вернулись с экскурсии — уже снова куда-то бегут. только легли спать — Оля с утра стучит в дверь и орёт, что автобус через двадцать минут. и они ездили.

Господи, как же они ездили!

сначала были винные подвалы Массандры, где Космос после третьей дегустации внезапно объявил себя потомственным сомелье и минут сорок ходил с умным видом, нюхая бокалы. позже такой чуткий нюх он «развил» и у остальных троих друзей. потом — Ласточкино гнездо, где Тома чуть не расплакалась от красоты видов, а Саша с Валерой фотографировались так серьёзно, будто не отдыхать приехали, а Крым покупать. потом был Юсуповский дворец, где Василиса полэкскурсии слушала вполуха, потому что Витя шёл рядом слишком молча, слишком близко и слишком раздражающе спокойно. потом Ай-Петри, где половина с откровенным матом вперемешку с молитвой проезжали канатную дорогу. потом Никитский ботанический сад — невыносимая жара и скука, которую, конечно, смех и припрятанные бутылочки с алкоголем устранили. потом катер — чувство полной свободы и счастья. потом снова пляж.

а потом они все дружно сгорели к чёртовой матери. причём настолько, что вечером в номерах пахло не дорогим курортом, а натурально сметаной. Космос лежал пластом и трагическим голосом сообщал, что умирает.

— я щас кожу сниму вместе с трусами... — страдальчески выдал он.
— господи, заткнись, — простонал Валера, сам весь красный, как варёный рак.

Саша вообще ходил по номеру без майки, обмазанный сметаной так щедро, будто его собрались мариновать. Пчёлкин сидел недовольно, потому что намазать его спину добровольно(!) вызвалась Василиса и ка-а-ак лупанула ладошкой в сметане по сгоревшей спине. у Вити аж слёзы в глазах застыли. и в отмеску он чуть не перекинул её за перила балкона.

но самым страшным развлечением оказался банан. точнее — плюшка. потому что банан ещё выглядел относительно безопасно. а вот когда Василису, Космоса и Сашу усадили на огромную надувную плюшку и катер резко рванул вперёд — начался сущий кошмар. вернее, счастье. Космос визжал первым. громко. пронзительно. совершенно не по-мужски.

— СУКА-А-А-А-А!!
— ДЕРЖИСЬ!! — орал рядом Саша, сам подпрыгивая так, будто сейчас позвоночник через уши вылетит.

Василиса смеялась и кричала одновременно, вцепившись в ручки так, что пальцы побелели. море било в лицо. волосы растрепались окончательно. катер мотал их по волнам так, словно решил убить.

а на берегу вся дружная компания уже буквально складывались пополам от смеха. и, конечно же, всё закончилось тем, что Саша с Космосом всё-таки слетели в воду. причём с такими воплями, будто их акула утащила. после этого Василиса ещё минут десять не могла нормально говорить от смеха.
вообще, отдых получался удивительно лёгким. словно все вдруг ненадолго вернулись в те времена, когда проблем было меньше. когда ещё ничего не развалилось окончательно. когда можно было просто жить.

хотя... не у всех. потому что война между Василисой и Пчёлкиным никуда не делась. наоборот. кажется, весь накопившийся за месяцы яд, обиды, ревность, злость и недосказанность вдруг нашли себе выход именно здесь — в этих бесконечных мелких подставах, колкостях и почти детских пакостях.
вели они эту войну не хуже самых шкодливых шестиклассников.

и, что самое страшное, обоим это начинало нравиться. начинало нравиться бесить друг друга до белого каления.

началось всё относительно безобидно. Василиса по утрам стабильно занимала ванную минимум на сорок минут. причём специально. она прекрасно знала: Пчёлкин с утра первым делом хочет в душ. поэтому сидела там до победного. красилась. мыла голову. напевала песни. даже ногти однажды подпиливала исключительно назло.

— Белова, ты там утонула?! — стучал Витя в дверь.
— потерпи, Пчёлкин! красота требует жертв!
— щас жертва тут будет одна!

в ответ вечером уже Витя включал кондиционер так, будто собирался заморозить весь Крым. Василиса просыпалась среди ночи, завернувшись в одеяло как гусеница. а утром ему в лицо прилетал стакан ледяной воды.

— ты охренела?!
— ой, рука дрогнула.

однажды Белова полезла мыть голову — и вместо шампуня на макушку ей вылилась сгущёнка. настоящая. сладкая. липкая.

Пчёлкин потом еле увернулся от летевшей в него бутылки, а следом и сланца.

— ты совсем дебил?!
— зато волосы сладкие будут!

а спустя два дня Витя остался без купальных шорт. вернее... они были. просто висели на пальме. высоко. очень высоко. и почему-то зацепились так, что достать их смог только местный спасатель с длинной палкой.

Василиса тогда сидела на лежаке в очках и с самым невинным видом пила сок.

— какой кошмар, Пчёлкин... — протянула она. — ветер, наверное.
— Белова, я тебя когда-нибудь придушу.
— очередь занимай.

даже за столом они умудрялись воевать. в столовой Василиса совершенно случайно просыпала ему в суп соломку с красным перцем. Витя в ответ так же случайно пролил ей на футболку сок.

— скажи спасибо, что не чай, — невозмутимо заметил он.
— я тебе, блять, дам щас «спасибо»! — прошипела Белова, и в следующую секунду Пчёлкин получил подзатыльник.

на экскурсии в музее она тихо включила ему в наушниках кассеты какого-то детского хора вместо нормальной музыки.

— ты больная?
— зато ты теперь в развитии не отстаёшь.

а он потом полдня рассказывал экскурсоводу, что Василиса безумно интересуется древнегреческими похоронными обрядами. и та действительно минут двадцать ходила за Беловой.

— девушка, а хотите ещё про захоронения послушать?
— Пчёлкин!!

а хуже всего было то, что окружающим всё это начинало казаться смешным. кроме самих Василисы и Вити. потому что только они двое понимали: под всеми этими дурацкими подставами пряталось совсем другое.

и ведь самое страшное — никто из них уже даже не пытался остановиться. будто эта идиотская война внезапно стала отдельным видом развлечения. причём для обоих.

однажды они решили сыграть в пляжный волейбол с какой-то шумной компанией студентов из Харькова. сетка была натянута криво, при каждом прыжке галька больно била по ступням, солнце шпарило так, что у всех плечи уже горели, а Космос ещё до начала игры зачем-то объявил себя «чемпионом СССР по подачам».

— Кос, ты мяч держать нормально не умеешь, — фыркнула Василиса.
— да ты щас охереешь, Василёк!

удивились все. потому что спустя минут пять мяч со всей дури прилетел Пчёлкину прямо в нос. сочно. с хлопком. да таким, что Тома аж присела от неожиданности.

— БЛЯТЬ! — Витя схватился за лицо.

а Василиса, стоявшая на другой стороне поля, медленно опустила руки и с самым невинным видом проговорила:

— ой... сорвалось.

Пчёлкин только прищурился. очень нехорошо прищурился. и уже через пару розыгрышей Василиса получила ответочку. мяч прилетел ей прямо в ухо. Белова вскрикнула и чуть не рухнула в песок.

— Пчёлкин!!
— а чё сразу Пчёлкин? — совершенно спокойно отозвался тот. — ветер.

в итоге игра закончилась тем, что Космос с Сашей лежали на гальке и ржали как ненормальные, потому что эти двое уже играли не против команды, а исключительно друг против друга. причём с какой-то пугающей самоотдачей.

а вечерами становилось ещё хуже. потому что если у них после моря, экскурсий и бесконечных поездок оставались силы на клуб — начинался настоящий цирк.

Василиса, например, однажды весь вечер методично портила Пчёлкину личную жизнь. причём с ангельским лицом. стоило какой-нибудь девушке заинтересованно улыбнуться Вите, как Белова будто случайно оказывалась рядом.

— ты с ним аккуратнее, — доверительно шептала она. — он либо заразный, либо импотент. мы пока не поняли.

после такого девушки обычно резко теряли интерес.

Пчёлкин сначала даже не понимал, почему от него вдруг шарахаются. потом понял. и начал мстить. очень по-пчёлкински. напрямую про Василису он никому ничего не говорил. нет. он был хитрее. если к Беловой подходил кто-то знакомиться, Витя просто внезапно возникал рядом. клал руку ей на плечо. и с тяжёлым вздохом говорил:

— вы уж извините её... нервная она сейчас. после секты.
— какой ещё секты?! — шипела Василиса.
— тихо-тихо, солнце моё, тебе нельзя волноваться.

и смотрел при этом так серьёзно, что люди реально начинали верить.

однажды он вообще выкинул номер.
Василиса минут двадцать флиртовала с каким-то симпатичным парнем возле бара, а потом тот вдруг осторожно спросил:

— слушай... а это правда, что ты ну.. девочек любишь?

Белова медленно повернула голову. в другом конце клуба Пчёлкин, попивая виски, салютовал ей стаканом. шмель!

но и она не отставала. как-то раз Витя почти час искал свою рубашку перед клубом. перерыл весь номер. весь. орал. матерился. угрожал расправой. а потом обнаружил её аккуратно сложенной... в мини-холодильнике.

Василиса тогда сидела на кровати с журналом и даже головы не подняла.

— ты больная, Белова.
— зато ты прохладненький будешь, пчелёнок.

в ответ Витя однажды подговорил официанта и вместо нормального коктейля Василисе принесли какую-то адскую смесь. солёную. жутко перчёную. да ещё и тёплую. Белова сделала глоток и чуть не умерла прямо за столом. Пчёлкин рядом давился смехом.

— вкусно?
— пошёл нахуй!
— значит понравилось. будь здоров, малявовка.

и ведь самое ужасное было даже не в этих подставах. а в том, что со стороны они выглядели почти счастливыми. слишком живыми. слишком вовлечёнными друг в друга. будто вся эта война была не способом отдалиться — а наоборот. способом хоть как-то оставаться рядом.

утро началось с ударов по двери ванной, как будто Пчёлкин пытался разбудить весь Крым одним стуком. Василису даже слегка поражало, как он ещё не оставил вмятину в дереве. а может, оставил — кто знает.

— да ты издеваешься?! алё! — долетало из коридора.
— Пчёлкин, мы уже почти две недели так живём, организм не привык ещё что ли? — невозмутимо усмехнулась Белова, крутясь перед зеркалом, собирая свои золотистые волосы то в хвост, то в пучок, держа ладонь над головой как дирижёр.
— Василиса, не беси меня! я же знаю, что ты там нихера не делаешь! — сорвался Витя.
— как это «нихера»? — тонко фыркнула она, не отрываясь от зеркала. — я собой любуюсь! и это, знаешь ли, дело тонкое.

он, как всегда, был на грани терпения. ручка двери дернулась, дверь распахнулась, едва не выпав из петель. и Василиса предстала его глазам в нижнем белье, потому что торопиться не собиралась: Пчёлкин же, по её плану, должен был ждать на диване.

— ты идиот?! — вскинула брови Белова, ловко обхватив халат, чтобы прикрыться. — а если я голая?!
— да ты и так не шибко одета... — ухмыльнулся он, стоя впритык и скользя взглядом по её фигуре с той беззастенчивой наглостью, которая у него от рождения.
— отвернись, придурок! — фыркнула она, вытянув руку и чуть подтягивая халат.
— выйди отсюда, дура, — спокойно сказал он, словно это была самая обычная просьба на свете, и мягко, но настойчиво вытолкнул её за дверь.
— шмель ползучий! — фыркнула она, захлопнув дверь за собой.

Витя появился через пятнадцать минут, с полотенцами на бёдрах, волосы влажные, капли воды медленно скатывались по рельефному телу. он шёл нарочито медленно, словно вся эта комната — сцена, а он — король дефиле.

— чё, Пчёлкин, подефелировать решил? — фыркнула Василиса, закатив глаза. — ужасно, в модельное агентство не возьмём.
— ой-ой, размечталась, дефелировать тут перед ней... — ухмыльнулся он. и правда, он вышел так, потому что забыл нижнее бельё и одежду, но, конечно же, специально сделал вид, будто этот недостаток – часть спектакля.

Белова с Пчёлкиным, как обычно, заявились на завтрак последними. причём вошли они одновременно, почти плечом к плечу, но с таким видом, будто между ними не просто дистанция — государственная граница.

Василиса ещё по дороге успела закатить глаза на очередную витиеватую рубашку Вити, от которой рябило в глазах, а он в ответ отпустил что-то про её «королевскую походку», за что едва не получил локтем под рёбра прямо у входа в ресторан.

но стоило им подойти к столику у окна, как оба почти синхронно притихли. что-то было не так. и дело даже не в молчании. а в том, каким оно было. тяжёлым. натянутым. словно за столом за несколько минут до их прихода уже успел случиться неприятный разговор, который никто не хотел продолжать, но и забыть не мог.

Оля сидела с идеально прямой спиной и слишком медленно размешивала сахар в кофе. Тома ковыряла вилкой омлет, даже не поднимая глаз. Валера выглядел так, будто предпочёл бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Космос вообще подозрительно молчал, а это уже само по себе было тревожным знаком. даже Саша сидел хмурый. очень.

Василиса почувствовала это сразу же, едва опустилась на стул. и, судя по тому, как Пчёлкин перестал ухмыляться, он тоже всё понял. они даже переглянулись мельком. с одинаковым немым вопросом. чё уже произошло? Витя уже открыл рот, явно собираясь разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, но Саша заговорил раньше.

— короче... — он покосился на надутую Олю, потом перевёл взгляд на сестру. — сегодня без всяких культурных развлечений.
— и вы поэтому такие убитые? — тут же хмыкнула Василиса, устраиваясь поудобнее. она этой информации очень обрадовалась и даже довольно потянулась, уже мысленно представляя лежак, холодный сок и кондиционер в номере.

но Саша её настрой не разделял.

— не перебивай, — сказал он коротко.

и вот тут Василиса окончательно насторожилась. потому что брат редко говорил с ней таким тоном.

— мы сегодня встречаемся с серьёзными людьми. все. безоговорочно.

Оля на этих словах будто ещё сильнее стиснула челюсть. Тома недовольно покосилась на Валеру. а у Василисы медленно сползла с лица улыбка. вот оно что. даже здесь. даже в Ялте. даже среди моря, солнца и дурацких экскурсий их всё равно догнали эти бесконечные «серьёзные люди». эти встречи. эти разговоры вполголоса. эти мутные дела, которые в последние годы облепили жизнь её друзей — хотя, быть может, и жизнь самой Василисы — так плотно, будто стали чем-то совершенно обыденным. и хуже всего было то, что все уже почти привыкли. к большим деньгам. к бандитам в дорогих костюмах. к фразам вроде «надо перетереть». к внезапным звонкам посреди ночи. к напряжённым лицам после «деловых встреч».

а Василиса всё ещё не могла привыкнуть. и не хотела. особенно сейчас, когда рядом сидела Оля — молодая жена, которая вообще-то должна была наслаждаться медовым месяцем, а не участвовать в криминальных гастролях собственного мужа.

— а что, у нас отдых уже без ваших тёрок не обходится? — вскинула брови Белова младшая, осуждающе глядя на брата.
— вот именно! — тут же поддержала её Оля, резко поставив чашку на блюдце. — мы вообще-то отдыхать приехали.
— не обойдётся, — отрезал Саша чуть жёстче, чем собирался. — люди серьёзные.
— ну так и езжайте к своим серьёзным людям сами, — нахмурилась Василиса. — нас-то зачем за собой тащить?

она говорила вроде бы спокойно, но раздражение уже отчётливо сквозило в голосе. потому что ей надоело. надоело, что любые посиделки, поездки и праздники рано или поздно превращаются в продолжение чьих-то разборок. надоело видеть, как её брат всё глубже вязнет в этом мире. надоело, что даже Оля теперь вынуждена жить по этим правилам.

Саша устало провёл ладонью по лицу.

— затем-то, — съязвил он. — я ж сказал: люди семейные. армяне. для них семья – это святое. главная ценность. если приезжаешь с жёнами – значит доверяешь. значит нормально всё.
— а если без жён – сразу война? — пробормотал Космос себе под нос.
— Кос, заткнись, — одновременно выдали Валера и Саша.

Пчёлкин тихо усмехнулся в кружку. а Василиса только тяжело вздохнула. ну конечно. куда ж они без этого.

— а я к чему? — вскинула бровь Василиса, уже начиная что-то подозревать.

и вот тут Саша очень выразительно посмотрел на Космоса. прямо-таки с намёком. бережённого Бог бережёт, а свою младшую сестру Белов знал слишком хорошо. сейчас ещё пара неудачных фраз — и Василиса устроит им всем такой разнос посреди столовой, что армяне потом сами откажутся встречаться.

Космос тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула и заговорил с той подозрительной мягкостью, от которой обычно ничего хорошего ждать не приходилось.

— Василис... — начал он почти ласково. — а не хочешь со мной до ЗАГСа прокатиться?
— чего?.. — у Беловой даже глаза чуть не полезли на лоб.

она так резко повернулась к Холмогорову, что едва не задела стакан с соком.

— куда, блять?!

Космос героически сохранял серьёзное лицо. хотя Пчёлкин уже опустил голову, потому что его откровенно начинало пробивать на смех. Валера поджал губы и отвернулся к окну. Саша прищурился, заранее готовясь к катастрофе. а Оля... Оля вообще уже мысленно запасалась попкорном. потому что прекрасно знала: если сейчас Василиса вспыхнет — достанется абсолютно всем. и в первую очередь, конечно, мужчинам.

— Космос, — медленно произнесла Белова, — ты с утра перегрелся или как? или вчера с моста в воду летел башкой вниз?!
— да ты дослушай сначала, — невозмутимо отмахнулся тот. — там просто...
— нет, подожди, — перебила она, всё ещё глядя на него так, будто он внезапно сошёл с ума. — ты сейчас серьёзно позвал меня в ЗАГС?
— ну формально – да.
— формально?!

Пчёлкин не выдержал и всё-таки фыркнул в кружку.

Василиса тут же стрельнула в него глазами.

— а ты чего ржёшь?!
— да я просто очень хочу посмотреть, как наше космическое чудище тебе предложение делает, — лениво протянул Витя. — это ж исторический момент.
— Пчёлкин, заткнись, — процедил Космос сквозь улыбку.
— не, ну а чё? я даже растрогался.
— я тебя щас кулаком по спине так растрогаю, охереешь, — выдохнула Василиса, уже начиная закипать.

Оля рядом шумно отпила кофе, явно наслаждаясь происходящим. а Саша наконец решил вмешаться, пока Белова не начала швыряться приборами.

— Вась, успокойся. никто тебя замуж не тащит.
— пока что звучит именно так!
— да не в этом смысл, — поморщился Белов, уже начиная уставать от этого разговора. — просто семейным парам они доверяют больше. уважают.
— и?.. — всё ещё настороженно переспросила Василиса, чувствуя какой-то подвох всё сильнее.

Саша тяжело вздохнул.

— и сегодня надо будет мелькнуть, показать, что мы все при семьях. чтоб без лишних вопросов. поэтому вы с Косом временно изображаете жениха и невесту. пойми, нам так спокойнее будет. эти ребята уважают тех, у кого есть семья. для них это показатель надёжности. преимущество, сечёшь?

Василиса несколько секунд просто смотрела на брата. молча. потом медленно перевела взгляд на Холмогорова. тот сидел с таким видом, будто вообще тут ни при чём и судьба его — жертва обстоятельств.

— тогда пусть Космос снимет себе шлюху, — всё сильнее хмурясь, выдала Белова младшая.

Тома аж поперхнулась соком.

— Василиса! — выдохнула Оля, хоть в глубине души сейчас была абсолютно на её стороне.
— не получится, — мотнул головой Саша. — там все будут. и сутенёры тоже: ялтинские, московские, ленинградские... узнают, вычислят — а потом молись, чтоб мы домой вообще вернулись.

у Оли от слов мужа аж глаз дёрнулся. потому что Белов говорил об этом так спокойно, так буднично, словно обсуждал погоду или пробки на дороге. а ведь речь шла о людях, от которых реально можно было не вернуться. и именно в такие моменты Василису особенно передёргивало от всего этого мира. от того, насколько естественно мужчины вокруг говорили о бандитах, оружии, проститутках, разборках и смерти. словно это уже давно стало частью их повседневности.

— Белов, молись сейчас не получить вилкой в глаз, — процедила Василиса, окончательно завоёвывая Олино сердце.

бывшая Сурикова даже почти улыбнулась.

— нельзя шлюх – ладно! — продолжала Белова. — Кос, возьми тогда девчонку из соседнего номера. она на тебя ещё три дня назад глаз положила. вон та, с химией на голове.
— туда кого попало нельзя, — устало вздохнул Холмогоров. — что твоя девчуля? она только «Макаров» увидит – в обморок рухнет. а потом ещё в ментовку побежит.

повисла пауза. очень выразительная. Пчёлкин медленно поднял взгляд от кружки. Валера кашлянул в кулак, пряча смешок. Тома вообще прикрыла рот ладонью, потому что уже еле сдерживалась. а Василиса сидела с таким лицом, будто ей только что сообщили, что теперь она официально работает в цирке.

— нет, — наконец сказала она.
— Василис... — начал Саша уже почти умоляюще.
— нет.
— да тебя никто реально замуж не поведёт, господи!
— Космос, я с тобой в одном кадре как жених с невестой выглядеть не буду. ты себя видел вообще?
— между прочим, многие считают меня красивым, — оскорблённо заметил Холмогоров.
— многие – это кто? слепые?

Космос схватился за сердце.

— вот за что ты такая злая женщина?..
— потому что меня с утра пытаются выдать за тебя. тут кто хочешь озвереет.

Витя тихо посмеялся в кулак от слов Василисы. его почему-то очень радовало, что Белова младшая не соглашается. и он был уверен, что не согласится.

— Василиса, пожалуйста. времени у нас нет. — сказал Саша уже совсем другим тоном. без привычного давления, без старшего братского рыка. почти с тихой мольбой.

и вот это уже подействовало сильнее. потому что встреча с армянами действительно была важной. настолько важной, что ради неё они вообще здесь оказались. не просто так Беловы внезапно выбрали именно Ялту. не просто так Саша последние месяцы носился как заведённый, постоянно пропадая на звонках, встречах и переговорах. сначала были долгие созвоны. потом осторожные знакомства через третьих людей. потом — бесконечные уговоры. проверки. выжидание. и только потом Белов будто невзначай предложил совместить разговоры с отдыхом в Крыму. на деле же сейчас решалась едва ли не дальнейшая судьба всей их компании. если всё пройдёт гладко — если армяне увидят в них не шайку вчерашних пацанов, а серьёзных людей с крепкими связями, с семьями, с положением, — это даст «бригадирам» огромный скачок вверх. новые деньги. новые возможности. новый уровень. а если нет... в криминальном мире вниз падали всегда быстрее, чем поднимались наверх. там никто не любил слабых. и никто не прощал провалов.

— я тебе денег на платье дам, — тут же добавил Космос с видом человека, который только что нашёл решающий аргумент.

Василиса медленно повернулась к нему.

— это само собой разумеется, Холмогоров.

Космос расплылся в довольной улыбке. ну всё. раз про деньги заговорила — значит почти согласилась.

— умница, ласточка, — довольно выдохнул Саша, уже заметно расслабившись.
— должен будешь, — тут же фыркнула Белова.

но внутри она уже понимала, почему всё-таки согласилась. во-первых, ей вдруг стало жалко Олю. да и Тому тоже. обе сидели сейчас с такими лицами, будто вместо отпуска их добровольно отправляли участвовать в каком-то криминальном спектакле. и Василиса неожиданно поймала себя на мысли, что не хочет оставлять их одних среди всех этих серьёзных разговоров, оружия под пиджаками и опасных мужчин с тяжёлыми взглядами. во-вторых... как бы Белова ни фыркала, как бы ни закатывала глаза, она уже слишком хорошо знала этот мир. слишком много вечеров она просидела рядом с Кащеем на его «деловых встречах». слишком много раз ловила на себе взгляды людей, от которых у нормального человека кровь бы стыла в жилах. и потому прекрасно понимала: если Саша сейчас говорит серьёзно — значит дело действительно серьёзное. если что-то пойдёт не так, последствия могут быть очень плохими. очень. а ей не хотелось, чтобы что-то случилось с братом. с Космосом. с Валерой. да даже с этим шмелём ползучим Пчёлкиным. поэтому Василиса решила, что свой — пусть и маленький — вклад в их возможный успех она всё-таки внесёт. хотя бы так.

— начинается... — усмехнулся Саша, уже чувствуя победу. потом перевёл взгляд на Витю. — а ты, Пчёл?

а что Пчёл?.. ещё зимой, когда разговоры об этой великой встрече только начинались, Витя вообще не переживал. он себя знал. и прекрасно знал, что стоит ему захотеть — и в ЗАГС с ним хоть завтра пойдёт почти любая. когда ближе к лету Саша стал всё чаще напоминать про нужный «семейный образ», Пчёлкин лишь отмахивался. решил, что в Ялте быстренько подцепит какую-нибудь загорелую крымскую красавицу — и вопрос закрыт.

да только получилось... как получилось.

потому что весь этот отпуск мысли его были заняты одной-единственной девушкой. москвичкой с выгоревшими на солнце золотистыми волосами. с россыпью веснушек на носу. с лёгким загаром на бледной коже. с вредным характером и невозможным умением одновременно выводить его из себя и притягивать к себе так, что аж в груди ныло. мысли его были заняты её колкостями. её смехом. её губами с вечно размазанной после споров помадой. подлянками для неё. и догадками, какую пакость она приготовит ему следующей. поэтому про «нужную жену» Витя благополучно забыл. напрочь. и сейчас его вдруг напрягло совсем не то, что сам он остался без пары.

нет.

его напрягло то, что Василиса — пусть понарошку, пусть фиктивно, пусть всего на один вечер — будет изображать жену Космоса. вообще тот факт, что она согласилась.

притворяться женой Космоса. этого долговязого, вечно ржущего придурка, который сейчас уже сидел довольный, как кот возле сметаны. и почему-то от одной только мысли об этом внутри у Пчёлкина неприятно, тяжело потянуло. настолько, что захотелось закурить прямо за столом. или врезать Холмогорову. а лучше — всё сразу.

РЕБЯТА СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!!❤️❤️❤️