Солнце встало

«есть чувства, которые нельзя забыть, но можно перестать им верить».
Иван Тургенев.

музыка била в виски. громко. навязчиво. свет резал глаза, дробился на стекле бокалов, скользил по лакированным столам, цеплялся за лица — чужие, полузнакомые, одинаково размытые в этом вечном движении. Василиса уже привыкла. к шуму. к людям. к разговорам, в которых всегда было больше, чем звучало вслух.

она сидела рядом с Кащеем. как обычно. платье — новое. украшения — чужие. улыбка — выученная. его ладонь лениво лежала у неё на спине. тёплая. тяжёлая. привычная. и одновременно чужая. он говорил. кому-то. иногда — ей. иногда — о ней. и она кивала. иногда улыбалась.
почти автоматически. и почти искренне — в те редкие моменты, когда в его взгляде, направленном на неё, вспыхивало то самое: тихий, собственнический восторг, от которого внутри невольно становилось... теплее.

— я сейчас, — наклонилась она к его уху.

он чуть повернул голову.

— куда?
— нос припудрю, — усмехнулась Василиса.

Кащей хмыкнул. и вдруг — почти коснулся её щеки губами. мимолётно. едва. но так уверенно, так спокойно, будто это было чем-то привычным. естественным. как дыхание. как жест, отточенный не раз.

Белова замерла на долю секунды. глаза невольно распахнулись шире. не от смущения. нет. не от того тёплого, тянущего чувства, которое когда-то поднималось внутри, когда её касался Витя. ничего этого не было. вообще. только — удивление. резкое. холодное. почти неприятное. и где-то глубже — тонкая, едва уловимая нитка страха.

Кащей лишь хмыкнул, словно отметил её реакцию. и мягко подтолкнул вперёд.

— ступай, царевна.

она встала. чуть резко. как будто тело опередило мысли. и пошла. почти на негнущихся ногах. сквозь людей. сквозь свет. сквозь шум. куда-то в сторону уборной. и только когда музыка чуть приглушилась за закрывающейся дверью, когда свет стал ровнее, спокойнее, Василиса остановилась. уперлась ладонями в холодный край раковины. посмотрела на себя в зеркало. долго. слишком долго.

находясь в Москве уже как три дня, Пчёлкин объездил три клуба. этот был третьим. и ничем не отличался от предыдущих. та же музыка. тот же шум. те же лица — красивые, яркие, но одинаково пустые. виски был хорошим. дорогим. обжигающим. но даже он не брал. не цеплял. не спасал. Витя сидел, чуть
развалившись, лениво покачивая бокал в пальцах. смотрел. не на людей. сквозь них. как будто всё происходящее его не касалось. и, по правде, не касалось. потому что уже как год его не радовало ничего. с тех пор, как в трубке он в последний раз слышал её голос. живой. тёплый. с ощущением бальзама на душу, когда она смеялась. то самое «люблю», от которого внутри что-то мягко сжималось. с тех пор, как перестал получать её письма. редкие. но такие настоящие. в которых она писала не так, как говорят. а так, как чувствуют.
слишком честно. слишком открыто. слишком про него. он скучал. тяжело. глухо. так, что иногда хотелось выть. но он не выл. он пил. молчал. и делал вид, что всё нормально.

Пчёлкин провёл ладонью по лицу. чуть сжал челюсть. отвёл взгляд в сторону. тут — словно само собой — всплыло. её волосы. светлые. мягкие. шёлковистые. махнущие шампунем, цветами, чем-то таким, что невозможно было объяснить — только запомнить. он иногда ловил себя на странной мысли: что в её волосы действительно добавили золото. иначе как объяснить, как они переливались на солнце? как цепляли взгляд? как не отпускали?

и вдруг глаза зацепились за светлую макушку. почти такую же. слишком похожую. он прищурился. чуть подался вперёд. провёл взглядом. по плечам. по спине. по движению. и в этот момент что-то внутри резко, болезненно щёлкнуло. походка. эту походку он не спутал бы ни с чем. ни с кем. Василиса. его Василиса. она шла. уверенно. чуть быстрее, чем обычно. в сторону туалетов. и всё в ней было другим. чёрное платье. дорогое. подчёркивающее. броские украшения. чужие. слишком чужие для неё. будто бы и она сама чужая для него. и в то же время — слишком родная. до боли. до сжатых кулаков. до сбитого дыхания. Пчёлкин замер. бокал в его руке чуть качнулся. но он даже не заметил. просто смотрел и не верил, что это правда.

Белова включила воду. и только тогда выдохнула. долго. с усилием. словно всё это время держала внутри слишком много. слишком разного.

— совсем бес попутал... — фыркнула она себе под нос. голос прозвучал тихо. почти чуждо.

Василиса подставила руки под холодную воду. смотрела, как струи скользят по коже. как смывают что-то невидимое. но ощутимое. потом провела влажными ладонями по шее. по щекам. холод. резкий. отрезвляющий. на секунду даже захотелось умыться полностью. стереть всё. до конца. но тёмные тени, карандаш и чётко выведенные глаза не позволяли.

Белова только вздохнула. глубже. сильнее. промокнула шею, щёки, руки сухой салфеткой. медленно. будто тянула время. собиралась. снова. собрать себя. по частям. каблуки тихо застучали по холодному, замызганному кафелю. ровно. чётко. как будто ничего не произошло. как будто всё под контролем.

дверь скрипнула. и в следующую секунду Василису снова накрыли музыка, крики, чей-то смех и... взгляд. пристальный. жгучий. в спину. такой, что по коже невольно пробежал холод.

— Васёна.

он не кричал, нет. сказал тихо. почти вполголоса. но это его «Васёна» — как ножом разрезало музыку. голоса. смех. всё. будто на секунду в мире выключили звук.

Василиса вздрогнула. резко. почти испуганно. сердце — ударилось сильнее. и на мгновение она даже подумала — послышалось. показалось. не может быть. не здесь. не сейчас. она обернулась. медленно. как будто надеялась, что там никого не окажется. но не послышалось. к сожалению.

Пчёлкин стоял позади неё. в нескольких шагах. и это был он. тот же. и — совсем другой. черты стали жёстче. взгляд — глубже. тяжелее. в нём почти не осталось того лёгкого, юного блеска. только угли. тихо догорающие. но от этого — не менее горячие. на нём был костюм. чуждый. непривычный. уже не тот Витя, в майке, в кофте, в вечных своих спортивках. только волосы — всё такие же длинные, но теперь не растрёпанные, не небрежные, а аккуратно убранные назад. и это тоже делало его другим. чужим. почти.

Василиса едва заметно пошатнулась. на секунду. зрачки расширились. дыхание сбилось. как будто воздух резко стал тяжелее. грудь сжало. сильно. до боли. и всё внутри — вспыхнуло. разом. воспоминания. запахи. слова. прикосновения. смех. письма. его голос. его руки. всё то, что она так старательно заталкивала куда-то глубже. подальше. поглубже. и вот — оно вырвалось. сразу. без предупреждения.

он смотрел на неё. долго. внимательно. жадно. словно боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. и в этом взгляде было всё — и боль, и неверие, и какая-то почти детская надежда, которая не вязалась с его нынешним видом. он вглядывался в её лицо. и узнавал. по частям. глаза. губы. черты. ту самую — свою. и не свою. потому что перед ним стояла уже не та девчонка, которую он помнил. а кто-то... другой. красивее. жёстче. холоднее. и от этого — ещё больнее.

— Василиса, — повторил он. тише. глубже. с надрывом, который он даже не пытался скрыть.

Белова стиснула зубы. сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. больно. но эта боль была нужна. чтобы удержаться. чтобы не сломаться. чтобы не шагнуть к нему. чтобы не сказать ничего лишнего. потому что внутри — бурлило. кипело. рвало.

она выпрямилась. медленно. с усилием. собрала лицо. собрала голос. собрала себя. и посмотрела на него. холодно. чужо. как будто перед ней стоял незнакомец.

— молодой человек, — произнесла она спокойно. слишком спокойно. так, что даже сама себя не узнала.

хотя внутри — кто-то будто бил. сильно. прямо в грудь. в сердце. снова и снова.

— вы обознались.

Пчёлкин на секунду замер. смотрел, как она уходит. слишком спокойно. слишком уверенно. как будто его нет. и это взбесило. резко. до щёлчка в голове. он шагнул. быстро. догнал. пальцы сжались на её запястье - жёстко. не давая уйти. резко дёрнул на себя. Василиса тихо ахнула, не успев даже понять, что произошло. развернулась. почти врезалась в него. слишком близко. слишком.

— обознался?.. — повторил он. негромко. но в голосе – жёсткость. злость. и что-то ещё, куда глубже.

Витя смотрел на неё сверху вниз.в упор. будто хотел пробить насквозь.

— чё ты несёшь?

Василиса на секунду замерла. слишком близко. слишком знакомо. его дыхание. его взгляд. его руки. всё — слишком. и от этого — опасно. она резко отвела взгляд. сделала вдох. и снова надела на лицо ту самую улыбку. чужую. выверенную.

— о! Пчёлкин! — она нарочно похлопала ресницами, подобно дурочке. — а я и не узнала тебя.. ну, богатым будешь!
— ты дура? — Пчёлкин и сам удивлённо моргнул. но удивление быстро сменилось раздражением.

Белова хотела было вырваться вперёд, а Витя эту попытку быстро предотвартил.

— отпусти, — тихо сказала она, уже не глядя на него.

но он не отпустил. наоборот — пальцы только сильнее сжались.

— ты мне сейчас будешь рассказывать, что не узнала? — усмехнулся он. криво. почти зло. — да я тебя...

он осёкся на полуслове, будто сам не понял, что сказать дальше. и замолчал. но хватка не ослабла.

Василиса медленно подняла на него взгляд. холодный. чужой. почти равнодушный. и это было хуже всего.

— Пчёлкин, — произнесла она спокойно. — руки убери.

он замер. на долю секунды. словно его фамилия из её уст ударила сильнее, чем всё остальное. но отпускать не спешил.

— а то что? — тихо. с вызовом. с горечью.

Василиса чуть наклонила голову. и едва заметно усмехнулась.

— а то пожалеешь.

пауза. короткая, но тяжёлая.

Пчёлкин смотрел на неё долго. слишком долго. и в этом взгляде было всё — и злость, и боль, и... нечто, что он так и не смог спрятать. и это «нечто» выдавало его сильнее всего. Витя медленно разжал пальцы. отпустил. но не отступил.

— ну давай, — тихо сказал он. — попробуй ещё раз.. — и уголок губ дёрнулся. — сказать, что не узнала.

— красавишна, — хрипловатый голос раздался сзади.

и впервые — впервые за всё это время — Василиса была ему рада. настолько, что даже усмехнулась. криво. почти насмешливо. глядя прямо в глаза Пчёлкину.

— проблемы какие-то?

Кащей остановился рядом. не спеша. как будто ничего особенного не происходило. но встал — слишком близко. слишком уверенно. слишком... рядом.

Василиса сделала шаг назад. намеренно. медленно. и этим шагом оказалась почти вплотную к нему.

— нет, — Белова мотнула головой. голос – ровный. слишком ровный. — молодой человек перепутал меня с кем-то.

и не отвела взгляд. смотрела на Витю. прямо. упрямо. почти вызывающе. будто проверяла — насколько ему хватит. почувствовала руку на талии. тёплую. тяжёлую. чужую. и... не отдёрнулась. не сейчас.

Кащей чуть склонил голову, прищурился, разглядывая Пчёлкина. долго. оценивающе. как смотрят не на человека — а на ситуацию. на угрозу. или её отсутствие.

— а, ну ты, братец, к окулисту загляни тогда, — хмыкнул он. легко. даже будто лениво. но в голосе скользнуло что-то тонкое. острое.

Пчёлкин не ответил. он вообще не слышал этих слов. смотрел только на неё. на Василису. на её лицо. на её глаза. на эту чужую улыбку. на руку, которая лежала на её талии. и именно это — ударило сильнее всего. чем слова. чем ложь. чем всё остальное. челюсть у него сжалась. сильно. до желваков. в глазах мелькнуло что-то тёмное. опасное. живое.

— серьёзно?.. — тихо выдохнул он. не Кащею. ей. только ей.

Василиса едва заметно дёрнула подбородком. словно отмахнулась. и в этом жесте было столько нарочитого равнодушия, что даже самой стало не по себе. но она не остановилась. не сейчас.

— пойдём, — бросила она, уже не глядя на Витю.

Кащей не стал задавать лишних вопросов. только чуть сильнее притянул её к себе. почти собственнически. и повёл. спокойно. уверенно. как будто всё уже решено. как будто так и должно быть. и на губах его медленно расползалась улыбка. победная. тихая. потому что он понял. всё понял. и этого было достаточно.

а Пчёлкин остался стоять на том же месте. с шумом вокруг. с музыкой. с чужими голосами. и с одним-единственным ощущением внутри — будто его только что вырвали из собственной жизни и выбросили куда-то в сторону.

ни до конца того вечера,ни в последующие дни Василиса так и не смогла выбросить из головы
эту встречу. она возвращалась. снова. и снова. без спроса. без предупреждения. в самый неподходящий момент. руки даже чесались — залезть в тумбочку, вытащить те самые письма, которые она так упрямо не читала. не хотела. боялась. а теперь — вдруг стало интересно. о чём он писал? что говорил ей в те дни, когда она уже делала вид, что его нет? какие обороты сладкой лжи он использовал? но Белова не доставала. только думала. и вспоминала.

почему-то — самое первое. детство. как он стоял у рынка, переминался с ноги на ногу, выпрашивал у кого-то мелочь — нагло, своим жалобным, еще совсем детским голосом, с наигранно-болезненным взглядом. а потом пришёл к ней с целым кульком ирисок. гордо. будто сокровище принёс. хотя для них пакет ирисок и был сокровищем. они ели их вдвоём. смеялись. а на следующий день у неё так разболелись зубы, что она полдня ныла, а он только ржал, не скрываясь.

как он лепил с ней снеговика. не потому что хотел. просто Саша тогда выбрал подготовку к контрольной по русскому, а Вите на эти контрольные было глубоко плевать. и потому он — с какой-то ленивой охотой — согласился выйти с ней на улицу. руки в снегу. шапка съехала набок. щёки красные. и этот его взгляд — вечно насмешливый, но почему-то всегда рядом. всегда с ней. школа. коридоры. шум. и он — где-то там. среди старших. чуть дальше. чуть взрослее. но неизменно — присутствующий.

и те два года без Саши... когда всё как будто должно было рухнуть, развалиться, стать пустым. а Витя вдруг оказался рядом. тихо. без громких слов. без обещаний. просто — был. становился каким-то странным гарантом спокойствия. и одновременно — оставался самым ненавистным из всех парней. потому что бесил. потому что лез. потому что решал за неё. потому что смотрел слишком внимательно. слишком... по-своему. и нагло ухмылялся.

она вспоминала, как он, не спрашивая, утягивал её в медленный танец. всегда. почти на каждой дискотеке. как будто имел право. как будто так и должно быть. как одним только взглядом разгонял её ухажёров. без слов. просто — посмотрел, и всё. как тогда... после той несостоявшейся прогулки с Ромой, он целовал её под дождём. жадно. решительно. и как потом, уже тише, почти смущённо — извинялся. как спас её последний звонок, встав с ней в пару, когда всё летело к чёрту. как они гуляли всю ночь. как смеялись. как молчали и мечтали. как поцеловались в подъезде, как нежно он держал её в своих руках. как он подарил ей эту цепочку. тонкую. золотую. с крыльями. которая до сих пор висела у Беловой на шее. и которую она даже не снимала. как на даче у Царёвых
Василиса доверила ему самое сокровенное. себя. целиком. без остатка. и как в ту ночь чувство — огромное, тёплое, почти бесконечное — заполняло её всю. до кончиков пальцев. до дыхания. до каждой мысли.

а потом — ноябрь девяностого. холодный. тяжёлый. тот самый звонок. и она снова слышала его. снова. и снова. слово за словом. паузы. интонации. чужие стоны. и как в какой-то момент внутри неё что-то с хрустом ломалось. тихо. но навсегда. и все эти глупые, наивные, розовые сопли о любви —рассыпались. как будто их никогда и не было. и всё же Белова решила. жёстко. окончательно внушила себе. заставила верить, что ненавидит. что это — ошибка. что он — ошибка. Витя Пчёлкин. и лучшее, что можно сделать — забыть. стереть. вычеркнуть. всё. пачиная с того самого момента, когда он целовал её под дождём. оставить в памяти другого. удобного. понятного. напускного индюка Пчёлкина. патлатого. пчелёнка. лучшего друга старшего брата. и больше — никого.

в общем, от всех этих мыслей Василису спасало только одно — она сама. точнее, то, во что она себя упрямо заставляла верить. в ненависть. жёсткую. удобную.
почти спасительную. стоило только мыслям снова свернуть не туда, стоило памяти начать подсовывать слишком тёплые, слишком живые воспоминания — Белова тут же обрывала. резко. холодно. нет. хватит. это всё в прошлом.

учёба тоже спасала. лекции. конспекты. суета. люди. любая занятость, лишь бы не оставаться наедине с собой слишком долго.

но больше всего — свадьба. свадьба будущей четы Беловых втянула её
целиком. без остатка. и это было даже кстати. Василиса помогала Оле выбирать платье. часами. перемеряя,
обсуждая, споря, смеясь. Оля крутилась перед зеркалом — изящная, тонкая, словно и правда невеста из какого-то другого мира.

Белова смотрела на неё и ловила себя на мысли, что ей нравится. искренне. без всякой зависти. просто — нравится. потом был Саша. который, вопреки всему своему новому виду, новой жизни, новому статусу — в магазине с костюмами превращался в самого обычного мальчишку. мялся. хмурился. снимал один пиджак, надевал другой, ворчал, что «это всё не то», и каждый раз смотрел на них, будто ждал, что кто-то примет решение за него. и Василиса смеялась. живо. легко. почти так же, как раньше.

они с Олей катались по ресторанам. выбирали. пробовали. обсуждали меню. серьёзно. с важностью. потом — торт. и это было уже испытанием. настоящим. слишком много сладкого. слишком много вкусов. слишком много «а давайте ещё этот попробуем». и к концу всей этой дегустации Василисе казалось, что на самой свадьбе она вообще не сможет взять в рот ни кусочка.

но всё равно — она не жалела. потому что ей нравилось. нравилось смотреть на Олю. на её глаза. светлые. счастливые. такие, какими они бывают только у людей, которые уверены. в себе. в своём выборе. в том, что рядом — их человек. нравилось наблюдать за Сашей. как он иногда, сам того не замечая, смотрел на Олю. с теплом. с гордостью. с какой-то тихой уверенностью, которая редко появлялась в его взгляде. и вся эта суета — предпраздничная, живая, чуть сумасшедшая — разжигала внутри Василисы что-то забытое. тёплое. мягкое. почти родное. то, что когда-то было для неё.естественным. простым. и таким привычным, что она даже не замечала. а теперь — замечала. и даже берегла. потому что понимала: это чувство возвращается не так уж часто.

***

— или всё-таки вишнёвое...

теперь наряд предстояло выбрать и Беловой. потому Василиса в который раз приложила к себе платье, чуть отстранилась от зеркала, прищурилась, наклонила голову. ткань мягко стекала по вешалке, глубокий цвет казался почти живым — густым, тёплым, чуть дерзким. слишком... для неё?

они с Олей уже который час бродили по бутикам. воздух был пропитан запахом дорогих тканей, парфюма, чужих примерок и лёгкой усталости. Сурикова сидела на мягком пуфике, аккуратно сложив руки на коленях, и наблюдала. спокойно. с лёгкой улыбкой. как наблюдают за чем-то по-настоящему приятным.

— ну тебе в каком удобнее? — спросила она, чуть наклонив голову.

Василиса тихо выдохнула, снова перевела взгляд с одного платья на другое. чёрное. тоже красивое. но почти привычное. и это — вишнёвое. чуть смелее. чуть живее.

— да мне во всех... — вздохнула она. — определиться не могу... может, два взять?

Оля тут же покачала головой,
почти возмущённо.

— да ты чего, тут цены...
— деньги не проблема, Олька, — хмыкнула Белова. сказала легко. почти не задумываясь. потому что денег Василиса и вправду накопила достаточно. Кащей «зарплаты» не жалел, часто даже преувеличивал. а Белова деньги тратила немного и с умом.
— ты как Саша говоришь, — фыркнула Оля, но с улыбкой.
— это он как я! — усмехнулась Василиса.

подошла ближе к зеркалу. снова приложила платье. смотрела. долго. внимательно.

— бери вишнёвое, — вдруг тихо сказала Оля.

Василиса обернулась.

— почему?

Сурикова чуть улыбнулась. мягко. уверенно.

— потому что ты в нём не прячешься.

пауза. короткая, но какая-то важная. Василиса снова посмотрела в зеркало. на себя. на платье. и на секунду ей показалось, что Оля видит чуть больше, чем говорит.

— и вообще... свидетельница должна быть эффектной! — добавила Оля, расплываясь в широкой, почти лукавой улыбке. сказала легко. будто между прочим. но в этих словах было что-то такое, от чего воздух на секунду стал плотнее.

Василиса замерла. не сразу поняла. слово будто не сразу дошло до неё. осело. и только потом — вспыхнуло. она медленно повернула голову. очень медленно. словно боялась ошибиться.

— кто-кто?..

Оля уже откровенно улыбалась. глаза её светились — мягко, тепло, с какой-то почти детской радостью.

— подружка невесты, — поправила она, чуть склонив голову. — свидетельница, Васенька.

Оля даже мысленно отсчитала: раз. два. три. и...

— Олька!

Василиса словно взорвалась. живо. искренне. подскочила к ней, не думая, не сдерживаясь, обхватила крепко, почти с размаху. так, что Оля чуть качнулась назад, но тут же рассмеялась и, обнимая её в ответ, медленно поднялась на ноги. они засмеялись обе. громко. звонко. и покачивались из стороны в сторону,
как дети, словно им снова по пятнадцать, и впереди — только радость.

— ты серьёзно?.. — Василиса чуть отстранилась, но руки так и не убрала. — ты не шутишь? — глаза её горели. светло. живо. так, как давно уже не горели.

Оля покачала головой. мягко. уверенно.

— нет.

и в этом коротком «нет» было больше, чем в длинных объяснениях. но Василиса не унималась. она вдруг посерьёзнела. чуть. едва заметно. взгляд её стал внимательнее. тревожнее.

— нет, подожди... — она нахмурилась, всё ещё не отпуская её. — может, у тебя есть кто-то... ну, ближе?.. подруга какая-нибудь... я не обижусь, правда...

и это «правда» прозвучало так, будто она и сама не до конца была в нём уверена.

Оля тихо вздохнула. с улыбкой. и вдруг легко, почти по-домашнему, щёлкнула её по носу.

— глупая, — мягко сказала она. и в голосе не было ни упрёка, ни насмешки. только тепло. чистое. спокойное. — я в тебе больше всех уверена.

это было сказано так просто, так спокойно, что у Василисы внутри что-то дрогнуло. сильно. она на секунду замерла. словно не сразу поняла, что именно услышала. а потом — снова шагнула к Оле. ещё ближе. обняла. уже не резко. не порывисто. а крепко. тихо. по-настоящему.

— спасибо... — выдохнула она почти шёпотом.

и в этом «спасибо» было всё — и радость, и благодарность, и какая-то тихая, едва уловимая потребность быть нужной. быть выбранной.

Оля погладила её по волосам. медленно. как-то особенно бережно.

— ну всё, — улыбнулась она. — значит, решено. будешь у меня самой красивой.

Василиса фыркнула, чуть отстраняясь, но глаза всё ещё светились.

— да я и без этого самая красивая.
— ну конечно, — с притворной серьёзностью кивнула Оля.

и снова рассмеялась. в этот момент
всё было просто. легко. правильно. и Василиса, глядя на неё, вдруг ясно почувствовала себя действительно
на своём месте.

— а свидетель кто? Космос? — спросила Василиса, выходя из бутика с пакетами, которые мягко шуршали у неё в руках.

дверь за ними тихо звякнула,
впуская в лицо прохладный воздух улицы. осенний. свежий. чуть колкий. Белова поправила ремешок сумки на плече, небрежно перекинула волосы назад и, как будто между делом, задала этот вопрос. но на самом деле — не между делом. где-то внутри она уже заранее придумала ответ. Космос. конечно. кто же ещё? ну или... она бы хотела, чтобы это был он. потому что Валеру Саша, скорее всего, сделает крёстным. и тогда остаётся... нет. она не стала додумывать. не дала мысли оформиться до конца.

— нет. — спокойно ответила Оля,
оглядываясь по сторонам, выискивая среди машин Сашину. — Витя.

и этим коротким «Витя» словно кто-то резко выбил воздух из груди. незаметно. точно. больно. Василиса чуть замедлила шаг. на долю секунды. пакеты в руках вдруг показались тяжелее. словно в них было не платье, а что-то совсем другое. она кивнула. едва заметно.

— а-а... — протянула она, будто это вообще не имело значения. — ну логично.

голос — ровный. спокойный. слишком. она даже усмехнулась. лёгко. почти беззаботно.

— Пчёлкин же, куда без него.

сказала — и тут же отвела взгляд куда-то в сторону. на дорогу. на прохожих. на что угодно, лишь бы не на Олю. потому что та могла увидеть. понять. слишком многое. внутри что-то неприятно сжалось. тихо. упрямо. словно напомнило о себе. о том, что никуда оно в итоге не делось. не исчезло. не рассосалось. как бы она ни старалась. ну и пусть. мысль вспыхнула резко. почти зло. плевать. вообще плевать. Белова сильнее сжала ручки пакетов. чуть выше подняла подбородок. и даже шаг стала делать увереннее. у брата свадьба. у подружки свадьба. и это было важнее. должно было быть важнее. а до этого... горе-свидетеля ей никакого дела нет. наверное.

— а вы с ним в ссоре, что ли? — осторожно спросила Оля, бросив на Василису внимательный взгляд. не настойчивый. но цепкий. тот самый, который она редко показывала – и только тогда, когда чувствовала: что-то не так.

Василиса усмехнулась. коротко. сухо. не глядя на неё.

— а заметно? — сказала легко. слишком легко. будто речь шла о чём-то незначительном. о какой-то глупой мелочи. а случайной ссоре, которую и вспоминать не стоит. но пальцы её чуть сильнее сжали пакеты. почти незаметно.
плечи – чуть напряглись. и шаг на секунду сбился.

Оля это заметила. конечно, заметила. не стала сразу отвечать. только чуть замедлилась, поравнялась с Василисой.

— не то чтобы... — мягко протянула она. — просто ты, когда его имя услышала...

Оля не договорила. и не нужно было.
Василиса фыркнула. чуть резче, чем хотела.

— да ну, Оль, — отмахнулась она. — с чего бы нам ссориться?

и тут же — как будто сама себе противореча:

— мы ж и не... — она запнулась на долю секунды. — не общаемся особо. и не общались никогда.

слова прозвучали ровно. но внутри — кольнуло. сильно. неприятно. потому что это было и правдой, и ложью одновременно.

Оля смотрела на неё. тихо. внимательно. без давления. но с этим своим мягким упрямством, которое иногда было сильнее любого напора.

— Вась, — негромко сказала она, — ты можешь мне не рассказывать.

и чуть улыбнулась.

— но себе-то зачем врать?

тишина. короткая, но ощутимая. Белова остановилась. на секунду. будто споткнулась не о плитку — о слова. поджала губы. отвела взгляд.

— да не вру я, — буркнула она уже тише. и тут же, словно защищаясь,
чуть резче добавила:

— просто... было и было.

сказала — и сама поняла, как это звучит. слишком просто. слишком обрезанно. словно за этими словами ничего не стояло. а стояло — слишком многое. она выдохнула. плечи чуть опустились.

— не хочу об этом, Оль, — уже спокойнее сказала Василиса. — правда.

и в этом «правда» было больше честности, чем во всём остальном разговоре.

Оля кивнула. сразу. без лишних вопросов.

— ладно, — мягко согласилась она. — не хочешь – не надо.

и через секунду, словно специально сменяя тему:

— о, вон Сашка! — Оля кивнула в сторону подъезжающей машины.

чёрная, чуть припылённая после дороги, она плавно вкатилась к тротуару, и почти сразу опустилось водительское стекло.

— привет, красотули! — голос Саши прозвучал легко, с привычной теплотой. — ну что, выбрали?

Василиса невольно улыбнулась. вот это было — своё. родное. без всякой натяжки. без игры.

— ага, — закивала Оля, сияя. — Васька у нас самая красивая будет!
— не красивее, чем невеста, — тут же отозвалась Василиса, чуть ткнув её локтем в бок. легко. играючи. Сурикова тихо ойкнула и рассмеялась, поправляя волосы.
— да вы обе у меня красавицы, — усмехнулся Саша, оглядывая их с той самой тёплой, почти гордой улыбкой. — садитесь давайте, модницы.

он вышел из машины, как всегда чуть лениво, но в каждом движении чувствовалась уверенность. забрал у них пакеты, будто это само собой разумеется, открыл заднюю дверь.

— проходите, барышни.
— ух ты, как мы заговорили, — хмыкнула Василиса, забираясь в салон. — прям кавалер.
— учусь, — отмахнулся он, закрывая за ней дверь. — у меня теперь статус.
— ага, — протянула она, устраиваясь поудобнее. — жених года.

Оля села впереди, всё ещё улыбаясь, и бросила на Сашу взгляд, в котором было столько мягкости, что даже Василиса это заметила. и снова — что-то внутри чуть сжалось. но уже далеко не больно.

Саша сел за руль, завёл машину.

— ну что, куда дальше? — спросил он, оглядываясь через плечо.
— домой, — ответила Оля. — мы на сегодня всё.
— наконец-то, — усмехнулся он. — а то я уже думал, вы там жить остались.
— могли бы, между прочим, — фыркнула Василиса. — ты бы нам ещё деньжат оставил – вообще красота!
— ага, щас, — хмыкнул Саша. — разбежался.

машина тронулась. плавно. спокойно. и в этом движении, в этом разговоре, в этих лёгких подколках было что-то такое простое, такое живое, что Василиса, откинувшись на спинку сиденья, вдруг поймала себя на мысли — ей хорошо. просто хорошо. без лишних мыслей. без тяжести. и даже тот неприятный осадок, который тянулся за ней последние дни, на какое-то время отступил. словно его и не было вовсе.

— ну давай, ласточка, до послезавтра! — улыбался Саша, плавно затормозив у знакомого подъезда.
— пока, Васька! — Оля тоже улыбнулась, мягко, светло, когда Василиса уже потянулась к ручке двери.
— ага, до встречи, Беловы, — кивнула она, выходя из машины.

дверь захлопнулась. Мерседес рванул с места — резко, уверенно — и уже через пару секунд растворился в вечерней тишине двора. Василиса ещё на мгновение задержалась, смотрела вслед, и даже улыбнулась — чуть-чуть, так, будто её могли увидеть. будто Саша, обернувшись через плечо, поймает этот взгляд. будто Оля тихо усмехнётся. но машина уже исчезла. тишина снова легла на двор.

Василиса выдохнула, развернулась, сделала шаг к подъезду, поднесла ключ к домофону — и в этот самый момент за спиной раздалось:

— царевна-а...

голос хриплый. тянущийся. слишком знакомый. она обернулась. и сразу поняла. Кащей сидел в машине — новой, тёмной, чужой. Гелендваген. блестящий, как будто только что из салона. Василиса тихо вздохнула. почти устало. подошла ближе. и тут же уловила запах — резкий,
тяжёлый. алкоголь. смешанный с дорогим табаком и его тяжёлым одеколоном.

— что, машину обмываешь? — усмехнулась она, остановившись у двери.

он хмыкнул, не сразу отвечая. смотрел на неё. долго.

— да, — наконец протянул он. — обмываю. и усмешка его вышла кривой.
— только радости мне с того мало, красавишна...
— ой-ой, — Василиса фыркнула, склонив голову набок. — и что ж так? трагедия, что ли?

он чуть подался вперёд, локтем опёрся о дверь, и голос стал ниже.

— за тобой скучаю, царевна, — сказал он, не отрывая взгляда. — как твоего... Иванушку в клубе повстречали, так ты и испарилась.

Василиса нахмурилась.

— какого ещё Иванушку?

он усмехнулся. но в усмешке не было веселья.

— да этого... — лениво протянул он. — молодого человека твоего.

пауза. короткая. и потом — чуть тише:

— выходит, не обознался твой Витенька, а?

он прищурился. и вот теперь — смотрел не просто внимательно. с нажимом. с ожиданием.

Василиса молчала. её уже не удивляло. ничего. ни его осведомлённость. ни его тон. ни то, как он выдёргивает из неё то,
о чём она сама старалась не думать. Белова замерла на секунду. всего на секунду. но этого оказалось достаточно. он заметил. конечно, заметил. она медленно выдохнула, опустила взгляд, будто разглядывая носок каблука, и только потом снова подняла глаза. спокойно. собранно. как умела.

— ты, Кащей, прям кладезь знаний, — усмехнулась она, но уже без прежней лёгкости. — всё-то ты знаешь.

он хмыкнул и чуть склонил голову, разглядывая её, словно впервые.

— работа такая, царевна, — протянул Кащей. — знать.

он подался ближе. голос стал тише. грубее.

— только вот не люблю, когда меня за дурака держат.

Василиса прищурилась.

— а я, по-твоему, держу?
— а как это ещё назвать? — усмехнулся он, но глаза оставались холодными. — «не знаю», «перепутал»... сказки мне рассказываешь.

она молчала. смотрела на него. и внутри вдруг поднялось то самое упрямство. жёсткое. осторожное. знакомое.

— а ты что хотел услышать? — спокойно спросила она. — что это любовь всей моей жизни и я по нему ночами страдаю?

слова прозвучали резко. чётко. но голос — не дрогнул.

Кащей замер. на мгновение. а потом медленно усмехнулся.

— во-о-от... — протянул он. — уже честнее. — он выпрямился, провёл ладонью по лицу, будто стряхивая с себя что-то, и снова посмотрел на неё. глубже. тяжелее. — и глаза у тебя, царевна, — тихо добавил он, — не такие, как у тех, кому всё равно.

Белова сжала губы. сильнее, чем хотела. и отвернулась.

— тебе показалось.

он тихо рассмеялся.

— мне редко что кажется.

тишина повисла между ними. густая. неприятная. где-то хлопнула дверь. прошёл человек. а здесь — словно всё остановилось. Кащей вдруг стал серьёзнее. совсем. без своей привычной игры.

— смотри, царевна, — сказал он негромко. — я тебя не за красивые глазки держу. — кивнул на подъезд. — и просто так не отпущу, если ты в своих сказках запутаешься.

и тут же — как будто сбросил это состояние. снова усмехнулся.

— как тебе машинка?

будто ничего и не было.

— нормальная, — коротко ответила Василиса.
— ну вот... — он качнул головой. — на глазах прямо! из моей царевны Василисы Прекрасной в царевну Несмеяну.

и снова — взгляд. чуть мягче. но только на поверхности.

— а я правда скучаю, — добавил он. — поехали. прокатимся.

она покачала головой.

— нет, Кащей. не сегодня. у меня дела.

он усмехнулся. но теперь — иначе. тонко. с нажимом.

— ах, дела... занятая моя.

и в этот момент в его глазах Василиса вдруг увидела то самое. то, о чём говорил Андрей. что-то спрятанное. неприятное. настоящее. она не успела ничего сказать. он резко схватил её за запястье. так быстро, что она даже не успела отдёрнуться. боль вспыхнула мгновенно. острая. сильная.

— Кащей, ты идиот? отпусти! — резко бросила она, хмурясь.

он сжал сильнее.

— кто я? — тихо спросил.
— идиот!

хватка стала ещё жёстче. до боли.

— в машину садись, — произнёс он уже без всякой усмешки. твёрдо. жёстко.
— я сказала – нет! — ответила Василиса, но голос уже не звучал так уверенно. в груди поднимался страх. странный. тихий. и от этого – ещё более тяжёлый.

он не кричал. не делал резких движений. но его пальцы, сжатые на её запястье, его зубы, стиснутые так, что слова будто вылетали сквозь них — чётко, резко, без эмоций — пугали куда сильнее.

— слушай меня внимательно, царевна, — сказал он, наклоняясь ближе. — я делиться не люблю. я человек жадный.

пауза. и ещё тише:

— а ты – моё сокровище. — он сжал её руку ещё сильнее. — так что забудь про своего Иванушку.

слова прозвучали чеканно. жёстко. без всяких его загадочных улыбок и взглядов. и в этот момент Василиса вдруг ясно поняла — сказка закончилась.

— щас сам забудешь мать родную, Алёшенька...

голос сзади прозвучал резко. низко. и до боли знакомо. не просто знакомо — родно. настолько, что внутри у Василисы что-то оборвалось. и тут же — собралось обратно. слишком быстро. слишком резко. она даже не успела обернуться. но уже знала. кто.

Кащей усмехнулся. медленно. почти с удовольствием. даже не отпуская её руки. наоборот — пальцы его будто на секунду сжались сильнее, словно он и это хотел продемонстрировать.

— о-о... — протянул он, чуть повернув голову. — а вот и Иванушка пожаловал.

глаза его сверкнули. холодно.

— за своей Василисой, видать.

Витя стоял в нескольких шагах. ровно. спокойно. но это спокойствие было обманчивым. опасным. он нахмурился, оглядывая Кащея с откровенным отвращением. без всякого притворства.

— чё? — коротко бросил он. — какой ещё Иванушка?

сказал — и сделал шаг вперёд. медленный. точный. как будто уже всё решил. взгляд его скользнул по руке Кащея, сжимающей запястье Василисы, и в глазах что-то резко потемнело. сильно. жёстко. Кащей это заметил. конечно, заметил. и только шире усмехнулся.

— да ты не скромничай, — лениво протянул он. — герой сказочный. пришёл, значит, царевну спасать.

Витя усмехнулся. криво. без тени веселья.

— ты руку убери, — сказал он тихо. очень тихо. но от этого – ещё страшнее. ни угрозы в голосе. ни крика. только жёсткость. чистая. холодная. непривычная для Василисы.

Кащей чуть склонил голову. будто прислушиваясь. и на секунду — словно задумался.

— а если не уберу? — протянул он. и в этой фразе уже не было игры. совсем.

Витя сделал ещё один шаг. теперь он стоял почти вплотную. Кащей всё ещё сидел в машине с открытым окном. и даже так разница между ними ощущалась почти физически.

— тогда я тебе помогу, — спокойно ответил Пчёлкин.

тишина, натянутая до предела. где-то далеко проехала машина. шелест листвы. чей-то смех. но здесь - всё сжалось в одну точку. взгляд Кащея стал тяжелее. жёстче. он медленно перевёл его с Вити на Василису. на её руку. на свои пальцы, сжатые вокруг её запястья. и только тогда — чуть ослабил хватку. но не отпустил. пока.

— ты смотри-ка... — усмехнулся он. — какой смелый.

Витя не ответил. даже не улыбнулся. просто смотрел. и в этом взгляде было слишком много для простого разговора.

Василиса стояла между ними. почти не дыша. сердце билось где-то в горле. громко. сбивчиво. и впервые за всё это время ей стало по-настоящему страшно не только за себя.

— за смелость – пощада, Иванушка, — хмыкнул Кащей. и, будто делая одолжение, разжал пальцы. свободно. легко. словно ничего и не было.

Василиса тут же отдёрнула руку, инстинктивно, резко, и шагнула назад — за спину Вити. почти спряталась. не думая. просто потому что так было безопаснее, ведь из двух зол выбирают меньшее. ладонью сжала запястье, кожа уже ныла, пульсировала, отдавая тупой болью.

— слышь, сказочник, ты чё, не в себе? — Витя даже не обернулся к ней. стоял ровно, напряжённо. — тебе мозги, может, вправить?

слова прозвучали жёстко. с вызовом. Пчёлкин сгорал от желания выбить Кащею все зубы. но эта сволочь, как назло, сидел в машине и, сука, не злился!

Кащей тихо усмехнулся. почти лениво. окинул его взглядом с ног до головы. медленно. оценивающе.

— ой, да ты погляди... — протянул он. — и правда герой выискался.

он чуть склонил голову, щурясь.

— только герои у нас, знаешь, как заканчивают? — добавил почти мягко. — не всегда красиво.

Витя усмехнулся. коротко.

— не тебе решать.
— конечно, не мне, — легко согласился Кащей. — жизнь решает.

он провёл языком по губам, будто смакуя что-то, и вдруг перевёл взгляд за спину Вити. на неё. и этот взгляд — стал другим. тише. холоднее. без улыбки.

— царевна, — негромко произнёс он, — ты аккуратнее.

пауза.

— съездим в другой раз.

сказал спокойно. почти буднично. но под этим спокойствием что-то скользнуло. нехорошее. тяжёлое.

Василиса сжала пальцы сильнее, но ничего не ответила. Кащей ещё секунду смотрел. дольше, чем нужно. будто запоминая. а потом — резко выпрямился, двигатель взревел. шины взвизгнули, резко, оглушающе, и машина сорвалась с места, оставляя за собой запах бензина и ощущение, что вместе с ней уехало что-то ещё.

Витя медленно повернулся к Беловой. медленно — потому что внутри всё ещё кипело. рвалось. тянуло обратно — вдогонку, в драку, в то, чтобы вцепиться в глотку этому «сказочнику». но он сдержался. с усилием. потому что перед ним была она. Василиса. и это сейчас было важнее всего. она не смотрела на него. стояла чуть в стороне, чуть ссутулившись, пальцами терла запястье, на котором уже проступал тёмный след. и от этого у него внутри что-то болезненно сжалось. он шагнул ближе. осторожно. почти мягко перехватил её руку, чуть отвёл, словно проверяя, не больно ли. и тут же забрал пакеты из её второй руки.

— нормально? — спросил он глухо. голос будто сел. стал ниже. жёстче.

она кивнула. едва заметно. не поднимая глаз.

— и давно ты с этим кренделем мотаешься? — добавил уже тише.

Василиса чуть нахмурилась.

— неважно, — коротко ответила она. — давай пакеты.

потянулась к ним, но Витя легко увёл руку назад, за спину.

— нет, — сказал он. спокойно. но в этом «нет» было больше упрямства, чем в её отказах.

она резко подняла на него взгляд. впервые.

— Пчёлкин, не начинай.
— а что не начинать? — усмехнулся он, но усмешка вышла жёсткой. — ты, значит, мне ни привета, ни ответа весь год...

он сделал шаг ближе. смотрел прямо в глаза.

— чтобы с таким... — он чуть кивнул в сторону, куда уехал Кащей, — таскаться?
— не твоё дело, — отрезала она. голос стал холоднее. резче.
— не моё? — переспросил он тихо. — серьёзно? — коротко усмехнулся. — а чьё тогда?

она сжала губы.

— моё, — отчеканила. — и только моё.
— твоё, значит... — он качнул головой. — вот это вот всё – твоё?

и взгляд его снова скользнул к её запястью. на секунду. но этого хватило.

— ты вообще себя со стороны видишь? — голос Вити стал жёстче, резче, будто каждое слово он буквально выталкивал через сжатые зубы. — с кем ты шашни крутишь, Василиса?

она замерла. на долю секунды. с потом вспыхнула — резко, как сухая спичка.

— да лучше уж с ним, чем с тобой, предателем! — выстрелила она, даже не задумываясь, не фильтруя, не сдерживая. слово сорвалось — и сразу повисло в воздухе, тяжёлое, злое.

Витя коротко усмехнулся. но в этой усмешке не было ни грамма веселья.

— это я предатель? — переспросил он тихо, почти опасно. — ну давай... давай, расскажи мне, в каком месте.

он сделал шаг ближе. слишком близко.

— ты первая исчезла, Белова. первая. ни звонка. ни слова. ни строчки. как будто меня и не было никогда, — голос его стал ниже, хриплее. — а теперь, гляди-ка... всё на места встало.

он скользнул взглядом по её платью, по серьгам, по аккуратной сумке в руках. медленно. оценивающе. и это было хуже любого крика.

— красиво живёшь, — усмехнулся он, но глаза его уже темнели от злости. — сразу видно, нашла, к кому приткнуться.

внутри у него всё кипело. не только злость. нет. злость была сверху. а под ней — что-то куда глубже. обиднее. грязнее. он вспоминал, как ждал её писем. как перечитывал старые. как ловил себя на том, что вслушивается в каждый телефонный звонок, будто это может быть она. а в итоге — тишина. пустота. и теперь — вот это. она. с этим. с Кащеем. и от этой мысли Пчёлкина буквально выворачивало.

— цацок захотелось? — бросил он уже без всякой попытки смягчить тон. — тряпок дорогих? машинок? — Витя качнул головой, усмехаясь криво, зло, почти презрительно. — а как я писал, как ждал – так сразу в отказ, да? потому что там не золото было, а просто слова? — он чуть подался вперёд, глядя прямо в глаза. — или денег наших высланных мало показалось, а, Васёна?

тишина. густая. тяжёлая. Василиса молчала. смотрела на него — и не узнавала. совсем. будто перед ней стоял не тот парень, который когда-то таскал её за руку по двору, не тот, кто смеялся, шутил, нежно целовал, а кто-то чужой. жёсткий. озлобленный. каждое его слово — как пощёчина. глупая. больная несправедливая. сначала внутри вспыхнуло только удивление. чистое. ошарашенное. как будто её окатили ледяной водой. но это длилось секунду. не больше. потом — злость. резкая. горячая. поднимающаяся изнутри, с самого дна, где уже давно копилось что-то тяжёлое, невысказанное. Витя замолчал. смотрел. ждал. и это его молчание — напряжённое, наигранно спокойное — раздражало сильнее любых слов. она медленно выдохнула. сжала пальцы. шагнула к нему. сама.

— ты меня сейчас в чём обвиняешь? — голос её стал тише, но в этой тишине уже звенело напряжение. — в том, что я не бегала за тобой? не писала тебе письма, как последняя дура? не делала звонки, на которые... — она запнулась на мгновение, сжала губы, — на которые ты, видимо, слишком занят был отвечать?

ещё шаг. ближе. опасно близко.

— или ты думал, что я буду дальше тебя ждать? — усмехнулась она коротко, почти зло. — как наивная идиотка? сидеть и верить в сказки?

он дёрнулся. почти незаметно. но она увидела. и это — как искра в сухую траву.

— пока ты там... — она наклонила голову, прищурилась, — развлекался вовсю?

усмешка. колкая. режущая.

— хорошо устроился, Пчёлкин, — продолжила она уже почти спокойно, и от этого становилось только хуже. — просто прекрасно. здесь у тебя, значит, я... — она коротко кивнула на себя, — а там? кое-кто повеселее, ага? только ты в тот вечер забыл сказать своей Мальвине, что у тебя в Москве есть дура Василиса, которая тебя ждёт.

Витя резко дёрнулся. как от удара. лицо его потемнело, скулы сжались так, что заходили желваки.

— ты чё несёшь, а? — процедил он сквозь зубы, глядя на неё с нарастающим раздражением. — какая, нахрен, Мальвина?

но было поздно. Белова уже увидела. эту реакцию. этот срыв. и внутри у неё что-то окончательно щёлкнуло. сдвинулось.

— да ладно тебе, — усмехнулась она, но глаза её оставались холодными. — не делай вид, что не понимаешь.

она смотрела прямо на него. жёстко. без привычной мягкости.

— думаешь, я ничего не знаю? — тихо добавила она. — думаешь, я просто так взяла и исчезла?

ветер чуть качнул её волосы, пронёсся между ними, но ни один из них не двинулся. они стояли напротив, как будто между ними была не улица, а поле боя. и отступать уже никто не собирался. разбираться во всём — тем более.

— а сейчас ты стоишь и пытаешься сделать виноватой меня. — она медленно покачала головой. глаза потемнели. собрались в холодную, почти звенящую тишину. — себя бы сначала вспомнил.

пауза. короткая, но натянутая до предела, как струна, которую вот-вот сорвут. Витя сжал челюсть, провёл языком по внутренней стороне щеки, будто сдерживая что-то резкое, и снова посмотрел на неё — в упор.

— предатель... — повторил он тише, глухо, почти сквозь зубы. — ну спасибо, Васёна. красиво ты всё перевернула.

он усмехнулся. криво. без радости.

— я, значит, предатель, — продолжил он уже жёстче. — а ты у нас чистая, да? ни при чём. просто так взяла – и вычеркнула. как будто меня и не было.

он смотрел на неё — и внутри у него всё клокотало. злость — да. обида — ещё сильнее. но больше всего — непонимание. глухое. раздражающее.
выводящее из себя. он действительно не понимал. за что. в какой момент. когда всё это вообще успело превратиться в это — в чужие взгляды, в холод, в обвинения, которые звучали так, будто он... будто он правда что-то сломал.

— ты себя слышишь, алё?! — сорвался он, нахмурившись. — ты вообще понимаешь, что несёшь?

в голосе уже не только гнев —
растерянность. злая. упрямая. та, которую он сам себе никогда бы не признал.

Василиса усмехнулась. горько. почти беззвучно.

— слышу, Пчёлкин, — ответила она тихо, но чётко. — я всегда всё прекрасно слышала.

она чуть наклонила голову, вглядываясь в его лицо, будто пыталась найти там хоть что-то знакомое.

— и стоны её... — добавила она, и голос стал ниже, тише, но от этого только больнее, — и ваши смешки в трубке...

она на секунду зажмурилась. как от удара. но сразу открыла глаза. заставила себя.

— и шлепки... — выдохнула она. — я тоже слышала.

тишина. глухая. тяжёлая. Витя замер. реально замер. будто его на секунду выбило из реальности.

— ты... — он нахмурился сильнее, сделал шаг вперёд. — да ты вообще..

он оборвался. потому что не находил слов. потому что в голове было пусто. и в то же время — шумно. слишком. он не понимал. вообще. что она несёт. какие стоны. какая «она». о чём она, блять, говорит. и от этого внутри закипало ещё сильнее. потому что его обвиняли — жёстко, больно, по-настоящему — а он даже не мог понять, в чём.

— ты чё выдумала вообще? — глухо бросил он, уже без прежней бравады, но с нарастающей злостью. — ты о чём сейчас?

но она уже не слушала. не хотела. резко, почти грубо выхватила пакеты из его руки. пальцы их на секунду соприкоснулись — и это касание было коротким, но слишком ощутимым. она тут же отдёрнула руку, будто обожглась.

— о том какой же ты, Пчёлкин, мудак!

голос её едва слышно дрогнул. она развернулась. и пошла. быстро. резко. каблуки глухо застучали по асфальту, сбивая ритм, выдавая то, что внутри у неё всё уже давно вышло из-под контроля. перед глазами поплыло. фонари расплывались, двор терял очертания, воздух стал густым, тяжёлым. слёзы подступили резко, непрошено. она сжала губы, сильнее, почти до боли. только бы не сейчас. только бы не при нём.

а за спиной остался он. стоял. смотрел ей вслед. сжимая кулаки. злой. задетый. и до последнего не понимающий, в какой момент и за что его вдруг сделали виноватым.

— сука... — сквозь зубы выдохнул Пчёлкин, резко пнув носком лакированной туфли попавшийся под ногу камень.

тот с сухим звуком отлетел куда-то в сторону, затерялся в темноте двора, как и всё остальное сейчас — понятное, простое, ясное. Витя провёл рукой по лицу, задержал ладонь на затылке, сжимая волосы, будто хотел таким образом собрать мысли в кучу. не получалось. ни черта не получалось. он стоял на том же месте, где она только что стояла. где смотрела на него с этой своей злостью, с обидой, с болью, которую даже не пыталась скрыть — а Пчёлкин всё равно не понимал.

он же писал. звонил. через раз, через два, через десять — но пытался. каждое её письмо перечитывал, как идиот, по сто раз, словно там между строк было что-то, что он упустил. что-то важное. а потом — ничего. пустота. и вот теперь — она. не его. чужая. с чужими вещами, в чужой жизни, рядом с этим... он сжал челюсть сильнее. скулы напряглись. Кащей. он его знал. конечно, знал. кто ж его не знал. сказочник, мать его. с деньгами. с людьми. с возможностями. и с глазами, в которых не было ничего живого. и вот с таким — она? Витя усмехнулся. коротко. зло.

— да не могла ты... — пробормотал он себе под нос.

не могла. он знал её. знал. ту, что смеялась, запрокидывая голову, ту, что ругалась с ним до хрипоты, ту, что могла расплакаться из-за ерунды, а потом сама же смеяться над этим. ту, что цеплялась за него в танце, делая вид, что ей всё равно. ту, что смотрела на него так, будто в мире больше никого нет. такое не исчезает. не просто так. не за один день. не за один месяц. значит — что-то было. что-то произошло. чего он не знал. чего не понял. чего не успел. и от этой мысли становилось ещё хуже. он снова пнул что-то под ногами. сильнее. раздражённее.

— предал... — тихо повторил он её слово.

сел в машину, завёл двигатель, поехал в клуб. и уже глубокой ночью, почти гневно сжимая в ладонях чужие бёдра, в голове всплывал один и тот же вопрос. разлюбила?

— я не Василиса..
— мне похуй. — резко оборвал Витя, двигаясь внутри какой-то блондинки из клуба, на кулак наматывая её сожжённые краской волосы.

***

утро свадьбы началось рано. слишком рано — как это всегда бывает в дни, которые должны стать самыми счастливыми. свет только-только начал пробиваться сквозь тонкие занавески, мягко ложился на стены, на старую мебель, на аккуратно висящее на дверце шкафа платье, которое сегодня перестанет быть просто платьем. в доме уже не спали. точнее — Оля почти не спала вовсе. она ворочалась, вздыхала, шептала что-то в темноте, то смеялась тихо, то вдруг замолкала, и Василиса, лежа рядом, понимала — волнение не отпускает. иначе бы Сурикова накануне вечером не просила бы Белову приехать с ночёвкой к ней.

— Вась... — тихо позвала Оля где-то ближе к рассвету.
— м? — сонно откликнулась Белова, даже не открывая глаз.
— а вдруг что-то пойдёт не так?

Василиса вздохнула. чуть приподнялась на локте, посмотрела на неё. растрёпанную, волнующуюся, с глазами, в которых уже плескались слёзы. и невольно улыбнулась. тепло. по-настоящему.

— да у тебя уже всё пошло не так, — хмыкнула она. — ты замуж выходишь, Оль.

та тихо всхлипнула.

— дура...
— не реви, — Василиса потянулась, обняла её, прижала к себе. — всё у тебя будет хорошо. Сашка тебя на руках носить будет, ещё устанешь.
— правда? — шёпотом.
— правда, — уверенно ответила Белова, хотя сама на секунду задержалась в этой мысли.

Саша. и правда будет. он сможет. она это знала. чётко. без сомнений.

Оля тихо рассмеялась сквозь слёзы,
прижалась ближе, и так они и пролежали ещё какое-то время, перешёптываясь, вспоминая, смеясь. пока ночь окончательно не сдалась утру. а утро — не ворвалось в дом. с шумом. с движением. с запахами.

Елизавета Андреевна уже хлопотала на кухне, и когда девушки спустились, их встретил аромат свежезаваренного чая — тёплый, травяной, успокаивающий.

— садитесь, красавицы, — улыбнулась она, разливая чай по чашкам. — вам сегодня силы нужны.

Оля только кивнула, взяла чашку обеими руками, словно пыталась удержать в них себя. Василиса же сделала глоток — и на секунду прикрыла глаза. вкус был мягкий, чуть сладковатый, с каким-то особенным, домашним теплом. и правда — успокаивал. лучше любых слов. лучше любых таблеток.

— бабуль... — тихо протянула Оля.
— что, милая?
— я боюсь.

Елизавета Андреевна мягко улыбнулась. погладила её по руке.

— значит, всё правильно, — сказала она. — если не боишься – не любишь.

Оля кивнула. и снова чуть не расплакалась. но уже иначе. светлее. чуть позже дом наполнился людьми. незнакомыми. с деловыми голосами, с чемоданчиками, с уверенными движениями. кто-то раскладывал кисти, кто-то расправлял ткани, кто-то уже обсуждал причёску. Олю усадили перед зеркалом. и она будто перестала принадлежать себе. её лицо аккуратно касались кисти, пальцы, лак и шпильки скользили по волосам, закрепляя каждую прядь. Василиса стояла рядом, сначала наблюдала, потом сама оказалась в этом круговороте.

— а вас тоже, — улыбнулась одна из девушек. — невеста не должна быть одна красавица.
— я и так ничего, — хмыкнула Белова, но села.

карандаш мягко скользнул по векам, тени легли глубже, чуть темнее, подчёркивая взгляд. волосы накрутили, уложили, закрепили. и в зеркале вдруг появилась. не та Василиса, к которой она привыкла. чуть другая. чуть ярче. чуть взрослее. но и не та, что была чем-то вроде красивого брелока Кащея. а настоящая.

даже Елизавету Андреевну не обошли стороной. лёгкий макияж, чуть подправленные волосы — и она, смущённо улыбаясь, махнула рукой:

— ой, ну что вы, девочки...

но глаза её сияли. с теплотой. с гордостью. с любовью. когда пришло время платья, волнение стало почти осязаемым. его аккуратно разложили, подняли, расправили. Оля встала. тихо. почти не дыша. и все вокруг будто замедлились. каждое движение — бережное. каждое слово — тише. ткань скользнула по талии, шурша, ложась идеально. застёжки, пуговицы, складки. длинные шёлковые перчатки обтянули тонкие запястья и изящные пальцы. и вот — она. стоит. смотрит на себя в зеркало. и не узнаёт.

Василиса замерла рядом. на секунду. а потом тихо выдохнула:

— всё... теперь точно не отвертится.

Оля рассмеялась.

Елизавета Андреевна отвернулась,
достала платок. тихо вытерла глаза. но улыбка не сходила с её лица. в доме стояло то самое ощущение. предвкушения. счастья. чего-то большого, важного, необратимого. и даже бокал шампанского, который они втроём подняли чуть позже, звеня стеклом, казался не просто тостом — а маленьким обещанием, что всё будет хорошо. обязательно будет.

— Олька, а, Олька! Сашка сейчас упадёт! — с почти детской, искренней радостью говорила Василиса, идя позади Суриковой и аккуратно придерживая подол её платья, чтобы тот не зацепился за ступени.

у ворот уже стояли машины — несколько тёмных иномарок и белый лимузин, чистый, праздничный, словно вырванный из какой-то другой, чуть более красивой жизни. Василиса ещё из окна видела, как Саша нервничал — как в сотый раз поправлял волосы, как одёргивал пиджак, как Фил, посмеиваясь, хлопал его по плечу, успокаивая, а Космос с Пчёлкиным, наоборот, подливали масла в огонь — шутили, подкалывали, не давая ему ни на секунду расслабиться.

— я ему завидую, — с лёгкой усмешкой добавила Белова, откидывая назад волосы, блестящие от лака, одним плавным движением.

Оля тихо, чуть нервно хихикнула,
не оборачиваясь, будто боялась, что если остановится — всё это рассыплется.

— ой-ой, ребята! — вдруг громче крикнула Василиса, уже заметив стоящих у машин парней. — а вы за Елизаветой Андреевной приехали?
— Василиса! — возмущённо, но больше от волнения, шикнула Сурикова старшая, бросив на неё быстрый взгляд.
— молчу, молчу, — тут же подняла руки Белова, смеясь. — всё, не мешаю. ну, Олька... лети.

Белова мягко отстала, выпуская подол из пальцев, и осталась рядом с Елизаветой Андреевной. Оля же пошла дальше. нет — не пошла. она словно плыла. легко, невесомо, как будто земля под ногами перестала иметь значение. точно королева, выходящая к своему королю. платье на ней было удивительно простым — без лишнего блеска, без тяжёлых кружев, без показной роскоши. и именно в этой простоте была его настоящая красота. ткань мягко струилась, подчёркивая её фигуру,
движения, её внутренний свет. в волосах — аккуратная заколка с цветами, почти невесомая, но так идеально дополняющая образ. а глаза... глаза у неё были такие, что на секунду замирало всё вокруг. в них был свет, который невозможно было подделать. счастье, которое невозможно было сыграть. и любовь, которую невозможно было не заметить.

— Оля... — выдохнул Саша.

и в этом коротком, почти сорвавшемся с губ слове было всё. он смотрел на неё, как будто видел впервые. как будто не было ни этих месяцев, ни встреч, ни разговоров, ни ожидания. будто перед ним сейчас стояло нечто большее, чем просто девушка, которую он любит. она, его Оля — лёгкая, светлая, почти невесомая. и в этом её движении, в том, как она держала спину, как чуть дрожали её пальцы, как блестели глаза, было столько жизни, столько искренности, что у Саши перехватило дыхание. он сделал шаг. мотом ещё один. медленно. осторожно. будто боялся спугнуть. будто если поторопится — она исчезнет. растворится, как утренний свет.

Оля остановилась перед ним. совсем близко. и на секунду опустила взгляд,
словно не выдерживая его. а потом подняла. и в этих глазах — волнение, счастье, любовь, страх — всё смешалось, всё переплелось,.но одно было яснее всего: она была с ним. здесь. сейчас.

Саша чуть улыбнулся. тепло. нежно. так, как умел только он — по-настоящему. поднял руку, очень осторожно коснулся её щеки, провёл пальцами, словно проверяя — живая ли. настоящая ли.

— ты... — тихо начал он, но не договорил.

слова оказались лишними. он просто наклонился. медленно. и поцеловал её. легко. почти невесомо. едва касаясь губами, будто боялся, что если сильнее — она рассыплется, сломается, исчезнет. Оля вздрогнула. совсем чуть-чуть. и тут же закрыла глаза, подаваясь навстречу, отвечая — так же нежно, так же бережно. и в этом поцелуе не было ни страсти, ни спешки. только — чистота. только — обещание.

рядом, чуть в стороне, Василиса стояла и улыбалась. широко. искренне. даже слишком. потому что в груди вдруг стало тепло. так тепло, что немного больно. она смотрела на брата, на Олю, и ловила себя на мысли, что именно таким и должно быть счастье. простым. настоящим. без лишних слов.

— ну всё, — тихо хмыкнула она себе под нос, — пропал парень окончательно...

но в голосе её не было ни насмешки, ни колкости. только мягкость.

Елизавета Андреевна стояла рядом, чуть сгорбившись, прижимая к губам платок. глаза её блестели. слёзы тихо скатывались по щекам, но она не вытирала их сразу. смотрела. запоминала. каждую секунду. каждое движение. словно боялась, что если моргнёт — упустит. потеряет этот момент.

Валера стоял чуть поодаль, опираясь на машину, и, глядя на них, улыбался. спокойно. тепло. и даже не пытался шутить — редкость для него. просто наблюдал. Космос, наоборот, не удержался.

— ну всё, Белый, — протянул он вполголоса, — ещё шаг – и расплачешься, я тебя знаю...

но в глазах его тоже было что-то мягкое, несмотря на привычную усмешку.

а вот Витя... Витя стоял чуть в стороне. руки в карманах. плечи напряжены. он смотрел на них. долго. внимательно. и в этом взгляде не было зависти. не было злости. только какая-то тяжёлая, глубокая мысль, которая не давала покоя. он перевёл взгляд. на Василису. и на секунду задержался. дольше, чем нужно. она почувствовала. конечно почувствовала. но не обернулась. не сейчас.

— так, так! всё, хорош, Сань! помаду сейчас сожрёшь! — усмехнулся Космос, хлопнув Белова по плечу с той самой бесцеремонной лёгкостью, за которой всегда пряталась своя, мужская нежность.

Саша даже не сразу отреагировал. будто вынырнул из какого-то своего, отдельного мира, в котором были только он и она.

— ты... ты очень... очень, Оленька... — выдохнул он наконец, и снова сбился, и снова замолчал, не находя слов, которые были бы достойны того, что он чувствовал.

смех разлился вокруг — живой, тёплый, искренний.

— ну.. спасибо, — тихо ответила Оля,
улыбаясь ему так, что все её недавние тревоги будто растворились в этом взгляде.
— по машинам! нас ждут! — хлопнул в ладоши Холмогоров, и в его голосе уже звучала привычная деловитость,
смешанная с праздничным азартом.

Саша кивнул, переплёл пальцы с пальцами Оли — уверенно, крепко, словно закрепляя это «вместе» не только словом, но и прикосновением — и повёл её к лимузину. она шла рядом, и теперь уже не дрожала. только иногда чуть сильнее сжимала его ладонь. а он — чуть сжимал в ответ. и этого было достаточно.

— опа-а-а... — протянул Космос,
не спуская взгляда с Василисы,
когда та осталась позади, чуть в стороне от всеобщего движения. — это что за дама с Амстердама, а?

он прищурился, поставил руки в бока, оглядывая её с головы до ног — с показной серьёзностью, в которой уже угадывалась насмешка. Василиса усмехнулась. чуть склонила голову набок, встряхнула локонами, которые мягко блеснули на свету.

— а то ты не признал, Космосила? — хмыкнула она, и в голосе её зазвенела прежняя, знакомая дерзость.

он не ответил сразу. просто шагнул к ней. быстро. резко. и в следующее мгновение она уже оказалась в его объятиях — крепких, широких, почти медвежьих, в которых на секунду пропал весь внешний шум.

— я скучал, мелюзга, — усмехнулся он, чуть сжимая её сильнее, чем нужно, словно проверяя – не исчезнет ли.

Василиса на мгновение замерла. а потом — расслабилась. уткнулась носом в его плечо, коротко выдохнула.

— да ладно тебе, — пробормотала она, но голос её предательски смягчился. — неужели?
— неужели, — фыркнул он, чуть отстраняясь, но не отпуская её сразу. оглядел ещё раз. внимательно. уже без шутки. — выросла, — сказал вдруг, тише. — поумнела, что ли?
— не дождёшься, — тут же отрезала она, но уголки губ дрогнули.

он усмехнулся. отпустил её, хлопнул по плечу — уже легче, по-своему.

— смотри у меня, — протянул он. — а то вон... — кивнул куда-то в сторону машин, — одни кавалеры вокруг.
— разберусь, — бросила она легко.
— присмотрись! — подмигнул Космос, кивая на себя же.
— обязательно. — усмехнулась Белова. и взгляд её на секунду – всего на секунду – скользнул в сторону.

туда, где стоял Витя. он не вмешивался. не подходил. только наблюдал. и когда их взгляды почти пересеклись — Василиса тут же отвернулась. будто не заметила. будто не было этого.

— ну что, красавица, — хлопнул в ладоши Космос, возвращая её в реальность, — поехали, а то без нас поженятся.
— не переживай, — усмехнулась Белова. — без тебя точно не начнут, звезда ты наша.
— вот это правильно, — довольно кивнул Холмогоров.

и они двинулись к машинам — в шум, в смех, в этот день, который уже начинал становиться чем-то большим, чем просто праздником.

до ЗАГСа Василиса добиралась вместе с Космосом. белый лимузин с Олей и Сашей уехал первым, за ним — вереница тёмных иномарок, и среди них выделялся его «Линкольн» — широкий, блестящий, с мягким, почти вальяжным ходом. она села к нему, почти не раздумывая. как раньше. как будто ничего не изменилось. Космос был в отличном настроении. даже слишком. он развалился за рулём с той самой самоуверенной лёгкостью, включил музыку погромче — какую-то бодрую, звонкую, смешавшуюся с уличным шумом — и тут же дал короткий, резкий сигнал. потом ещё один. и ещё.

— гуляем! — довольно протянул он, перекрывая музыку. — свадьба века, между прочим!

машина плавно тронулась, вливаясь в поток, но Космос тут же снова посигналил — длинно, с нажимом, так, чтобы обернулись все. прохожие,
водители, даже бабушки у подъездов — все провожали взглядом свадебный кортеж, улыбались, махали руками. и от этого становилось как-то по-настоящему празднично. живо.

— слушай анекдот, — не дожидаясь реакции, начал он, уже косясь на неё с хитрой ухмылкой. — короче, приходит мужик...

и понеслось. один анекдот за другим, с интонацией, с паузами, с выразительными взглядами. он сам же смеялся громче всех, хлопал ладонью по рулю, иногда даже сбивался, но тут же продолжал, ещё смешнее. Василиса сначала просто слушала. сдержанно. потом — улыбнулась. а потом и рассмеялась. по-настоящему. и этот смех вырвался легко, будто давно ждал. будто где-то внутри наконец отпустило.

— ну ты и дурак, — покачала она головой, вытирая уголок глаза.
— это я-то? — возмутился Космос с наигранной серьёзностью. — я, между прочим, душа компании!
— да ты душа беды, — хмыкнула она.
— зато весело, — не растерялся он,
снова нажимая на клаксон. громко. звонко. с вызовом.

машина пронеслась мимо перекрёстка, свернула, и впереди уже маячил ЗАГС — светлый, торжественный, как точка, к которой сходилось всё сегодняшнее утро. Василиса на секунду притихла.
посмотрела вперёд. и вдруг поймала себя на мысли, что сердце снова начинает биться быстрее. но уже не от тревоги. от ожидания. от того, что сейчас случится что-то важное. очень.

зал бракосочетания встречал их почти торжественной тишиной, наполненной светом и чем-то неуловимо праздничным, почти хрупким. высокий потолок с тонкой лепниной, расписанный мягкими узорами, будто уходил вверх, растворяясь в сиянии тяжёлой хрустальной люстры. свет от неё лился ровно, тёпло, отражался в блестящем, до зеркального глянца натёртом полу, скользил по стеклянной поверхности длинного стола, за которым уже стояла регистраторша — с неизменной, выученной до автоматизма улыбкой и чуть уставшим взглядом человека, повидавшего сотни таких же «самых важных» дней. цветы — белые, кремовые, с редкими вкраплениями нежно-розового — стояли вдоль стен, в высоких вазах, наполняя воздух лёгким, едва уловимым ароматом. всё здесь было продумано: каждая линия, каждый изгиб, каждый отблеск света — словно специально, чтобы подчеркнуть значимость момента.

впереди, почти самого стола, стояли они. Саша и Оля. чуть позади — Василиса и Витя. и уже за ними — все остальные: Космос, развалившийся в своей привычной расслабленной манере, но с живыми, внимательными глазами; Валера, спокойный, собранный, рядом со своей женой Тамарой — тихой, мягкой, с тёплой улыбкой; Катя, едва сдерживающая смешки; Татьяна Николаевна и Елизавета Андреевна, у которой глаза уже блестели от подступающих слёз. а у самой стены — друзья, троюродные братья и сёстры.

Витя стоял ближе к стороне Оли, рядом с её бабушкой. Василиса — со стороны Саши.

— дорогие молодожёны, — начала регистраторша своим ровным, слегка монотонным голосом. — помните, как поэтично сказал Энгельс...

Катя тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью, но всё равно не удержалась от громкого смешка. Татьяна Николаевна тут же покосилась на неё строго.

Василиса, стоявшая чуть впереди, тоже не удержалась — уголок губ дрогнул, и она отвела взгляд, чтобы не рассмеяться вслух.

— ...орудие эволюции, опора государства и первичная ячейка общества... — продолжала регистраторша.

«вот это, конечно, романтика», — мелькнуло у неё в голове, и она едва слышно хмыкнула.

Пчёлкин тем временем откровенно скучал. он машинально ткнул пальцем в цветок, торчащий из кармана пиджака, поправил его, потом перевёл взгляд на Елизавету Андреевну. та стояла, держа в руках платочек, и кивала каждому слову, будто соглашаясь с самой жизнью, с судьбой, с этим днём. губы её дрожали. Витя вскинул брови, отвёл взгляд. и почти сразу снова нашёл её. Василису. как будто не мог не смотреть. она стояла чуть впереди, спиной к нему, но достаточно было лёгкого поворота головы, движения плеча, чтобы взгляд цеплялся. она была... слишком. слишком красивая. слишком чужая. слишком его.
тёмно-бордовое платье облегало фигуру так, будто было сшито именно под неё — подчёркивало талию, мягко ложилось по бёдрам, и длинная, асимметричная драпировка спускалась вниз, добавляя движению плавности и какой-то почти королевской уверенности. ткань ловила свет, переливалась глубокими, винными оттенками, словно жила своей жизнью.
золотистые локоны — мягкие, накрученные — спадали на плечи, переливались при каждом движении, и в них, казалось, действительно было что-то золотое, тёплое. лицо — аккуратно, со вкусом подчёркнутое макияжем. и губы.
тёмно-красные. цвета спелой вишни.
слишком запоминающиеся. слишком опасные. он сглотнул. невольно. потому что в памяти всплыло слишком многое. как эти губы смеялись. как шептали. как... Пчёлкин резко отвёл взгляд. не сейчас. не здесь. он перевёл взгляд на Сашу. и на мгновение всё остальное отступило. потому что это был его брат. потому что он видел, как тот смотрит на Олю. как будто больше никого в этом зале не существует. и в груди у Вити вдруг стало тепло. по-настоящему. без всякой злости. он был рад. честно. искренне. но стоило ему снова мельком увидеть Василису — и всё внутри снова сжималось. слишком сложно. слишком запутано.

она вдруг чуть повернула голову. будто почувствовала. и их взгляды встретились. на секунду. на долю секунды. но этого хватило. слишком. много. в её глазах — что-то сдержанное. закрытое. и всё же живое. он мог бы смотреть дольше. хотел. но она отвела взгляд. первая.

— итак, Сурикова Ольга Евгеньевна, согласны ли вы стать женой Белова Александра Николаевича?

Оля чуть выдохнула. губы её дрогнули. но ответила она почти сразу:

— согласна.

и улыбнулась. тепло. светло. Саша посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько нежности, что у кого-то в зале невольно защемило в груди.

— Белов Александр Николаевич, согласны ли вы взять в жёны Сурикову Ольгу Евгеньевну?

он даже не задумался.

— согласен.

и улыбнулся. просто. спокойно. как человек, который точно знает, что делает.

и в этот момент будто весь зал выдохнул. сразу. разом. кто-то тихо засмеялся, кто-то улыбнулся шире, кто-то смахнул слезу.

— невеста, поставьте свою подпись.

Оля передала букет, осторожно присела, и едва заметно дрожащей рукой вывела свою фамилию.

— жених, теперь вы.

Саша повторил за ней. уверенно. чётко.

— теперь свидетели.

что-то внутри у Василисы кольнуло. тонко. неприятно. они с Витей шагнули почти одновременно. но он, как всегда, оказался быстрее.

— молодой человек, вы торопитесь, — мягко заметила регистраторша. — пропустите даму.
— а он у нас невоспитанный! — тут же влез Космос, и по залу прокатился смех.

Витя усмехнулся, чуть отступил, потом протянул ручку Василисе. и пальцы их на мгновение соприкоснулись. лёгкое касание. но будто током. Белова быстро расписалась. красиво. чётко. так, как умела только она. он — следом. и, не удержавшись, сунул регистраторше цветок из кармана. та на секунду растерялась. Витя шагнул назад — и едва не споткнулся. смех снова прокатился по залу.

— а теперь, в знак уважения и любви... - заиграл марш. — обменяйтесь кольцами.

Витя аккуратно открыл коробочку. протянул. на красной подушечке лежали два золотых кольца. простые. идеальные. Саша и Оля, улыбаясь, надели их друг другу. и в этом простом жесте было больше, чем во всех словах до этого.

— объявляю вас мужем и женой!

и зал взорвался. аплодисменты. смех. крики.

— горько!

Елизавета Андреевна прикрыла лицо платочком, слёзы всё-таки покатились. Витя, стоявший рядом, автоматически приобнял её за плечи. та через пару мгновений, будто осознав, резко отстранилась, но благодарно кивнула.

Татьяна Николаевна улыбалась сквозь слёзы. Катя, выхватив платок, начала смешно передразнивать её, изображая трагедию.

Василиса хлопала в ладоши громче всех.

— горько! — звонко крикнула она в унисон с Тамарой. и рассмеялась, заметив, как Космос в порыве радости чуть не чмокнул Валеру. — Космос! ты чё творишь? хоть бы за угол зашли! — сквозь смех бросила она.
— а чё? любовь, Вась! — отмахнулся он и тут же сграбастал её в объятия, звонко чмокнув в щёку. она вывернулась, смеясь.
— вы с такой любовью лучше прячьтесь!

и тут же отхватила щелбан.

а впереди — Саша и Оля целовались. нежно. осторожно. будто боялись спугнуть это мгновение. и в этом поцелуе было всё — и их прошлое, и настоящее, и то самое будущее, в которое они оба так искренне верили.

***

— ...двадцать три!.. двадцать четыре!.. двадцать пять!.. — счёт, уже сбившийся на смех и аплодисменты, прокатывался по залу волнами, то затихая, то вспыхивая снова, как искры от шампанского.

ресторан сиял. не просто красиво — дорого. показательно. почти вызывающе. высокие потолки утопали в мягком золотистом свете люстр, тяжёлые шторы спадали складками, как театральный занавес, а столы, выставленные буквой «П», ломились от угощений: мясные блюда, морепродукты, закуски, нарезки, фрукты — всё щедро, с размахом, без оглядки. алкоголь переливался в хрустале, официанты мелькали между гостями, как тени, ловко подливая, подавая, убирая. и в этом шуме, в этом блеске, в этом почти оглушительном празднике Василиса вдруг почувствовала себя настоящей. она сидела рядом с Олей, ловила её счастливый, чуть усталый взгляд, улыбалась в ответ — искренне, светло, без всякой натяжки. будто всё лишнее на время сняли с неё, как тяжёлую одежду, и осталась только она — та самая «Васька», которой её звали дома, в детстве, в самых тёплых, родных моментах. смех, тосты, чоканье бокалов — всё это обволакивало, убаюкивало. и почти удавалось забыть. почти. пока на стол не вынесли рыбу. огромную. идеально оформленную. слишком роскошную. серебристая кожа переливалась под светом, вокруг — зелень, лимоны, соусы... всё выглядело так, будто это не просто блюдо, а демонстрация. доказательство.

— не, рыбу – братьям! — махнул рукой Саша, широко улыбаясь.

«братьям». слово, которое раньше звучало просто. тепло. понятно. Космос. Фил. Пчёла. но теперь... Василиса медленно провела взглядом по столу. и остановилась. лица. новые. чужие. жёсткие. грубые. с каким-то тяжёлым, липким взглядом, от которого хотелось отвернуться. и рядом с ними — её брат. смеётся. поднимает бокал. говорит громко, уверенно, по-хозяйски. и в этот момент внутри у неё что-то тихо щёлкнуло. пазл сложился. не сразу. не с болью. а как-то... неизбежно. вот откуда лимузин. вот откуда ресторан. вот откуда эти машины, подарки, размах. вот откуда — всё.

она не отвела взгляд. не отвернулась. только медленно вдохнула. и вдруг поняла, что... не осуждает. странно. неправильно, наверное. но не осуждает. потому что это Саша. потому что он — её старший брат. потому что он стоит сейчас рядом с Олей и смотрит на неё так, как должен смотреть мужчина на свою женщину. и если цена этому — вот это всё... Василиса сжала пальцы на бокале чуть крепче. она не знала, правильно ли это. но знала одно - сегодня она не будет об этом думать.

в этот момент двери ресторана распахнулись. двое. один — с огромным букетом алых роз. второй — с чехлом. слишком характерным, чтобы ошибиться. Василиса даже не удивилась. только выпрямилась чуть сильнее.

— дорогие Оля и Саша... — сипло начал один из них. — так вышло, что сегодня от наших смогли приехать только двое. но Кабан и пацаны передают уважение..

слова текли. тяжёлые. привычные для них. чужие для неё. а потом — щёлк. чехол раскрылся. ружьё. красивое. дорогое. чужое этому залу — и в то же время слишком уместное.

— сделано для короля Афганистана, — с гордостью добавил парень.

Саша, конечно, загорелся. как мальчишка. глаза вспыхнули, пальцы уверенно легли на оружие — с каким-то даже восхищением, почти детским.

— ручная работа, Сань. удачной охоты. а твоей жене цвести, как тысяча роз!
— спасибо, брат! — широко улыбнулся Белов. — передай Кабану: первого зверя я посвящаю ему! а остальных – всем присутствующим!

зал взорвался смехом и одобрением. бокалы зазвенели.

— а Санька что, на охоту ходит? - шёпотом удивилась Татьяна Николаевна.
— на охоту, на охоту, — кивнула Катя, и, едва та отвернулась, показала Саше кулак, вызывая смех.

Василиса тоже улыбнулась. но уже иначе. тоньше. тише. она всё поняла. и приняла. потому что он — счастлив. потому что Оля — рядом. потому что сегодня — их день. а остальное... разберутся потом.

где-то сбоку Пчёлкин лениво покручивал бокал с коньяком. скучал. или делал вид. на самом деле — не мог расслабиться ни на секунду. он вроде бы слушал разговоры, даже иногда ухмылялся в ответ на шутки, подмигивал подружкам Оли, но взгляд его... всё время возвращался. к ней. Василиса. в этом чёртовом бордовом платье, обтягивающем, как вторая кожа, с этим длинным асимметричным шлейфом, который мягко скользил по полу. с этими каблуками — тонкими, опасными, подчёркивающими каждое её движение. с волосами, уложенными в мягкие локоны, которые переливались под светом. и губами — тёмными, как спелая вишня.

он стиснул зубы, отвёл взгляд — и снова вернул. как будто не мог иначе. она уже смеялась. с кем-то из тех самых «братьев». тот стоял над нею и что-то с улыбкой говорил, чуть наклонившись. легко. свободно. и вот это — цепляло. не злость. не ревность даже. что-то другое. глухое. неприятное. как будто его тихо, без спроса, вытеснили с какого-то места, которое он считал своим — не по праву даже, а просто потому что иначе не умел думать.

Пчёлкин нахмурился, отвёл взгляд, провёл ладонью по лицу.

— да ну нахер... — тихо пробормотал он себе под нос.

он не понимал. ни её. ни происходящего. ни того, почему ему вообще не всё равно. ведь ещё вчера Пчёлкин был ужасно зол и решил вычеркнуть Белову младшую из своей жизни, заглушить чувства алкоголем и случайными пассиями, а сегодня.. сегодня он, пусть того и не показал, и не признал самому себе, влюбился в неё ещё раз. и это раздражало больше всего. он резко поставил бокал на стол. слишком резко. коньяк качнулся, едва не пролившись. и вместо бокала он потянулся к бутылке. потому что внутри становилось слишком шумно.

— Космос, давай командуй, а то Пчёла щас нажрётся. — сказал Валера, наблюдая, как Пчёлкин, не морщась, опрокидывает в себя коньяк один за другим, будто не чувствуя ни вкуса, ни крепости – только необходимость чем-то заглушить внутренний шум.

Витя поставил бутылку на стол чуть резче, чем следовало, скользнул взглядом по часам — быстрым, цепким движением — и на секунду будто выдохнул.

— Пчёл! — шепнул ему Космос, наклонившись ближе.

Пчёлкин коротко кивнул. поднялся — не шатаясь, но с той самой лёгкой небрежностью, которая выдавала и градус, и характер. провёл ладонью по пиджаку, будто стряхивая с себя лишнее

— дорогие гости! — звонко постучал вилкой по бокалу, заставляя хрусталь отозваться тонким, протяжным звоном.

затем приложил палец к губам — жест старый, почти театральный, но сработал мгновенно: музыка стихла, голоса притихли, внимание собралось в одной точке — на нём. он улыбнулся. широко. уверенно. так, как умел только он. как человек, привыкший, что его слушают.

— минуточку внимания! у нас сегодня большой день, большой праздник. — начал он, кивая головой своим словам и улыбаясь своей цепляющей улыбкой. он говорил легко, почти играючи, но за этой лёгкостью чувствовалась точность – каждое слово ложилось туда, куда нужно.

— мы будем гулять до утра и дальше, дальше, пока не посинеем.. — он смолк, о чём-то кивнул Саше и снова поднял взгляд. глаза его на секунду блеснули – весело, дерзко – и улыбка стала шире. — ну молодые скоро от нас уедут, у них есть — символично покрутил пальцами. — дела поважнее, сами должны понимать! — усмехнулся.

зал отозвался смехом, кто-то даже свистнул.

— вот мы и подумали.. — он чуть склонил голову набок. — а куда же поедут молодые в свою первую брачную ночь? в супер люкс в «Национале»? — он сморщил нос и мотнул головой. — в чужую квартиру на Беговой? — снова отрицательно мотнул головой.

выдержал паузу — короткую, но выразительную.

— мы решили вопрос по-другому. Космос, Фил! — он чуть мотнул головой в сторону друзей. — сегодня и.. навсегда.. молодые поедут в свою собственную квартиру в высотке на Котельнической набережной!

слова легли тяжело, весомо — и будто не сразу дошли. а потом — зал взорвался. аплодисменты, крики, радостные возгласы, звон бокалов — всё смешалось в один бурный, живой поток.

Василиса замерла. с бокалом в руке. с приоткрытыми губами. она смотрела на Витю — почти не моргая, будто пытаясь осмыслить услышанное. он, перехватив её взгляд, усмехнулся — коротко, почти незаметно — и, подняв руку, раскрыл кулак, демонстрируя ключи от квартиры.
и этого жеста оказалось достаточно, чтобы окончательно добить эффект.

Оля тут же бросилась обнимать Сашу, затем радостно и бабушку, затем и Василису.

— Васька! — счастливо говорила Оля, сжимая ту в объятиях. Белова младшая с улыбкой погладила ту по спине, чувствуя, как чужое счастье передаётся ей самой – теплом, светом, чем-то почти забытым.

— чётко, родной! — с улыбкой сказал Саша, обнимая Пчёлкина.
— Фил, вы чё хозяев грохнули? — с усмешкой спросила Василиса, глядя на то, как все обнимаются.
— да ты че, Белая? всё цивильно! жильцов расселили. — усмехнулся Валера. и тут же раздался громкий, раскатистый хохот Космоса.

Саша, не скрывая восторга, поднял руку с ключами, чуть подпрыгнув — по-мальчишески, искренне. гости мгновенно подхватили этот жест — руки вверх, крики, радость, как будто праздник стал ещё громче, ещё ярче.

— Вить! ордер есть? — спросила Катя с лёгким недоверием.
— на арест? — усмехнулся Пчёлкин.
— дурище. — фыркнула Катя и сама чуть усмехнулась.

постепенно шум улёгся, гости расселись. Василиса снова оказалась рядом с Олей, слушая её взволнованные, сбивчивые слова, ловя каждую эмоцию. и вдруг —

— господа, минуточку внимания! — заговорил Филатов в микрофон. он стоял, чуть покачиваясь, но в этом покачивании было что-то почти артистичное. — граждане бандиты, алё! — крикнул он чуть громче.
— э, тихо-тихо! — махнул рукой Саша. — братья, алё! тихо!

на сцену уже вышли Пчёлкин с Холмогоровым.

— дорогие родители, — продолжил Валера. — уважаемые гости, братья, Саша.. Белый, братишка! — он чуть поднял руку с бутылкой в сторону Белова. — специально для тебя и для твоей красавицы жены Оленьки мы хотели спеть нашу любимую песню из детства. — он улыбнулся, уже мягче, почти трезво, как будто на мгновение собрался. — послушайте её, пожалуйста.. это хорошая песня.

в зале зааплодировали — кто искренне, кто с весёлой готовностью к продолжению гулянки, но равнодушных не осталось. Филатов чуть отошёл в сторону, уступая место. Космос с важным видом уселся за барабаны, пару раз проверочно ударил палочками, словно настоящий музыкант. а Витя встал у микрофона. и заиграла песня. та самая. с детства знакомая — до боли, до автоматизма, до того, что слова всплывали сами собой, без усилия.

Василиса невольно улыбнулась. ей-то, хочешь не хочешь, приходилось любить эту песню вместе с ними — слушать её бесконечно, запоминать, раздражаться и... всё равно слушать. а с возрастом и вдумываться в суть слов.

Пчёлкин сделал глоток коньяка, вытер губы прямо рукавом пиджака — без всякой показной аккуратности — и запел:

— я начал жизнь в трущобах городских..

голос его разлился по залу — чуть хрипловатый, тёплый, живой. не идеальный, но настоящий. такой, который цепляет не чистотой, а чем-то глубже. Василиса ритмично покачивала головой, едва заметно улыбаясь. она старалась не смотреть на него слишком часто — почти упрямо отводила взгляд, будто это имело значение. но в какой-то момент — всё равно посмотрела. и он — тоже. уже смотрел. их взгляды пересеклись. и на этот раз она не отвернулась. просто продолжила качать головой в такт, с той же лёгкой улыбкой, будто ничего особенного не произошло.

Фил подпевал Пчёлкину — голос его был чуть пьяным, местами срывающимся, но удивительно точно ложился рядом с Витиным, дополняя его. где-то сзади, почти незаметно, басил Космос, добавляя глубины. и вместе их голоса звучали... странно хорошо. слаженно. живо. по-настоящему. пьяное, немного растерянное, но искреннее лицо Фила будто само по себе передавало всю суть песни — её грубоватую правду, её простоту.

Саша тихо подпевал, не отрывая взгляда от Оли. новоиспечнная Белова же, смеясь, перекривляла его, нарочито утрируя каждое слово. потом Саша глянул на Василису. она — едва заметно шевеля губами, тоже подпевая — посмотрела на него в ответ. они улыбнулись. коротко. тепло. и снова разошлись взглядами.

на сцене тем временем «певцы» окончательно вошли во вкус: вернули музыкантов на места, опустошили бокалы — и, кивнув друг другу, синхронно разбили хрусталь об пол. звон разлетелся по залу — резкий, весёлый, почти праздничный. Пчёлкин, будто ничего не произошло, тут же вернулся к микрофону. к нему подключились Космос и Фил — теперь они втроём пытались петь в один микрофон, перетягивая его каждый в свою сторону, сбиваясь, смеясь, мешая друг другу. картина получалась настолько живая и нелепо-искренняя, что зал снова захлестнул смех. но, как бы они ни старались, как бы ни тянули на себя внимание — больше всего всё равно было слышно Пчёлкина.
его голос пробивался. выходил вперёд. и Василиса это слышала. и, чего уж греха таить, — наслаждалась. поймала себя на этом — и не стала отводить взгляд. просто сидела, слушала... и с лёгкой, почти упрямой усмешкой подумала, что оригинал Витя действительно перепел.

между тем вечер незаметно, но неотвратимо перешёл в ту самую стадию, когда свадьба окончательно перестаёт быть торжеством — и становится настоящей гулянкой. музыка зазвучала громче, живее, наглее; голоса поднялись, смех стал раскатистее, а движения — свободнее, почти безудержными.

Космос, разогретый вниманием и алкоголем, взял на себя роль главного заводилы. он не просто танцевал — он командовал. придумывал конкурсы на ходу, нелепые, местами откровенно дурацкие, но до невозможности смешные, особенно в исполнении уже порядком подвыпивших гостей. то заставит кого-то целовать соседа справа, то устроит импровизированный «дэнс баттл» за бутылку шампанского, то вдруг объявит, что сейчас будет «самый романтичный танец вечера» — и вытолкнет в центр зала совершенно растерянную пару. и Василису он, конечно, не обошёл стороной. её то вытаскивали танцевать, то втягивали в очередной конкурс, то просто кружили в общем шуме, смехе, музыке. она смеялась — искренне, звонко. подпевала. чокалась бокалами. позволяла себе забыться. с Олей они снова и снова переглядывались, смеялись над чем-то своим, понятным только им двоим. Космос подливал, подзадоривал, обнимал за плечи, тянул обратно в круг. и она шла. потому что было легко. потому что было хорошо. потому что, как ни странно, именно здесь и сейчас — среди шума, света, близких лиц — она чувствовала себя настоящей. но усталость всё равно подкрадывалась.
постепенно. незаметно. как осенний холод, который сначала не чувствуешь, а потом вдруг понимаешь — замёрз. и в какой-то момент Василиса просто выдохлась. смеяться стало тяжелее. шум начал давить. свет — резать глаза. и тогда она, не привлекая лишнего внимания, тихо выскользнула из зала.

на перекур.

дверь за её спиной закрылась, отрезая гул — не полностью, но приглушая его, превращая в далёкий, глухой фон. осенний ветер тут же коснулся её лица. холодный. чистый. настоящий. он прошёлся по коже, пробежал по плечам, забрался в волосы, запутался в прядях, в пальцах, в складках платья. Василиса глубоко вдохнула. медленно. с наслаждением. подняла взгляд к небу. оно уже было тёмным — густым, почти чёрным, бездонным. она и сама не заметила, как вечер окончательно перешёл в ночь. время давно потеряло счёт. огонёк сигареты вспыхнул в полумраке. дым потянулся вверх — тонкой, ленивой струйкой. сначала из её губ. потом — с кончика сигареты. он растворялся в холодном воздухе, исчезал так же быстро, как и появлялся. за дверями — всё ещё музыка. гул голосов. смех. топот ног. жизнь. праздник. настоящий. свадьба получилась именно такой, о какой, наверное, и мечтают — шумной, живой, искренней. без фальши. без натянутых улыбок. и Василиса это чувствовала. она была счастлива за Сашу. по‐настоящему. Белова хорошо помнила брата — не такого, каким он стал сейчас, уверенного, крепко стоящего на ногах, а прежнего. своего. брата. с которым ругались, мирились, смеялись, делили что-то важное и глупое одновременно. она всегда хотела для него простого. чтобы сложилось. чтобы получилось. чтобы он был... счастлив. да, она никогда не мечтала о том, чтобы Саша стал тем, кем стал. бандитом. не представляла его в этой жизни — с деньгами, с людьми, с теми вещами, о которых лучше не спрашивать. но... счастье — оно ведь не всегда приходит правильным путём. иногда — вот так. и, глядя на него сегодня, на его глаза, на то, как он смотрит на Олю, Василиса вдруг поняла — он счастлив. а значит... значит, всё было не зря.

Белова даже не сразу услышала шаги. только почувствовала чьё-то присутствие рядом. слишком знакомое, чтобы оборачиваться в панике. и слишком тяжёлое, чтобы игнорировать. на плечи вдруг легло что-то тёплое. пиджак. чужой. но до боли знакомый запах — табак, кожа, что-то ещё... его.

Василиса едва заметно вздрогнула, но не обернулась. только пальцы на секунду сжались сильнее вокруг сигареты. и в ту же секунду — её выхватили. резко. без предупреждения.

— эй... — тихо, почти автоматически выдохнула она, поворачивая голову.

Пчёлкин стоял рядом. слишком близко. он не смотрел на неё сразу. сначала затянулся — её сигаретой, будто своей. медленно выдохнул дым в сторону. и только потом перевёл взгляд. тяжёлый. уставший. и какой-то... цепкий.

— тебе не идёт, — бросил он негромко.

Василиса хмыкнула. криво.

— что именно? — приподняла бровь. — сигареты или ты рядом?

он усмехнулся — коротко, без веселья.

— всё сразу.

ветер снова тронул её волосы, задел его рукав. музыка за дверью глухо ударила в стены и снова растворилась. он молчал. и она молчала. но тишина между ними уже не была пустой. она была натянутой.

— запястье покажи, — вдруг сказал он. не спросил. сказал.

Василиса дёрнула плечом.

— не надо.
— Василис, — голос стал жёстче, ниже. — покажи.

она закатила глаза, но всё же протянула руку. неохотно. он взял её за запястье осторожно. совсем не так, как недавно. пальцы его были тёплыми. сильными. но сейчас — аккуратными. след уже темнел. он нахмурился. чуть сильнее, чем хотел показать.

— убью, — тихо сказал он. будто самому себе.

Василиса усмехнулась.

— очередь занимай.

он поднял на неё взгляд. и в этом взгляде снова мелькнуло то самое — злость, непонимание... и что-то глубже.

— ты серьёзно с ним? — спросил он вдруг. прямо. без обходов.

Белова выдернула руку.

— а тебе какое дело?
— мне? — он хмыкнул, отводя взгляд на секунду. — да никакого.

пауза. короткая. лживая. он снова затянулся, уже почти до фильтра, и бросил окурок вниз, растёр носком.

— просто странно, — добавил он. — ты всегда умнее была.

Василиса медленно повернулась к нему всем корпусом. глаза её потемнели.

— а ты всегда честнее был? — тихо спросила она.

он замер. не от слов — от того, как она их сказала. тихо. ровно. почти безжизненно. будто внутри уже всё давно перегорело — и осталась только зола. ветер снова прошёлся между ними, холодом зацепил щёки, шевельнул край его пиджака на её плечах. музыка за дверью ударила глухо — и стихла, как будто не отсюда. Витя медленно выдохнул.

— не начинай, — сказал он негромко. без раздражения. скорее с усталостью.

Василиса чуть склонила голову, смотря на него снизу вверх.

— а я и не начинала, — так же тихо ответила она. — ты сам пришёл.

секунда. две. он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собрать себя, сдержать что-то, что уже подступало.

— я не понимаю, — сказал он наконец. — вот честно. вообще не понимаю.

она усмехнулась. не зло. горько.

— удобно, да?

он резко посмотрел на неё.

— да при чём тут удобно?! — но голос всё равно не поднялся. только стал жёстче. — я серьёзно сейчас.

он шагнул ближе. не угрожающе — просто... ближе.

— ты пропала, — продолжил он уже тише. — просто взяла и пропала. ни слова. ни объяснения. а потом я тебя вижу — и ты с этим... — он замялся, скривился. — с этим сказочником, блять. — замолчал. словно сам себе не дал договорить.

Василиса смотрела на него. долго. внимательно. как будто искала — того самого. прежнего. и не находила.

— а ты правда не понимаешь? — спросила она наконец. очень спокойно.

он выдержал её взгляд.

— нет.

и в этом «нет» не было ни лжи, ни игры. только упрямство. и растерянность, которую он прятал изо всех сил.

она кивнула. медленно. как будто что-то внутри себя окончательно подтвердила.

— значит, не понимаешь, — тихо сказала она. и отвернулась. посмотрела в сторону – в темноту, в пустоту, куда угодно, только не на него.

Витя сжал челюсть.

— скажи тогда, — бросил он. — словами. я ж не телепат.

она коротко усмехнулась.

— да ты и слушать-то не умеешь, Пчёлкин.
— а ты попробуй, — упрямо.

снова тишина. тяжёлая. когда каждое слово — как шаг по тонкому льду. Белова вдохнула глубже. холодный воздух обжёг горло.

— я слышала тебя, — сказала она вдруг.

он нахмурился.

— в каком смысле?

она повернула голову. не до конца. лишь немного — так, чтобы видеть его краем глаза.

— в прямом. — вздохнула. — и её тоже, — добавила она тише.

он сначала не понял. а потом — понял. и лицо его будто на секунду опустело.

— ты сейчас о чём вообще... — начал он, но голос предательски сбился.
— не надо, — перебила она. так же тихо. — не делай вид.

он сделал шаг к ней.

— я не делаю, — процедил он сквозь зубы. — я правда не понимаю, о чём ты.

и это уже не было злостью. это было... почти отчаяние. она повернулась к нему полностью. и впервые за всё это время посмотрела прямо.

— тогда живи с этим, — сказала она спокойно. — раз не понимаешь.

слова лёгкие. почти без веса. но ударили — точно. он замер. словно не ожидал.

— ты сейчас серьёзно? — тихо спросил он.

она пожала плечом.

— более чем.

он смотрел на неё. долго. пристально. будто пытался достучаться — не словами, так взглядом. но она больше не смотрела. и это было хуже всего. Витя усмехнулся. криво. пусто.

— ясно, — выдохнул. сунул руки в карманы.

постоял ещё секунду. две. словно хотел что-то сказать. но не сказал. только кивнул сам себе — коротко, резко. и отвернулся.

— замёрзнешь – зайди, — бросил через плечо. будто между делом. будто ничего не было. и пошёл к двери.

дверь за ним мягко закрылась, и звук этот — негромкий, почти неуловимый — почему-то отозвался в ней сильнее, чем весь недавний шум. Василиса осталась одна. на секунду. на минуту. она уже не чувствовала времени. ветер всё так же гулял по двору, трогал её волосы, путался в прядях, скользил по шее холодом. пиджак на плечах грел — и одновременно напоминал. о нём. о его руках. о том, как он смотрел.

она сжала губы.

что это вообще было? мысли в голове не складывались — они будто сталкивались друг с другом, перебивая, перекрикивая, не давая ухватиться ни за одну до конца.
он правда не понимает? или просто делает вид? Белова резко выдохнула, прикрыв глаза. конечно делает. иначе... иначе это было бы ещё хуже. потому что если он правда не понимает — значит, всё, что между ними было, для него вообще ничего не значило. она мотнула головой, словно отгоняя эту мысль. нет. хватит. сколько можно. сколько можно возвращаться к одному и тому же, прокручивать, искать оправдания, искать объяснения? он пришёл. сказал. ничего не понял. ушёл. как всегда. и снова — она остаётся разбираться с этим одна. Василиса усмехнулась — коротко, почти беззвучно. что он пытается доказать? что это я всё придумала? что я виновата? горечь поднялась внутри — вязкая, неприятная.
ну уж нет. второй раз — нет. она уже не та девчонка, которая будет ждать, додумывать, оправдывать. не в том возрасте. и уж точно — не в том положении. слишком многое уже поняла. слишком многое пережила. и если он не хочет — или не может — сказать прямо, объяснить, разобраться... значит, и не надо.

она сжала пальцы, чувствуя, как холод начинает пробираться под кожу. пальцы остыли. внутри — тоже. Василиса резко развернулась и пошла к двери. хватит. праздник — внутри. жизнь — там. а не здесь, в этих недосказанностях.

Белова толкнула дверь и вернулась в зал. шум сразу накрыл её — музыка, голоса, смех, звон посуды. тепло. свет. движение. сначала — немного оглушило. потом — отпустило. она прошла чуть дальше, оглядывая зал — почти автоматически. и почти сразу увидела его. Пчёлкин стоял у одного из столов. рядом с какой-то девушкой — из Олиных подружек, кажется. наклонялся к ней чуть ближе, чем нужно. говорил что-то на ухо. улыбался. не той улыбкой, что раньше. другой. нарочитой. слишком лёгкой. слишком... демонстративной.

Василиса остановилась. на секунду. внутри что-то неприятно сжалось — быстро, резко. но почти сразу — отпустило. перешло во что-то другое. в холодное. чёткое. а, вот так, значит. она даже усмехнулась. без радости. просто — поняла. он злится. и делает это... по-своему. как умеет. ну что ж.

она шагнула вперёд. уверенно. прямо. не обходя. не сомневаясь. подошла к ним вплотную. Пчёлкин поднял на неё взгляд. на долю секунды — и в глазах его что-то мелькнуло. но исчезло почти сразу. он будто специально остался на месте.

— держи, — сказала Василиса спокойно. и сняла с плеч пиджак. почти бросила ему в руки. не аккуратно. не грубо. но так, чтобы он почувствовал.

Витя поймал. молча. девушка рядом с ним замялась, переводя взгляд с одного на другого. а Василиса уже не смотрела. она развернулась — легко, почти резко — и пошла прочь.

— Васька! — раздался знакомый голос. Космос.

он возник рядом, как всегда — внезапно, шумно, живо.

— ты где пропала, мелюзга? — усмехнулся он, уже хватая её за руку.

Василиса улыбнулась. на этот раз — по-настоящему.

— да тут, — отмахнулась она. — воздухом дышала.
— воздухом она дышала! — передразнил Космос. — щас будем жить! пошли!

и не дожидаясь ответа, потянул её в центр зала. музыка ударила сильнее. свет — ярче. смех — громче. он закружил её в танце — резко, весело, по-своему неуклюже. и Василиса — пошла. без сопротивления. без лишних мыслей. почти. только где-то глубоко внутри всё ещё оставалось это чувство недосказанности. и взгляд, который она больше не хотела ловить.

веселье и впрямь не отпускало до самого утра — тянулось, расплывалось во времени, словно густой, терпкий дым от сигарет и дорогого алкоголя. когда стрелки часов перевалили за половину четвертого, из ресторана, пошатываясь, но всё ещё громко и весело, вывалились те, кто выдержал этот праздник до конца. «выжившие», как с усмешкой окрестил их Космос. ночь уже начинала светлеть — едва заметно, на уровне ощущений, — но город всё ещё жил в своей полусонной, приглушённой тишине, которую безжалостно разрывали их голоса, смех и хлопки открывающегося шампанского.

молодожёнов, разумеется, усадили в лимузин — как и полагается, с почётом, с шутками, с лёгкой неукротимой суетой. остальные расселись по машинам: Космос с Василисой, Валера с Тамарой, Пчёлкин... Пчёлкин не был один — рядом с ним, прижимаясь ближе, чем следовало бы, устроились сразу две Олькины подружки, уже раскрасневшиеся от алкоголя и веселья. в салоне стоял шум — бутылки открывались прямо на ходу, разливались, проливались, смех перекрывал музыку. Космос, как всегда, травил анекдоты — половину из них никто толком не дослушивал, но это никого не смущало. он сам же первым начинал смеяться, хлопал ладонью по рулю и сигналил, сигналил без конца, будто хотел оповестить весь город:
свадьба состоялась.

доехали быстро.

Котельническая набережная встретила их прохладой и редкими огнями окон, в которых уже кое-где начинала теплиться ранняя жизнь. машины остановились почти синхронно, двери распахнулись, и вся эта шумная, живая, немного неуклюжая компания буквально вывалилась наружу. Пчёлкин, удерживая за талии сразу двух девушек, шёл чуть впереди, напевая что-то вполголоса, но с той самой уверенной хрипотцой, которая даже в пьяном состоянии звучала выразительно. Космос подхватывал, не попадая в ноты, но зато с душой.
Саша с Олей уже никого не замечали. они шли медленно, почти не глядя под ноги, будто весь мир сузился до одного — до друг друга. их пальцы переплетались, губы снова и снова находили друг друга, и в этом было столько искренности, что даже самые громкие голоса вокруг будто отступали. позади — смех, возгласы, звон бокалов.

— Сань! смотри, три окна видишь? — Холмогоров, слегка покачиваясь, поднял руку вверх, указывая на тёмный фасад. — поднимайтесь, осмотритесь и нам махнёте, ладно?
— ладно! — кивнул Саша, даже не оборачиваясь толком, ведя Олю дальше, ближе к подъезду.
— Оль! Оль, если че не понравилось, ты скажи! — не унимался Космос, будто от этого зависело нечто важное.
— спасибо за подарок, браться, вовек не забуду! — улыбнулся Саша, всё же на секунду обернувшись.
— я тебя умоляю! квартирой больше, квартирой меньше! че ты? — отмахнулся Пчёлкин, усмехаясь лениво, но в голосе его всё равно проскальзывало что-то настоящее. тёплое. свое.
— ладно.. до завтра! — сказал Саша.

слова растворились. Оля тихо засмеялась, а в следующую секунду Саша подхватил её на руки — легко, будто она и правда ничего не весила.

— Белый, мальчик! Белый, мальчик! — почти взвизгнул Космос, хлопая в ладоши, как мальчишка, не скрывая восторга. смех прокатился по двору.

кто-то снова открыл шампанское. пробка с хлопком улетела вверх. Саша, не выпуская Олю из рук, толкнул плечом дверь подъезда, и они исчезли внутри — под нескончаемые улюлюканья, свист, аплодисменты. дверь захлопнулась. на секунду стало тише. но только на секунду.

— ну всё, — выдохнул Космос, оглядываясь. — готовьтесь, сейчас салют бахнем.

и снова — движение, суета, смех. Василиса смотрела на тёмные окна, куда только что поднялись Саша с Олей. и улыбалась. тихо. по-настоящему. но в глубине глаз — всё ещё жило что-то другое. неспокойное. не отпускающее. в руке у неё тонкий фужер, в котором лениво перекатывались остатки шампанского. ноги предательски подводили — не сильно, едва заметно, но всё же мир вокруг слегка покачивался, словно подстроившись под её внутреннее состояние. она улыбалась. легко. почти бездумно. ей было хорошо. хорошо — потому что Саше было хорошо. потому что Оля светилась так, как не светятся просто так — только когда внутри всё на своём месте. хорошо — потому что шампанское оказалось неожиданно мягким, почти сладким, и приятно щекотало язык. потому что ночной ветер, пробравшись под ткань платья, холодил разгорячённую кожу и путался в локонах, выбившихся из причёски. потому что Космос, как всегда, не чувствовал границ и, обняв её своей тяжёлой, надёжной рукой за плечи, что-то громко и весело рассказывал, сбиваясь на смех, — и от этого становилось спокойно. потому что вокруг были свои. живые. настоящие. потому что —

...она не додумала. мысль оборвалась, словно её резко вырвали изнутри.

сначала — звук. глухой. тяжёлый. чужой. он не вписался в этот смех, в эти голоса, в звон бокалов. он разрезал всё это — грубо, без предупреждения. взрыв из подъезда. туда, куда только что, смеясь, ушли Саша и Оля. из подъездного окна посыпались тысячи осколков. Василиса даже не сразу поняла, что произошло. просто в груди что-то резко сжалось. воздух будто выбило. фужер в её руке дрогнул. секунда — и смех оборвался. как будто его и не было. ещё секунда — и стало слышно только, как где-то звенит упавшее стекло. кто-то выронил бокал.
кто-то выругался вполголоса. кто-то просто замер. все. Космос перестал говорить на полуслове. рука его на её плечах напряглась.

— твою мать... — выдохнул Пчёлкин сквозь зубы — не громко, но так, что в этих двух словах было больше, чем в любом крике. и, не оборачиваясь, рванул к подъезду.
— Белый... — коротко, почти глухо бросил Космос и двинулся следом, уже без своей обычной развязности, без шуток, без лишних слов. Валера не сказал ничего – только резко сжал челюсть и шагнул за ними.
— Василиса, тут стой! — бросил Пчёлкин через плечо, даже не оборачиваясь, словно это было автоматически, по привычке – сказать, приказать, защитить.

но слова его уже не имели веса. мотому что она не слышала. или не хотела слышать. Василиса сорвалась с места почти сразу. фужер выскользнул из её пальцев — стекло звонко разбилось о асфальт, но она даже не обернулась. каблуки глухо стучали по ступеням, сбивчиво, неровно, будто не успевали за её дыханием. в груди колотилось одно — только одно: Саша. подъезд встретил их тяжёлым, едким дымом. он не просто висел в воздухе — он давил. лез в горло, в глаза, в лёгкие. свет в пролёте мигал, тусклый, больной, как будто сам испугался того, что произошло.

— Саша! — голос её сорвался почти сразу, не выдержал, разлетелся эхом по лестничной клетке.

Пчёлкин нёсся вверх по лестнице первым — почти не чувствуя ступеней под ногами, почти не разбирая, где заканчивается один пролёт и начинается другой. в ушах стоял гул, в груди — тяжёлый, сжимающий страх, которого он не позволял себе назвать. и вдруг — навстречу. сверху, через клубы дыма, сквозь мигающий свет, сбивчиво, почти спотыкаясь, нёсся Саша. живой. этого было достаточно, чтобы на долю секунды всё внутри у Вити оборвалось — и тут же резко, болезненно вернулось на место.

— Белый, стой!.. — крикнул он, вытягивая руку вперёд, будто мог остановить его этим жестом.

но Саша уже не слышал. он налетел на него с такой силой, что оба, потеряв равновесие, покатились вниз по лестнице — глухо, тяжело, цепляясь плечами за холодные перила, сбивая дыхание.

— сука!.. — вырвалось у Белова, и в этом крике было не просто зло – ярость, страх, отчаяние, всё сразу, всё вперемешку.

он бил. не разбирая. не глядя. кулаки срывались один за другим, глухо врезаясь в лицо, в плечи, в грудь Пчёлкина. Витя даже не сразу стал отбиваться — только стиснул зубы, принимая удары, словно понимал: это не про него. не совсем про него.

— ты чё творишь?! — рявкнул Космос, в два шага оказавшись рядом, хватая Сашу за плечи.
— Белый, хорош! — Валера уже тянул его назад, с усилием, срывая с Вити. Саша дёргался, вырывался, будто не мог остановиться, будто внутри него что-то сорвалось окончательно.

а Василиса замерла лишь на мгновение. совсем короткое. глаза метнулись — Саша. жив. и этого хватило. облегчение ударило резко, почти больно, сбило дыхание — и тут же сменилось новым страхом. Оля. мысль вспыхнула, как спичка. и, не разбирая дороги, перескочив через сцепившихся, через чужие руки, через обрывки криков, она рванула вверх. дальше. туда, где было самое страшное. дым становился гуще. горло жгло. глаза слезились. и вот — Оля. она сидела прямо на полу, у самой стены, будто ноги просто отказались держать её. в пальцах — ключи. сжатые так сильно, что побелели костяшки. платье — то самое, ещё недавно сиявшее чистотой и лёгкостью — теперь было испачкано, кое-где потемнело, потеряло свою невесомость. а сама она слишком неподвижная. слишком тихая.

— Оля!.. — голос Василисы сорвался, но она уже была рядом, уже опускалась на колени, уже обнимала её, прижимая к себе.

тело у Оли дрожало. мелко. неудержимо. она не ответила на объятие — только сильнее вжалась в неё, словно искала опору, словно держалась за последнее, что осталось надёжным.

— ты в порядке?.. Оль, скажи мне... — быстро, сбивчиво, почти шёпотом говорила Василиса, отстраняясь лишь на секунду, чтобы взять её лицо в ладони. пальцы её были тёплыми, уверенными – вопреки тому, как внутри всё сжималось.она всматривалась. искала. следы боли.
крови. чего-то непоправимого.
— в полном... — тихо выдохнула Оля.
слишком тихо. слишком ровно. и снова уткнулась в неё, пряча лицо, будто от всего мира сразу. она не плакала. нет. слёз не было. но это было хуже. потому что её дрожь говорила больше любых слёз.

в квартире Холмогоровых, обычно шумной, пропитанной смехом, музыкой и запахом дорогого коньяка, сейчас стояла тишина. не просто тишина — глухая, вязкая, такая, что давила на виски и будто бы не давала вдохнуть полной грудью. здесь всегда было легко. всегда шумно. всегда — жизнь. а сейчас — пустота.

Оля лежала на кровати, не двигаясь. даже не переоделась — так и осталась в своём свадебном платье, только теперь оно выглядело чужим: смятым, потемневшим местами, утратившим ту лёгкость, с которой она ещё совсем недавно шла к Саше. она смотрела в потолок. не моргала почти. будто зависла где-то между «было» и «есть». Василиса сидела рядом. близко. но будто всё равно не рядом. пальцы её нервно перебирали край платья — то разглаживая ткань, то снова сминая её, как будто в этом было хоть какое-то спасение от мыслей, которые лезли в голову. сказать что-то хотелось. очень. но всё, что приходило — казалось глупым. ненужным. лишним. и потому она молчала.

— так странно... — вдруг тихо сказала Оля. голос прозвучал неожиданно – хрупко, почти пусто. — сегодня я могла бы папу с мамой увидеть...

Василису будто током дёрнуло. пальцы на ткани замерли, а потом сжались сильнее. слишком сильно. она на секунду закрыла глаза, выдохнула, собираясь.

— Олька... — тихо позвала она, наклоняясь ближе. рука её осторожно легла на плечо подруги – тёпло,
по-настоящему, без лишних слов. погладила. мягко, почти невесомо. — ты сейчас вообще не туда думаешь... — мягко сказала она, чуть нахмурившись. — у тебя свадьба сегодня, слышишь? такая, что любой обзавидуется... финал, конечно, не сахар.. но кульминация удалась.

пауза. короткая.

— и Сашка вообще сейчас с ума сходит, потому что ты тут лежишь и молчишь.

она попыталась улыбнуться — чуть, совсем уголком губ.

— он же без тебя вообще не вывезет. ты ему сейчас нужнее, чем все эти мысли...

пальцы её чуть сильнее сжали плечо Оли.

— слышишь меня?..

голос стал тише. не давящий. не правильный. просто — рядом. тишина в комнате всё ещё стояла тяжёлая, давящая. Оля не шевелилась. только дыхание — тихое, неровное — выдавало, что она здесь, что она не исчезла в этих своих мыслях окончательно. Василиса сглотнула, на секунду отвела взгляд, будто собираясь с силами, а потом снова посмотрела на неё.

— Олька... — тихо позвала она, осторожно наклоняясь ближе. — я понимаю... ты... ты испугалась. — она запнулась на мгновение, нахмурилась, подбирая слова. — да все испугались, если честно...

лёгкая, нервная усмешка мелькнула и тут же исчезла. она чуть сильнее сжала её плечо.

— но ты... ты Сашку не вини, ладно? — голос стал тише, серьёзнее. — он сам сейчас... не лучше там.

пауза. короткая.

— виновных найдёт, накажет и больше такого не допустит. слышишь? — добавила она уже твёрже, почти упрямо. — я тебе гарантирую.

Василиса чуть наклонилась ещё ближе, пытаясь поймать её взгляд.

— он за тебя... горло перегрызёт кому угодно.

и это уже было не утешение. это была уверенность.

— страшно, да... очень. — продолжала синеглазая, уже тише, мягче, словно каждое слово боялась спугнуть. — забыть такое ты вряд ли сможешь... но постарайся... постарайся хотя бы не сделать это главным воспоминанием о вашей свадьбе...

она говорила осторожно, почти бережно, как говорят с человеком, который держится из последних сил. Оля тихо вздохнула. посмотрела на неё — долго, будто пытаясь понять, за что зацепиться в этом новом, вдруг перевернувшемся мире, — и, ничего не сказав, перевернулась на бок, прикрывая глаза.

— отдыхай... — почти шёпотом добавила Василиса. — Сашка со всем разберётся. больше такого не будет.

сама она в этом не была уверена. но Оле сейчас нужна была не правда. нужна была опора. Василиса ещё на секунду задержалась рядом, потом тихо поднялась и вышла из комнаты. в коридоре воздух показался тяжелее.
плотнее. будто пропитанный чужими страхами и несказанными словами. и именно в этот момент дверь гостиной приоткрылась — навстречу ей вышел Саша. он шёл к Оле. они остановились на мгновение друг напротив друга. Василиса чуть поджала губы, всматриваясь в его лицо — тревожно, внимательно, будто пытаясь прочитать между строк: ты справишься? Саша тихо выдохнул, провёл рукой по волосам и едва заметно улыбнулся. улыбка вышла усталой, но уверенной. всё нормально. она кивнула. лёгким движением коснулась его плеча — коротко, почти невесомо — и они разошлись.

Василиса вошла в гостиную. разговоры там не стихали. наоборот — сгущались. ещё сидя у Оли, она слышала обрывки фраз. теперь же всё складывалось в одно. виновный уже был найден. и, как по команде, все стрелки указывали на одного человека. на Витю Пчёлкина. мысль эта казалась... чужой. Белова пыталась в неё поверить. честно пыталась. потому что так было проще. потому что так укладывалось в логику происходящего. но внутри что-то упрямо сопротивлялось. слабо. почти незаметно. но достаточно, чтобы не дать ей принять это окончательно. не мог он. предать её — да. разбить, обидеть, исчезнуть — да. эта мысль давно уже поселилась в ней и перестала быть чем-то из ряда вон. но вот это? нет. не сходилось. и всё же — защищать его она не собиралась. слишком много между ними было сказано. слишком больно. слишком живо. Василиса сжала губы и прошла дальше. в планах было уехать домой и лечь спать без задних ног.

— ну и куда ты поедешь? — вскинул брови Юрий Ростиславович, заметив её. — оставайся, Василиса. места всем хватит.

она замялась. домой хотелось. просто уйти. смыть с себя этот день. но спорить с ним... не сейчас.

— ладно... — коротко кивнула она.

мысли тут же начали выстраивать простую, логичную картину: её — в гостевую, остальных — как-нибудь распределят. ничего сложного. но...

— э! нет! — резко возразил Космос, подаваясь вперёд. — спать будешь с Пчёлой. без вариантов.

Василиса остановилась. медленно повернулась.

— с какой это радости?
— ты че, Белая? — он даже руками развёл, будто очевидные вещи объясняет. — вы же свидетели! а они - это как... — он замялся на секунду, но тут же нашёлся, — как ангелы-хранители брака, короче! в первую ночь должны вместе лечь!

он говорил с таким серьёзным видом, что это было почти убедительно.

— чтоб молодые жили долго и счастливо.

Василиса скептически приподняла бровь.

— Кос, тебе какая бабулька в переходе так красиво наплела?
— а вообще, Белая, Кос дело говорит. — неожиданно поддержал Валера, лениво пожав плечами. — ты ж не хочешь, чтоб у Саньки с Олькой всё наперекосяк пошло? потом ещё винить себя будешь..

она даже не сразу нашлась, что ответить.

— Фил, ты тоже туда же?
— а че? — тот усмехнулся. — примета есть примета. ночь, конечно, вышла... так себе. но хоть тут не косячьте.

смешки. лёгкие. неуместные. и только один человек молчал. Пчёлкин, сволочь такая, не возражал и не ухмылялся даже! он сидел чуть в стороне, будто всё это его вообще не касалось. пальцы сжаты. костяшки побелели. челюсть напряжена. он то и дело проводил языком по разбитой губе — машинально, почти зло. и взгляд... не здесь. где-то далеко. будто он вообще в другом месте. в другой ситуации. в другой версии этой ночи, где всё пошло иначе. его обвиняли.
прямо или косвенно — неважно. и он это слышал. и злился. но молчал. не оправдывался. не огрызался. и от этого молчания становилось только тяжелее.

— придурки. — тихо, но чётко бросила Василиса. и развернулась. ушла.

дверь спальни за её спиной закрылась почти беззвучно. она остановилась посреди комнаты, выдохнула и провела ладонью по лицу. слишком много всего.
слишком резко. Белова даже не стала разбирать, где ей лечь — просто подошла к кровати, опёрлась ладонями о край, опустила голову. и вдруг поймала себя на одной, совершенно лишней мысли: только бы он не пошёл следом. пусть останется там. с ними. в их шуме, в их разговорах, в их обвинениях. или... лучше всего — пусть вообще уедет. так было бы проще. правильнее. безопаснее.

платье уже неприятно тянуло, шуршало при каждом движении, словно напоминая: день ещё не закончился, он просто сменил декорации. она лежала поверх покрывала, не укрываясь, с открытыми глазами, но мысли всё равно начинали путаться — одна цеплялась за другую, сбивалась, терялась. шум в квартире постепенно стихал. голоса за стенами становились всё тише, редкие, приглушённые, словно растворялись в ночи. усталость накатывала тяжело, вязко. дыхание выровнялось. веки стали тяжёлыми. она почти провалилась — в это зыбкое состояние между сном и реальностью, где уже не различаешь, где заканчивается одно и начинается другое. и именно в этот момент — дверь тихо скрипнула. едва слышно. но для неё — как выстрел. сон слетел мгновенно. Василиса резко распахнула глаза и тут же приподнялась, садясь. сердце на секунду ударило сильнее — глухо, тяжело. в дверях стоял он. Пчёлкин. на секунду он задержался на пороге, будто сам не до конца решил, заходить или нет. но потом всё же шагнул внутрь и, не глядя на неё, закрыл за собой дверь.

— простите, ваше величество, диван для сна не подходит. — бросил он колко, с той самой ленивой насмешкой, за которой слишком хорошо пряталась злость. голос у него был хриплый. уставший. и раздражённый.

он на ходу стянул пиджак, почти небрежно швырнул его куда-то в сторону — тот с глухим звуком упал на стул — и, не разуваясь, рухнул на кровать, словно его просто выключили. матрас под ним едва заметно качнулся. Василиса тихо цыкнула себе под нос. едва слышно. вздохнула. но ничего не сказала. ни слова. только медленно подвинулась, отодвигаясь к самому краю кровати, будто между ними должно было остаться хоть какое-то расстояние. хоть какая-то граница. она опёрлась спиной о изголовье, накрыла ноги одеялом, подтянула их, обхватив рукой, и замерла. сидела. тихо. слишком тихо. слышно было, как он дышит. как ткань его рубашки едва шуршит при каждом вдохе. как за окном редкая машина проезжает, рассекая ночную тишину. и это молчание.. оно не было спокойным. оно было тяжёлым. натянутым. почти болезненным.

Василиса смотрела перед собой, в темноту, не поворачивая головы. но чувствовала его. алишком хорошо. каждое движение. каждое напряжение. и больше всего — то, что он тоже не спит. не может. и, возможно, даже не пытается.

Пчёлкин вдруг шевельнулся. перекатился на бок, повернувшись к ней лицом. в темноте его глаза чуть блеснули — усталые, злые, упрямые. он скользнул взглядом по тому, как она сидит — на самом краю, будто сбежать готова в любую секунду — и криво усмехнулся.

— чё, тоже думаешь, я гранату подложил?

вопрос прозвучал почти лениво. почти небрежно. но в этой небрежности было слишком много напряжения. Василиса не сразу ответила. только на секунду покосилась на него — коротко, вскользь. и снова отвела взгляд, будто не сочла нужным задерживаться.

— ну да, конечно, — тихо протянула она, с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — заняться тебе больше нечем, кроме как свадьбы взрывать. — она чуть качнула головой, будто отмахиваясь от самой идеи. — слишком громко для тебя, Пчёлкин. ты обычно потише гадишь.

Витя хмыкнул. коротко. почти беззвучно. и отвёл взгляд в потолок. слова её — колкие, как всегда — зацепили, но... не так, как могли бы. не до крови. потому что за ними он услышал главное. она не верила. не до конца. не по-настоящему. и от этого внутри — впервые за весь этот чёртов вечер — стало чуть легче. не спокойно, нет. но хотя бы не так давило. он провёл языком по разбитой губе, поморщился. пальцы сами собой сжались в кулак — привычка, когда злость некуда девать.

— охуенно, — тихо выдохнул он, без прежней злости, скорее устало. —хоть кто-то во мне террориста не видит.

пауза повисла. тяжёлая, но уже другая. не такая колючая. он повернул голову, снова посмотрел на неё.

— а то, блядь, — усмехнулся краешком губ, — ещё чуть-чуть – и я бы сам поверил.

Василиса молчала. сидела всё так же — упрямо, на краю, будто это имело какое-то значение. и это почему-то раздражало. не её. нет. а расстояние. глупое, упрямое расстояние между ними. Пчёлкин тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу. помолчал.

— я этого не делал, — сказал он вдруг, уже тише. без вызова. без привычной усмешки. просто сказал. и замолчал, будто не собирался ничего доказывать дальше. будто ей – либо достаточно, либо уже всё равно.
— знаю. — ответила она спокойно, невозмутимо даже.

он замер. не сразу даже понял, что именно услышал. алишком просто это прозвучало. слишком... ровно. Пчёлкин медленно повернул голову, вглядываясь в неё внимательнее, будто проверяя — не ослышался ли. знаю. без нажима. без надрыва. без тени сомнения. как будто речь шла о чём-то до смешного очевидном. и от этого внутри что-то неприятно дрогнуло. он усмехнулся — уже тише, без прежней колкости, почти растерянно.

— знаешь, значит...

провёл ладонью по лицу, устало, тяжело выдохнул и на секунду прикрыл глаза. легче стало. правда легче. но вместе с этим — странно. непривычно. потому что от неё он сейчас ждал чего угодно: злости, яда, упрёков, холодной насмешки... чего угодно — только не этого. Пчёлкин чуть прищурился, снова посмотрел на неё, уже внимательнее, глубже, будто пытался вычитать в её лице скрытый смысл — подвох, насмешку, ложь. но не находил. только усталость. и что-то мягкое. спрятанное. тщательно. он тихо выдохнул, провёл языком по разбитой губе и усмехнулся — почти беззлобно.

— знаешь, — негромко сказал он, переворачиваясь на спину и уставляясь в потолок, — а я ведь даже рад, что ты не веришь. а то совсем бы весело было, — добавил он уже тише.

Василиса не сразу ответила. она сидела, всё так же упрямо держась за край кровати, пальцами сжимая ткань платья, и смотрела куда-то вперёд — мимо него, мимо комнаты, мимо этого затянувшегося дня, который вдруг стал слишком длинным, слишком громким, слишком... чужим.

— мне и так весело, — негромко бросила она. без остроты. скорее устало.

Пчёлкин хмыкнул. снова провёл языком по губе. сжал челюсть.

— да вижу я, — пробормотал он.

тишина снова легла между ними. не давящая. но наполненная. слишком многим. он повернул голову в её сторону. скользнул взглядом по плечам, по локонам, растрёпанным за вечер, по губам — тёмным, чуть стёртым, живым... и вдруг поймал себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. слишком внимательно. слишком... по-прежнему.

— ты бы хоть легла нормально, — тихо сказал он, уже почти беззлобно. — а то сидишь, как чужая.

она едва заметно усмехнулась уголком губ. горько.

— а я и есть чужая, Пчёлкин.

он дёрнулся. слово задело. глубже, чем хотелось бы. но вместо привычной резкости он только отвернулся обратно к потолку.

— ну да, — глухо отозвался он. — рассказывай.

и снова тишина. только дыхание. только редкие звуки квартиры за стеной. Василиса медленно выдохнула, потом всё-таки сдвинулась чуть назад, опираясь спиной на изголовье уже не так напряжённо. но ложиться не стала. не могла. слишком близко. слишком много всего между ними. а он лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами, будто пытался уснуть... но пальцы его время от времени сжимались, выдавая — не спит. не может. между ними — полкровати. и пропасть — куда больше. пауза затянулась. и первой её всё-таки разорвала она.

— ты, кстати, зря сегодня цирк устроил, — тихо сказала Василиса, не глядя на него. — с этой девчулей.

Пчёлкин чуть приоткрыл глаза.

— какой именно? — лениво отозвался он. — у меня их сегодня было много.
— не прикидывайся, — коротко бросила она. — тебе не идёт.

он усмехнулся.

— а тебе, значит, идёт делать вид, что тебя это вообще не касается?

она повернула к нему голову. медленно.

— а должно?
— не знаю, — пожал он плечом, не глядя на неё. — ты же у нас... чужая.

секунда. тишина снова натянулась, но теперь уже тоньше. острее.

— ты сам сказал, — спокойно напомнила она.
— а ты подхватила, — так же спокойно вернул он.

Белова чуть прищурилась.

— тебе, Пчёлкин, вообще противопоказано что-то начинать. заканчивать всё равно не умеешь.

он тихо хмыкнул.

— ну да. особенно разговоры с тобой.
— а тебя кто заставляет?
— никто, — он наконец повернул к ней голову. — но ты почему-то всё ещё здесь.

Василиса выдержала его взгляд. не отвела.

— а ты почему?

Витя усмехнулся. коротко. почти беззвучно.

— видимо, тоже дурак.

и на этот раз тишина между ними уже не казалась пустой. скорее — живой.

— не тоже, а ты один дурак. — фыркнула она. — причём редкостный.

Пчёлкин тихо усмехнулся. и в этом её фырканье, в этом коротком, почти детском упрямстве вдруг мелькнуло что-то до боли знакомое. родное. то самое — «малявочкино». он даже не сразу понял, почему внутри так странно потеплело.

— а-а... вот оно как, — протянул он лениво, но уже без прежней тяжести. — то есть ты у нас резко поумнела, а я – деградировал?
— не резко, — спокойно поправила она, даже не посмотрев на него. — просто ты долго не замечал.

он тихо хмыкнул, перекатился на бок, подперев голову рукой. смотрел на неё теперь открыто. не скрываясь.

— да я, может, вообще много чего не замечал, — негромко сказал он. и в голосе его на секунду мелькнуло что-то лишнее. глубже, чем шутка.

Василиса чуть повела плечом, будто отмахиваясь от этого.

— не может, а точно, — бросила она. — у тебя с этим стабильно.
— с чем именно?
— с глазами.

он усмехнулся.

— нормальные у меня глаза.
— ага, — кивнула она, наконец скосив на него взгляд. — смотришь – и не видишь.

Витя на секунду замолчал. поймал этот её взгляд. задержался в нём. и уже не отшутился сразу.

— а ты, значит, вся такая понятная? — тихо спросил он.
— нет, — пожала плечами Белова. — я хотя бы не делаю вид, что всё под контролем.

Пчёлкин усмехнулся краем губ.

— да? а сегодня на улице это что было?

она сразу напряглась. едва заметно. но он увидел.

— это было «не твоё дело», Пчёлкин, — спокойно ответила.
— удобная формулировка, — кивнул он. — можно всё под неё списать.
— тебе особенно подойдёт, — отрезала она.

пауза. он чуть прищурился.

— ты серьёзно думаешь, что я там... — Пчёлкин запнулся, подбирая слова, — развлекался?

она коротко усмехнулась. без тени веселья.

— а что, не было?
— не было, — жёстко отрезал он.

тишина. короткая. но плотная, как натянутая струна. она смотрела на него. секунду. две. внимательно. будто пыталась не просто услышать — а разобрать, где в его словах правда, а где привычная игра.

— поздно, Пчёлкин, — тихо сказала она. — оправдываться.

он дёрнул уголком губ. нервно. почти зло.

— да я и не оправдываюсь. говорю, как есть.

Белова резко вскинула руки, почти театрально, но в этом жесте было слишком много настоящего.

— ну конечно, святой наш! — усмехнулась она едко. — прямо безгрешный, хоть икону пиши!

он нахмурился сильнее, но перебить не успел.

— а стоны эти в трубке я сама себе придумала? — продолжила, уже тише, но куда жёстче. — или, может, у меня слуховые галлюцинации?

короткий вдох.

— и «Витя занят» – тоже я сама себе сказала, да?

она усмехнулась снова. но на этот раз — с надломом. и в глазах её, несмотря на всю колкость, мелькнуло что-то слишком открытое. слишком живое. боль. та самая, которую она старательно прятала за каждым словом. Пчёлкин уставился на неё, сначала непонимающе, потом — с нарастающим раздражением.

— чё? — он даже приподнялся на локте. — какие стоны?

секунда.

— ты чё вообще несёшь?

Витя хмурился уже всерьёз. не притворно. сбито. раздражённо.

— чё ты опять выдумала??

Василиса дёрнулась, будто его слова её задели сильнее, чем она ожидала.

— выдумала? — тихо переспросила она.

и в этом тихом — было куда больше, чем в любом крике.

— да, выдумала! — жёстче бросил он, срываясь. — потому что я вообще не понимаю, о чём ты сейчас!

он провёл рукой по лицу, сжал челюсть. злость в нём поднималась быстро — но не та, что от уверенности. та, что от непонимания.

— сама тут закрутила роман с этим сказочником... — бросил он уже с ядом, будто наугад, лишь бы задеть. — бандитская королева, блять.

слова повисли в воздухе. тяжёлые. грубые. и почти сразу — лишние. Белова медленно выпрямилась. очень медленно. словно собирая себя обратно по кускам.

— аккуратнее, Пчёлкин, — тихо сказала она. и голос её стал другим. холоднее. ровнее. — ты сейчас не туда бьёшь.

он усмехнулся. но уже не так уверенно.

— да? а куда надо?

она посмотрела прямо на него. без улыбки.

— туда, где правда есть, — ответила она. — а не туда, где тебе удобнее.

Витя замолчал. на секунду. на две. смотрел на неё. внимательно. с усилием.

— я тебе говорю – не было этого, — уже тише сказал он. — не было.

и в этот раз в голосе его не было ни насмешки, ни показной злости. только раздражение. и... что-то ещё. она отвела взгляд. не сразу. с усилием.

— значит, мне послышалось, — так же тихо сказала она. чуть усмехнулась. горько. — удобно.

Витя резко выдохнул.

— да при чём тут удобно?! — почти срываясь, бросил он. — я тебе объясняю
— не надо, — перебила она. спокойно. слишком спокойно. и это остановило его сильнее, чем крик. — правда, не надо, — добавила она тише. — ты уже всё сказал.

и вот теперь тишина между ними стала другой. не натянутой. не острой. а тяжёлой. словно в ней осело всё — и недосказанное, и сказанное лишнее, и то, что оба упрямо не хотели признавать.

— нихрена я тебе не сказал, блять, ты ж мне даже шанса не даёшь договорить! — голос Пчёлкина срывался всё выше, резче, становился жёстче с каждым словом.

в этой злости было всё сразу — и злость на неё, на её упрямство, на её холодный тон... и на себя — за то, что не может пробиться, достучаться. и отдельно, глухо, под рёбрами, сидело ещё одно — её «шашни» с этим Кащеем, которые он, как ни пытался, выбросить из головы не мог. и её обвинения. которые били куда больнее, чем те, что сегодня сыпались от Саши.

— а что ты говорить хочешь, а? — она резко повернула к нему голову, впившись взглядом прямо в глаза. — ну что??

в её голосе уже не было прежней осторожной колкости. там была открытая, обжигающая злость.

— опять грамотно пыль в глаза пускать будешь? — она усмехнулась, коротко, зло. — нет, спасибо. мне и одного раза хватило с головой!

лицо её больше не держало маску. вообще. каждая эмоция — на поверхности. злость. обида. та самая, глубоко задетая, упрямая боль, которую она, кажется, сама до конца не хотела признавать. и снова злость — как защита, как единственный способ не дать этому всему вырваться наружу иначе.

Пчёлкин резко выдохнул, стиснул зубы так, что скулы заиграли.

— да какая, нахрен, пыль?! — почти сорвался он, вскидывая руку в резком, обрывающем жесте. — ты вообще себя слышишь?

он смотрел на неё уже не просто зло. в этом взгляде было что-то куда тяжелее — растерянность, смешанная с раздражением. будто он изо всех сил пытался собрать её слова в одну цельную, понятную картину — и каждый раз натыкался на пустоту.

— я тебе сейчас нормальным языком говорю, а ты... — он осёкся, провёл ладонью по волосам, резко дёрнул плечом. — ты опять упираешься, как дура!
— нет, Пчёлкин, дурак здесь ты! — мгновенно отрезала Белова, не отступая ни на шаг. — а я была дурой, когда упёрто верила в твои словечки...

она на секунду запнулась, будто споткнулась о собственные воспоминания. но не остановилась.

— в твои «люблю», «скучаю»... — голос её дрогнул, но тут же снова окреп, стал жёстче. — в эту всю красивую хрень, которую ты так ловко раздаёшь направо и налево!

он дёрнулся. не от слов даже — от того, как она это сказала. слишком искренне. слишком... по-настоящему.

— я тебе это просто так говорил, по-твоему?! — резко бросил он, делая шаг к ней. — ради прикола, да?
— а я откуда знаю?! — вспыхнула она, вскинув подбородок, будто этим жестом пыталась удержать себя от того, чтобы не дрогнуть. — может, решил меня в свою коллекцию добавить, а?

он усмехнулся. криво. жёстко.

— какую, блять, коллекцию? — снова нахмурился он, уже откровенно раздражённо. — ты сама-то слышишь, что несёшь? — слишком близко. — ты, блять, сама шашни закрутила с этим утырком, — голос его стал ниже, глуше, но от этого только опаснее. — меня слила, грамотно виноватым выставила...

он коротко усмехнулся. без радости.

— а теперь про какую-то «коллекцию» затираешь? — качнул головой. — услышь себя, малявочка.
— не называй меня так! — резко оборвала она. слишком резко. слово будто ударило. не снаружи – изнутри.

Белова сама на секунду сбилась, будто это простое, давно привычное «малявочка» вдруг оказалось сильнее всего, что он сказал до этого.

— Пчёлкин... — она усмехнулась, но усмешка вышла неровной. — какой же ты козёл всё-таки... реально.

чуть мотнула головой. отводя взгляд. будто от него — и от себя заодно.

— если б не ты... —

слова повисли. оборвались. она не договорила. не смогла. но мысль уже прозвучала — слишком ясно, даже в тишине. он это услышал. не слова. смысл. и это задело.

— если б не я – что? — тихо, но жёстко спросил он.

она молчала. секунду. две. потом только усмехнулась — коротко, упрямо.

— ничего.
— да не «ничего», — он наклонился ближе, перехватывая её взгляд. — договаривай.

она покачала головой.

— не хочу.
— боишься? — усмехнулся он, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Белова резко подняла на него глаза.

— тебя? — коротко бросила. — не льсти себе.

пауза. тяжёлая. он смотрел на неё. внимательно. слишком внимательно.

— тогда скажи, — упрямо повторил он. — если б не я – что?

Белова сжала губы. пальцы её непроизвольно стиснули ткань платья. и вот сейчас — почти сорвалось. почти.

— если б не ты... — тихо начала она. и снова замолчала. отвела взгляд. — я бы не... — едва слышно. осеклась. стиснула зубы. — не важно, — резко оборвала сама себя. — уже не важно.

он замер. на долю секунды. будто понял. и от этого внутри что-то неприятно кольнуло.

— да важно, - глухо сказал он. — очень даже.

она только усмехнулась. горько.

— поздно, Пчёлкин.

и снова это «поздно». как точка. как стена, в которую он раз за разом врезался. Витя провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул.

— да заколебала ты с этим «поздно», — пробормотал он уже тише, но с той же усталой злостью. — всё у тебя поздно... всё уже решено...

она посмотрела на него. и в этот раз - без злости.

— а ты хочешь, чтобы было не решено? — тихо спросила Белова.

Витя не ответил. сразу. потому что ответ был. но сказать его — означало признать слишком многое. и он только сжал челюсть, отводя взгляд. а между ними снова повисло это недосказанное. самое тяжёлое.

— забудь, что было, — сказала она уже тише.

тихо — но не мягко. скорее устало. будто эти слова дались ей через силу, через что-то внутри, что до последнего не хотело их произносить.

— да хрена с два я забуду! — тут же отрезал Пчёлкин, резко, почти зло. он даже не подумал. слова вырвались сами – на автомате, на упрямстве, на том самом внутреннем «нет», которое не позволяло ему отпустить ни её, ни то, что между ними было.
— Вить... — она поднялась с постели.
медленно. как будто каждое движение требовало усилия. платье тихо шелохнулось, скользнуло по коленям, по полу.

Василиса на секунду замерла, спиной к нему, будто собираясь с мыслями. и только потом обернулась.

— я бы тебе всё простила, — сказала она. тихо. спокойно. без крика. без истерики. и от этого – в разы больнее. — правда, всё.

секунда — но она растянулась, будто время само не хотело двигаться дальше. Белова смотрела на него прямо. не отводя взгляда. и в этом взгляде было слишком много — и та самая прежняя вера, почти исчезнувшая, но не до конца, и обида, въевшаяся глубоко, и усталость от того, что бороться за это всё больше нет сил.

— но не предательство... и не ложь.

слова легли между ними тяжело. как камни. без надрыва. без лишней интонации. но в них было всё. всё, что она не сказала раньше. всё, что пережила одна. всё, что внутри неё сломалось — тихо, без звука. Пчёлкин не сразу ответил. он смотрел на неё. слишком внимательно. слишком долго. как будто пытался найти в её словах хоть какую-то трещину, за которую можно зацепиться. как будто надеялся, что она сейчас отведёт взгляд, усмехнётся, скажет, что это всё — просто злость, просто слова. но она стояла. спокойно. чётко. и не отступала. и тогда до него, кажется, дошло. не сразу. не полностью. но достаточно, чтобы внутри неприятно сжалось.

— я... — он начал, но осёкся. потому что впервые за весь этот разговор
ему нечего было сказать так, чтобы это что-то изменило.

она чуть качнула головой. едва заметно. будто заранее знала, что он скажет. и что это уже ничего не даст.

— не надо, — тихо сказала она.

и в этом «не надо» было больше, чем в любых криках. не надо объяснений. не надо оправданий. не надо больше пытаться. Василиса отвернулась. просто. без лишних жестов. сделала шаг к двери. потом ещё один. Витя не двигался, будто прибитый к месту.

— Василиса... — выдохнул он, почти шёпотом.

она не обернулась. даже не замедлилась. открыла дверь. вышла. и только тихий щелчок замка поставил точку.

Пчёлкин остался один. в комнате, где ещё секунду назад было слишком тесно от слов, взглядов, эмоций — и вдруг стало пусто. глухо. он медленно провёл ладонью по лицу, опустился на край кровати, упёрся локтями в колени. выдохнул. долго. тяжело. и впервые за весь вечер ему стало по-настоящему не по себе. потому что злиться больше было не на кого. и оправдываться — тоже. а она... она ушла. не хлопнув дверью. не закричав. просто ушла. и это оказалось хуже всего. плевать на глупые приметы! если есть любовь, Саша с Олей проживут без них.

РЕБЯТА, Я ВАС ОЧЕНЬ ПРОШУ, СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ!!❤️❤️
И ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ ЭТА РАБОТА🙌🏻