Солнце встало

«Иногда судьба даёт передышку не из милости — а чтобы сильнее ударить потом.»

лето тысяча девятьсот девяноста первого года выдалось душным. не просто тёплым — изнуряющим, тягучим, почти вязким, как будто сам воздух лениво ложился на плечи, не давая дышать полной грудью. солнце стояло высоко и долго, не спешило уходить, прожигало крыши, пыльные дороги, выцветшие заборы. но здесь, за городом, в доме у Оли и её бабушки, Елизаветы Андреевны, всё ощущалось иначе. мягче. тише. живее. утро начиналось с запаха
ягод — спелых, тёплых, только что сорванных, с лёгкой кислинкой, остающейся на кончике языка. клубника, смородина, малина — всё это стояло на столе в глубоких мисках, впитывая в себя солнечный свет. во дворе цвели цветы — густо, ярко, почти нарочито пышно. их аромат смешивался с запахом нагретой земли, травы, которую давно никто не косил, и от этого всё вокруг казалось чуть диким, неухоженным… но по-своему настоящим.

окна в доме почти не закрывались. лёгкий сквозняк гулял по комнатам, осторожно перебирая белую тюль, заставляя её едва заметно колыхаться, будто дышать. он приносил с собой запахи улицы, солнца, пыли, цветов — и разносил их по дому, наполняя каждое пространство чем-то живым, летним. здесь было спокойно. и по-настоящему хорошо.

Василиса сидела у окна. иногда — вместе с Олей, смеясь со всякой ерунды. иногда — просто так. смотрела. и взгляд, не всегда осознанно, но сам собой цеплялся за дом напротив. дом Царёвых.
когда-то — обычный. теперь — пустой. мёртвый. стёкла выбиты. где-то — неаккуратно, рваными краями. где-то — ровными кругами. от пуль. чёрные, пустые проёмы окон смотрели в ответ так же молча, как и она на них. и каждый раз, когда взгляд натыкался на них — внутри что-то сжималось. тихо, но неизбежно. Белова тяжело вздыхала и отворачивалась. но это не помогало. потому что воспоминания не оставались в том доме. они шли за ней. проникали сюда. в этот свет. в этот воздух. в эту тишину. и тогда лето переставало быть просто летом. а становилось чем-то другим. чем-то, в чём слишком много тепла — и слишком много того, что лучше было бы не помнить.

Сурикова сидела рядом. тихо. почти неподвижно, если не считать лёгкого движения пальцев, перебирающих край подола лёгкого ситцевого платья. солнечный свет ложился на неё мягко, рассыпаясь по волосам, и от этого тёмные пряди вдруг начинали отливать рыжим, тёплым, почти золотистым. глаза её… да, они и правда напоминали море. не яркое, не кричащее. глубокое. спокойное снаружи — и непонятное внутри. такие глаза не сразу читаешь.
такие — запоминаешь.

Василиса смотрела на неё иногда украдкой. не долго. чтобы не поймали. но каждый раз — с каким-то тихим, почти детским восхищением. она не завидовала. нет. скорее… удивлялась. как так можно? быть одновременно:
сдержанной, правильной, воспитанной — и при этом — живой. настоящей.

Сурикова воспитывалась бабушкой.
Елизавета Андреевна держала её в строгости — не показной, не жёсткой, но той самой, старой, почти вымершей. где спина всегда прямая, шаг ровный, голос спокойный, слова — обдуманные. где ложку держат правильно. где не перебивают. где умеют молчать. и если видеть Олю со стороны — не зная её — она казалась именно такой. настоящей леди. сдержанной. чуть отстранённой. почти недосягаемой. но стоило остаться с ней наедине — и всё менялось. не резко. не кардинально, а постепенно. в голосе появлялась мягкость. в движениях — свобода. в глазах — те самые огоньки. юные. живые. тёплые. которые не задавишь никакими правилами. которые не вытравишь ни строгостью, ни воспитанием. Оля, когда ей становилось по-настоящему комфортно с человеком, много смеялась. не громко, но искренне. и тогда вся эта её «правильность» будто отступала в сторону, позволяя выглянуть той самой девушке — живой, настоящей, тёплой.

Белова ловила себя на мысли, что рядом с Олей становится легче. спокойнее. будто рядом с ней мир выравнивается. перестаёт шататься. хотя бы на время.

Белова рядом с Олей действительно становилась собой. не той, что сидела напротив Кащея, выверяя каждое слово, каждое движение, каждую интонацию. не той, что держала спину прямо не из привычки — из необходимости. не той, что привыкла чувствовать на себе взгляд — внимательный, цепкий, оценивающий. нет. здесь всё было иначе. здесь не нужно было играть. не нужно было притворяться. не нужно было быть «удобной», «правильной» или, наоборот, «колючей». не нужно казаться сильной и независимой.

с Олей она становилась той самой Василисой. девчонкой. с лёгким смехом, с живыми глазами, с тем самым упрямством, которое раньше казалось ей просто частью характера, а теперь — чем-то почти забытым.

она могла говорить, не думая. могла молчать — и это молчание не давило. могла смеяться — и не ловить себя на том, как это выглядит со стороны. и Сурикова это замечала. не сразу. постепенно. складывая какие-то детали, взгляды, интонации, обрывки слов. и не только это. было ещё что-то. едва уловимое. но настойчивое.

— слушай, ты мне иногда напоминаешь одного человека… — вдруг сказала Оля, заплетая волосы в не длинную косу.

Василиса повернула к ней голову. чуть удивлённо.

— я? — переспросила она. — какого?

Оля на секунду замялась. будто сама не была уверена, стоит ли продолжать. будто это воспоминание — не из тех, что легко вытаскиваются на свет.

— да… — она уже хотела отмахнуться, но слова всё равно вышли. — был у меня один знакомый. уголовник.
— чего? — Василиса даже усмехнулась от неожиданности, но в голосе мелькнуло настоящее удивление.

Оля кивнула в сторону окна.

— вон, смотри.

Василиса перевела взгляд. на дом Царёвых. с пустыми глазницами окон. с этими рваными следами от пуль. что-то внутри у неё снова неприятно дрогнуло.

— там жил некоторое время.

Василиса чуть нахмурилась. вгляделась внимательнее. мысль мелькнула — быстрая, почти инстинктивная. не про Сашку ли? но она ничего не сказала. только продолжила слушать.

— звонил мне, — тихо продолжала Оля, — потом провожал до консерватории… на концерте был.

она чуть усмехнулась. коротко. с какой-то досадой на саму себя.

— и вроде… немного совсем. а…

она не договорила. но и так было понятно. не отпустило. до сих пор.

— а потом… — она опустила взгляд на свои руки, аккуратно переплетая косу, — у меня каблук сломался.

пауза. маленькая, но в ней будто что-то надломилось.

— он побежал чинить.

сказано просто. но в этом «побежал» было слишком много.

— а я осталась на вокзале.

Василиса слушала. не перебивая. не шутя. даже дыхание стало тише.

— потом смотрю… — Оля подняла глаза, но уже не на Василису, а куда-то в сторону, — на доске с объявлениями его лицо. «РОЗЫСК».

слово прозвучало глухо. тяжело. будто само по себе несло в себе больше, чем просто факт.

— ну я… — она слабо усмехнулась, — вторую туфлю оставила и уехала без него.

сказано легко, почти буднично. но в голосе всё равно сквозила та самая… недосказанность. то, что не объяснишь.

— а потом… в тот же день, ночью, — она кивнула в сторону дома, — там стреляли.

тишина. настоящая. густая. даже сквозняк будто на секунду стих. Василиса смотрела на дом. дольше, чем обычно. и вдруг поймала себя на том, что внутри стало… не по себе. из-за этого совпадения. из-за чужой истории, в которой слишком многое отзывалось знакомо. слишком.

— и что с ним? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от окна.

Оля пожала плечами. чуть. почти незаметно.

— не знаю.

пауза.

— и не узнаю уже, наверное.

она сказала это спокойно. но Белова почему-то поняла — это не правда. не в смысле факта. а в смысле чувства. потому что такие люди… не забываются. даже если исчезают.

— а как звали? — всё-таки спросила Белова и не сразу повернула голову. секунда. другая. будто имя сначала должно было… дойти. осесть. и только потом – отозваться.
— Саша. — вздохнула Оля.

и в этом коротком, простом имени вдруг стало слишком много. Белова медленно перевела на неё взгляд. внутри что-то дрогнуло. резко. как будто задели за тонкую, давно натянутую струну.

— Саша?.. — переспросила она, чуть нахмурившись. голос прозвучал тише, чем она рассчитывала.

Оля кивнула. не глядя на неё.

— угу.

пальцы её продолжали заплетать косу. аккуратно. ровно. будто это было единственное, что держало её сейчас в равновесии.

— Александр… — добавила она, чуть погодя. — фамилию я, честно, не помню уже.

воздух будто стал гуще. тяжелее. и сквозняк, до этого гулявший по комнате, вдруг перестал ощущаться. она медленно перевела взгляд на Олю. внимательно. почти пристально. и в этом взгляде уже не было ни прежней лёгкости, ни той мягкости, с которой она слушала. что-то изменилось. тонко. но ощутимо.

— Белов. — тихо сказала она. пауза.
секунда. и ещё одна. — Александр Белов. мой брат.

слова прозвучали спокойно. слишком спокойно. будто не имели веса. по именно из-за этого — они ударили сильнее.

Оля замерла. руки остановились на косе. пальцы всё ещё держали пряди, но уже не двигались. она медленно подняла глаза. смотрела на Василису. долго. не моргая. будто пыталась понять  — послышалось или нет.

— что? — выдохнула она почти беззвучно.

Василиса не отвела взгляд. не улыбнулась. не смягчила. просто смотрела в ответ.

— это он, — сказала она чуть тише. — Саша. про которого ты говоришь.

тишина. густая. непривычная. даже лето за окном вдруг стало каким-то…далёким. Оля медленно отпустила косу. пряди рассыпались по плечам.

— Оль, понимаешь… — Василиса вздохнула. глубоко. словно слова эти давались ей не сразу, будто приходилось вытаскивать их изнутри, через что-то тяжёлое, давно не проговорённое.

она на секунду отвела взгляд. на подоконник. на свои руки. сжала пальцы. и только потом снова посмотрела на Олю.

— он хороший, правда. — тихо сказала она. — и не уголовник… подставили его.

сказано было спокойно. но за этой спокойностью чувствовалось слишком многое. и защита. и боль. и какая-то усталость.

Сурикова слушала. не перебивая. не споря. только взгляд её стал мягче. теплее.

— я это… чувствовала, — негромко ответила она, спустя паузу. — что он не такой.

Василиса усмехнулась. чуть. с благодарностью. будто это было важно — услышать именно это.

— просто всё так вышло… — она повела плечом. — не в ту сторону.

пауза. короткая. но наполненная. Оля медленно кивнула.

— он тогда, когда за туфлёй побежал… — она вдруг чуть улыбнулась, — даже не раздумывал.

Василиса подняла на неё взгляд.

— такой он, — тихо сказала она. — сначала делает, потом думает. джентльмен удачи, блин. — усмехнулась.

и в голосе прозвучало что-то тёплое. живое. настоящее. как будто на мгновение всё остальное — Кащей, деньги, страх, эти странные вечера —
отступило. осталось только это.

— и тебя он… не испугал? — вдруг спросила Василиса.

Оля задумалась. серьёзно. не спеша.

— нет, — честно ответила она. — не испугал. разве что.. его фоторобот неудачно составили.. — посмотрела на Белову внимательнее, чуть прищурившись. — а ты… давно его видела?

взгляд Беловой снова ушёл в окно. на дом с выбитыми стёклами.

— давно, — тихо сказала она.

и больше ничего не добавила. потому что «давно» в её случае означало слишком многое. и слишком мало одновременно.

— а где он сейчас? — тихо спросила Оля. вопрос прозвучал осторожно. будто она сама не до конца была уверена, имеет ли право его задавать.

Василиса на секунду замялась. совсем чуть-чуть. но этого было достаточно, чтобы внутри снова что-то неприятно кольнуло. она отвела взгляд.

— да он… — начала она и чуть повела плечом, будто отмахиваясь от собственных мыслей. — не в Москве, в общем. два года уже как.

сказала легко. почти небрежно. но слишком уж обобщённо. слишком аккуратно. она посмотрела на Олю. поймала её взгляд. и вдруг — будто нарочно — улыбнулась. чуть шире. легче. сбрасывая с себя этот внезапно навалившийся груз.

— а что? — приподняла бровь Василиса, уже с привычной искоркой. — запал мой братец в сердце скрипачки?

сказано было игриво. почти по-дружески дерзко. так, как раньше. как будто и не было этой тяжёлой паузы за секунду до.

Оля тут же смутилась. резко. как будто её поймали на чём-то слишком личном. она отвернулась к окну, пряча взгляд.

— да ну тебя, Васька… — пробормотала она, но в голосе уже звучала улыбка. тёплая. живая. она смотрела на небо. светлое. чистое. с едва заметными облаками, лениво плывущими куда-то вдаль. и в этом взгляде было что-то… мечтательное. тихое. как будто она сама того не замечая, возвращалась мыслями туда. на вокзал. к той встрече. к тому человеку, который появился – и исчез. слишком быстро.

Василиса наблюдала за ней. несколько секунд. молча. и вдруг снова усмехнулась. но уже мягче. без подкола.

— ну-ну… — протянула она тихо, качнув головой. и почему-то внутри стало теплее. чуть-чуть. Белова повернулась лицом к солнцу, прищурилась, а потом снова расплылась в заговорщической улыбке. — а хочешь завтра ко мне? я вам телефонный разговорчик организую!

***

уже хорошо знакомый чёрный «Крузак» скользил по вечернему городу. плавно. уверенно. как будто дорога сама под него подстраивалась. за окном — огни. размытые. текущие. смешивающиеся в одну длинную, тянущуюся линию.

Василиса сидела на заднем сиденье. спина прямая. руки спокойно лежат на коленях. слишком спокойно. на ней было чёрное платье. тонкая ткань мягко облегала фигуру, подчёркивая талию, плавно спадая вниз асимметричным краем. линия плеча открыта, и от этого весь силуэт выглядел ещё более хрупким — почти нарочито изящным. ткань ложилась складками, будто текла, а длинная, струящаяся завязка на шее добавляла образу чего-то. театрального. почти сценического. на ногах шпильки, тонкие ремешки которых мягко окружили изящные щиколотки.

каждое движение — аккуратное, выверенное. не потому что хотелось. потому что иначе нельзя. будто это и не Василиса — а её аккуратно выставили.

лёгкий запах духов держался вокруг неё — едва уловимый, холодный. как и она сама сейчас.

Кащей сидел за рулём. одной рукой держал руль, второй лениво постукивал по нему в такт какой-то только ему слышной мелодии. взгляд — вперёд. но не только. он иногда смотрел в зеркало. коротко. цепко. как будто проверял.

— что-то ты, красавишна, не в настроении, — наконец нарушил он молчание. голос с хрипотцой. спокойный. будто между прочим.

Василиса чуть повернула голову. бровь приподняла.

— с чего ты взял?

он усмехнулся краем губ.

— бровки хмуришь… губы дуешь, — протянул он лениво. — сидишь, как будто на каторгу везу.

короткий взгляд в зеркало. прямо в её глаза.

— а я ж, вроде, не палач.

Василиса тихо фыркнула. отвернулась к окну.

— да ну? — сухо отозвалась она. — а впечатление производишь.

Кащей тихо хмыкнул. одобрительно.

— остро. — он чуть качнул головой. — а всё-таки, ты ж не за «спасибо» со мной катаешься.. так что улыбайся, царевна.

Василиса медленно подняла взгляд на зеркало. и вдруг — улыбнулась. широко. ярко. слишком идеально. слишком старательно. как будто не улыбка — картинка. подержала секунду. вторую. и тут же сдулась. фыркнула. отвернулась к окну.

— доволен? — лениво бросила она.

Кащей тихо усмехнулся. почти себе под нос.

— не-а, — протянул он. — ты сейчас не улыбаешься… ты издеваешься.

короткий взгляд в зеркало. цепкий.

— а я, царевна, люблю, когда от души.

Василиса, не оборачиваясь, хмыкнула.

— тогда не туда попал. — она всё же чуть повернула голову. с прищуром. — за искренностью – это тебе не ко мне. я по прайсу.

тишина на долю секунды. и тут — он рассмеялся. глухо. хрипло. по-настоящему. будто зацепило.

— хороша… — протянул он с одобрением. качнул головой. и уже мягче:

— ой, царевна… смотри, женюсь на тебе.

полушутка. полуправда. и снова — эта его улыбка. сказочная. и от этого — неправильная.

Василиса усмехнулась. скептически. но внутри не ощущала ни намёка на веселье.

— да не дай бог.
— а ты не зарекайся, — спокойно отозвался он. — сказки, красавица, дело такое… сегодня смеёшься – завтра сама в них живёшь.

машина плавно свернула, замедлилась и остановилась у входа. вывеска ресторана мягко светилась в темноте. «Арагви». у входа уже стояли люди. мужчины. тяжёлые взгляды. сдержанные движения. женщины рядом — яркие, ухоженные, немного чужие. с надменным выражением лица, будто только по тому, как они держат бокал с шампанским, никто не вычислит в них обычных провинциалок.

недалеко от ресторана уже собрались машины. и все, как одна, чёрные иномарки. авторитетов. а вот у братвы — отечественные. Кащей заглушил двигатель. на секунду стало тихо. слишком. он повернул голову. посмотрел на Василису. прямо. внимательно.

— пойдём, красавишна, — негромко сказал он, — не будем публику томить.

и улыбнулся. той самой улыбкой, от которой почему-то становилось не по себе.

на всех этих вечерах, куда Василиса ездила с января, ей было душно. не от воздуха — от людей. от взглядов. от разговоров, в которых слишком много недосказанного и слишком мало настоящего. тяжёлые столы, приглушённый свет, дорогие сигареты, звон бокалов — всё это быстро слилось в один и тот же вечер, повторяющийся раз за разом. лица менялись, костюмы — нет. слова звучали разные, смысл оставался прежним. и Василиса среди этого всего — как вставленная деталь. красивая. уместная.

но не идти она не могла. не потому что боялась. потому что… уже втянулась. слишком незаметно это произошло. сначала — просто вечер. потом — деньги. потом — ещё один. а потом вдруг оказалось, что это уже не «один раз», а что-то вроде привычки. контракта. негласного. заключённого где-то между его спокойным «мои люди заедут» и её молчаливым согласием. он платил. она — приходила. и становилась его. не в том смысле, в котором это обычно понимают. нет. гораздо тоньше. гораздо… страннее. сокровищем. он сам так и называл. иногда вслух. иногда — просто взглядом. и в этих взглядах было что-то такое, от чего внутри у неё… сжималось. и одновременно — тянуло.

Белова, если честно, до конца не понимала, зачем ему это. зачем ему она. среди всех этих женщин — ярких, уверенных, знающих, как себя подать. она ведь не играла по правилам. не улыбалась, когда надо. не льстила. не подстраивалась. но, может, именно это его и цепляло. а может — что-то совсем другое. она не спрашивала. не хотела. потому что тогда пришлось бы услышать ответ. а ей… пока было удобнее не знать.
положение её было, как ни крути, удобным. Кащей денег не жалел. совсем. будто это вообще не имело для него значения. серьги. браслеты. платья. флаконы с иностранными духами, от которых кружилась голова. сумки, на которые раньше она бы только с восторгом посмотрела — и прошла мимо. а теперь — держала в руках. примеряла. привыкала. и радовалась.
да, радовалась. как ни крути. потому что какая девушка не обрадуется новой красивой вещице? вот и Василиса радовалась. сначала — осторожно. потом — смелее. а потом перестала себя за это упрекать.

но дело было не только в вещах. совсем не только. потому что сугубо деловыми их отношения так и не остались. Кащей не ограничивался этим. иногда — без повода. без вечера. без «надо». просто появлялся. с цветами. с теми самыми — алыми розами. банальными. до невозможности. такими, какие дарят всем. но почему-то именно от него — они казались другими. может, потому что он не пытался ими впечатлить. не делал из этого жест. просто приносил. как будто это было естественно. и Василиса принимала. сначала — сдержанно. потом — мягче. а потом… ей стало нравиться. очень. не сами розы. не их запах. а то, как он на неё смотрел, когда протягивал их. как будто действительно видел в ней что-то ценное. редкое. своё. и вот это ощущение — оно оказалось куда опаснее, чем деньги. куда сильнее. потому что Василиса вдруг поймала себя на том, что ей нравится. нравится сидеть рядом с ним. нравится, когда он называет её «царевной». нравится быть той, на кого он смотрит чуть дольше, чем на остальных. словно выделяет. неизменно выбирает. и в этом выборе — она становилась особенной. хотя разум где-то тихо напоминал: это игра. это сделка. это не просто так.

но это «просто так» — он иногда всё-таки давал. взглядом. словом. этим своим странным, почти сказочным вниманием. и Василиса позволяла себе в это верить. хотя бы немного.

может, она и правда была глупа. по-юношески. по-настоящему. та самая глупость, которая не кажется ошибкой в моменте — только потом, спустя годы, отзывается чем-то тяжёлым, почти стыдным. может, пройдёт время, и она будет смотреть на все эти серьги, браслеты, платья — не с радостью. с отвращением. с тем самым холодным «зачем». может, она будет вспоминать его голос — и морщиться. его «царевна» — и вздрагивать. может. а может — и нет. потому что сейчас… сейчас это было не так. и, если честно, Василисе уже становилось всё равно. слишком много было в этом «сейчас», чтобы думать о каком-то далёком «потом».

она улыбалась. не натянуто. не из вежливости. а по-настоящему. иногда ловила себя на этом — и даже не пыталась остановиться. и самое странное — она начала замечать, как меняется. тонко. почти незаметно. сначала — в мелочах. взгляд дольше задерживается. улыбка становится не такой простой. слова — острее. точнее. а потом — глубже.

Белова начала чувствовать себя иначе. не просто девушкой среди людей. а… фигурой. человеком, на которого смотрят. которого замечают. которого учитывают. и во всём этом был он. Кащей. не навязчиво. не прямо. но будто бы направлял, лепил. очень аккуратно. без грубой силы. без давления, которое можно было бы сразу оттолкнуть. он не ломал. он… добавлял. подталкивал. смотрел — и ждал, как она сама сделает шаг. и Василиса делала. сначала — из упрямства. потом — из интереса. а потом ей это стало нравиться. это ощущение. будто она становится кем-то большим. более собранной. более холодной. более… хищной. словно в ней просыпалось что-то новое. и это «новое» не пугало. наоборот. притягивало. как будто она примеряла на себя другую жизнь. другую роль. и вдруг понимала —
что ей в ней удобно. что она может быть такой. и оставаться собой. одновременно. это не было подменой. скорее — расширением. будто в ней всегда это было. просто раньше не было повода. а теперь появился. царевна. он так её называл. сначала — с усмешкой. потом — как факт. и Василиса ловила себя на том, что начинает верить. не в него. в это слово. в это ощущение. в эту версию себя. которая уже не просто девчонка с лёгким смехом и упрямым характером. а кто-то… чуть выше. чуть опаснее. чуть сильнее. и, может быть, когда-нибудь она за это заплатит. может быть, пожалеет. а может — будет вспоминать с той самой странной теплотой, которая остаётся от всего запретного, опасного и слишком притягательного. но сейчас — ей было хорошо. и этого оказалось достаточно.

осень подкралась незаметно. слишком быстро. после душного, тягучего лета — почти обидно быстро. сначала просто стало иначе. солнце — то же, но уже не греет так, как раньше. свет есть — тепла нет. ветер стал жёстче. резче. уже не играет — задевает. тучи начали появляться чаще, и небо всё реже было тем самым — высоким, чистым, бесконечным. и листья желтели. тихо. будто для того, чтобы никто не заметил, как зелёное стало уходить.

вечер в ресторане был шумным. густым. пьянящим. слишком много голосов. слишком много смеха. слишком много всего. и среди этого — Василиса. снова рядом с ним. новое платье. новая сумка. тяжёлые серьги, чуть тянущие уши. и на шее — украшение. дорогое. броское. сверкающее в мягком свете ламп так ярко, что притягивало взгляд. настолько, что она сама иногда забывала — что под ним, чуть глубже, почти спрятанная, всё ещё лежит та самая тонкая цепочка с крыльями. старая. лёгкая. настоящая. она не снимала её. просто… перестала о ней думать. будто та жизнь осталась где-то далеко. и не с ней.

Кащей сидел рядом. чуть развалившись в кресле. хмельной. но не потерянный. в нём опьянение выглядело иначе — не слабостью, а скорее расслабленностью. глаза блестели. живее обычного. улыбка чаще появлялась. рука его, тёплая, тяжёлая, привычно лежала у неё на спине. как будто это было само собой разумеющимся. как будто иначе уже и быть не могло. иногда он чуть сдвигал пальцы. лениво. почти невзначай. но каждый раз — она это ощущала. Кащей снова говорил. с кем-то. о чём-то. но неизменно — о ней. не напрямую. не грубо. а так… между делом. вставляя её в разговор. как дорогую деталь. как что-то, чем можно — и нужно — гордиться. и в этих его словах, в этих взглядах, которые он время от времени бросал на неё, было что-то тихо восхищённое. почти собственническое. но не тяжёлое.
пока ещё — нет. он улыбался. чуть. краем губ. и смотрел на неё дольше, чем на остальных. как будто возвращался взглядом. проверял. здесь ли. рядом ли. его ли. и Василиса сидела рядом. спокойно. уверенно. уже не с той скованностью, что была раньше. она слушала. иногда вставляла пару слов. иногда просто молчала. и на его реплики — нет-нет, да улыбалась. легко. почти лениво. но искренне. потому что это было приятно. странно приятно. не сами слова. не комплименты. а это ощущение — быть выбранной. замеченной. поставленной рядом. как будто она действительно — не просто гостья в этом шуме. а часть его. часть этой картины. и, может быть, даже — её центр. и где-то глубоко, очень глубоко, почти незаметно, шевельнулось что-то тихое. слабое. почти забытое. напоминание. о другой жизни. о другой себе. о той тонкой цепочке с крыльями, которая всё ещё лежала у неё на шее. но Василиса только чуть повела плечом. словно стряхнула это ощущение. и снова улыбнулась. потому что здесь, сейчас, в этом шуме, свете и чужих голосах, ей было хорошо.

постепенно шум отступил. не сразу. сначала разговоры вокруг стали глуше. смех — дальше. лица — размытее. кто-то ушёл курить, кто-то — к другому столу, кто-то просто растворился в этом вечере, как это обычно и происходило. и вдруг оказалось — они остались вдвоём.
почти. их столик стоял чуть в стороне. чуть в тени. словно специально. чтобы можно было говорить тише. и слышать — лучше.

Кащей откинулся на спинку стула. повернул голову к Василисе. смотрел. не спеша. как будто у него теперь было время. только на неё.

— ну что, царевна… — протянул он негромко, покручивая бокал в пальцах. — не заскучала ещё в моём царстве?

лёгкая тень улыбки скользнула по накрашенным губам Беловой.

— смотря какое царство, — ответила она, наклоняя голову. — иногда у тебя тут больше похоже на… кабак с претензией.

он хмыкнул. без раздражения. раоборот — с каким-то тихим одобрением.

— смело, — кивнул он. — не каждая так скажет.
— а я не каждая, — спокойно отозвалась она. и сама чуть улыбнулась. не дерзко.
скорее… уверенно.

он посмотрел внимательнее. чуть прищурился. и в этом взгляде было то самое — узнавание. как будто он видел, как она меняется. и ему это нравилось.

— это я уже понял, — тихо сказал он.

пауза. короткая. он сделал глоток. не отрывая от неё взгляда.

— раньше ты всё больше шипела, — продолжил он лениво. — как кошка дикая. а сейчас… — он чуть склонил голову. оценивающе. — приручилась, что ли?

Василиса тихо фыркнула. но без злости.

— ага, щас! размечтался, — протянула она. — я просто поняла, что кусаться не всегда выгодно.

Кащей рассмеялся. тихо. с хрипотцой.

— умнеешь, царевна.
— жизнь учит, — пожала плечами она.

и на секунду между ними повисла тишина. не неловкая. спокойная. плотная. как будто оба понимали — о чём на самом деле речь. он чуть подался вперёд. локтем опёрся на стол.

— а скажи-ка мне… — начал он, уже тише, — нравится тебе эта игра?

Василиса посмотрела на него. прямо. не сразу ответила. пальцы её коснулись бокала. провели по краю.

— какая именно? — уточнила она.

он усмехнулся.

— ну как же… — протянул мягко. — ты – царевна. я – тот самый негодяй из сказки. вокруг – пир, люди, золото… всё как положено.

пауза.

— и ты рядом.

он не улыбался. просто смотрел. ждал.

Василиса выдержала этот взгляд. долго. а потом… чуть улыбнулась.

— а ты уверен, что негодяй? — тихо спросила она.

Кащей на секунду замер. и уголок его губ медленно поднялся.

— а ты уверена, что нет?

она усмехнулась. опустила взгляд.

— мне пока выгодно считать, что нет.

он кивнул. будто принял этот ответ.

— честно, — сказал он.

и в голосе прозвучало одобрение. настоящее. пауза снова легла между ними. но уже другая. теплее. он вдруг протянул руку. коснулся её пальцев. легко. без нажима. как будто проверял — отдёрнет или нет. она не отдёрнула. только чуть повернула руку. позволила. и это было важнее любых слов.

Кащей посмотрел на это. на их руки. и вдруг тихо усмехнулся.

— смотри, царевна… — проговорил он, почти шёпотом. — я ведь правда не прочь тебя в невесты взять.

сказано было спокойно. без пафоса. почти буднично. но от этого — сильнее.

Василиса подняла на него взгляд. бровь чуть приподнялась.

— ого, — протянула она. — это ты сейчас предложение сделал?

он хмыкнул.

— пока только намёк.
— а если я откажусь? — спокойно спросила она.

он чуть наклонился ближе. взгляд стал мягче. но глубже.

— а ты попробуй, — тихо сказал он.

и в голосе не было угрозы. но было что-то такое, от чего внутри у неё чуть сжалось. и одновременно — не захотелось отодвигаться.

Василиса усмехнулась. но уже не так уверенно, как раньше.

— ты сам говорил… сказки разные бывают.
— бывают, — кивнул он. — только в некоторых, царевна… невесту не всегда спрашивают, хочет она или нет.

он улыбнулся. той самой улыбкой. мягкой. сказочной. и от этого — ещё более неправильной. а Василиса вдруг поймала себя на том, что не отводит взгляд. и даже чуть улыбается в ответ. но ладошки её ещё помнят другие прикосновения — более трепетнве. более важные. и, как бы она сама того не  отрицала, любимые.

после того вечера что-то едва заметно сдвинулось. не резко. не в один день. но сдвинулось.

Кащей стал появляться чаще. и не только тогда, когда «надо». не только перед очередной встречей, где её нужно было посадить рядом, представить, показать. теперь он звал её просто так. без повода. без причины.

— поедем, царевна, — говорил он, будто это само собой разумеется. — скучно мне одному пировать.

и она ехала. сначала — с привычной осторожностью. потом — всё легче. рестораны сменяли друг друга. те же приглушённые огни. те же скатерти. но теперь — столик на двоих. всегда. без лишних глаз. без тяжёлых разговоров вокруг. он приходил с цветами. уже не только с розами. хотя алые всё равно оставались. как будто он сам не хотел от них отказываться. но теперь к ним добавлялись другие — более лёгкие, более живые, менее «обязательные». и Василиса принимала их. уже не думая, зачем. просто потому что ждала.

вино в бокалах. тёмное. густое. он наливал сам. медленно. словно растягивая момент. говорил. иногда — много. иногда — почти ничего. но даже в молчании с ним уже не было той тяжести, что раньше. она привыкла. или позволила себе привыкнуть. к его голосу. к этим странным оборотам. к его «царевна». к его взгляду. к тому, как он смотрит — будто не просто видит, а запоминает.

и однажды — как-то совсем незаметно — он взял её за руку. просто. в середине разговора. без предупреждения. его ладонь была тёплой. шершавой. чуть грубой. совсем не такой, как её. пальцы — уверенные. спокойные. он не сжимал. не тянул. просто… держал. поглаживал большим пальцем её пальцы. медленно. лениво. как будто это было естественно. как будто так и должно быть. и Василиса не отдёрнула. даже не дёрнулась. только на секунду замерла и позволила. и с этого момента — что-то стало иначе. это перестало быть игрой. или, по крайней мере, перестало ощущаться как только игра. потому что в этих жестах не было расчёта. или он был — но слишком глубоко спрятан, чтобы его сразу увидеть.

Кащей даже выходил гулять. без машин. без охраны рядом. просто — идти. по улице. по парку. по набережной. осень уже окончательно вступила в свои права. листья шуршали под ногами. воздух стал холоднее. чище. острее. и в этом холоде — было что-то бодрящее. он шёл рядом. иногда — чуть впереди. иногда — почти вплотную. руки в карманах. или снова — в её руке. он говорил. рассказывал какие-то истории. полуправду. полусказки. иногда даже рифмовал слова, как будто не мог иначе. и Василиса слушала. сначала — с привычной усмешкой. потом — внимательнее. а потом ловила себя на том, что ждёт этих разговоров. этих прогулок. жтих вечеров. потому что рядом с ним она становилась другой. и в то же время — оставалась собой. и это сочетание затягивало сильнее, чем любые украшения, чем любые деньги,
чем любые слова.

их встречи больше не были только «по делу». они стали частью жизни. регулярной. привычной. и от этого — куда более опасной. но Василиса об этом не думала. или старалась не думать. потому что сейчас всё это казалось слишком правильным, чтобы задавать лишние вопросы.

***

— ой, Василич, добегаешься ты к своему бессмертному. — вдруг сказал Андрей, затягиваясь и щурясь от дыма. сказал вроде бы легко. как обычно. с этой своей ленивой, полупьяной интонацией, в которой всегда сложно было понять – шутит он или говорит серьёзно.

Василиса усмехнулась. чуть повела плечом, стряхивая с него невидимую пылинку.

— не начинай, — отмахнулась она, выдыхая дым в сторону.

Андрей хмыкнул. посмотрел на неё внимательнее. дольше обычного.

— да я не начинаю, — протянул он. — я заканчиваю. ты уже, по-моему, в процессе.

Василиса закатила глаза.

— Маслов, не беси.
— а я и не бешу, — он пожал плечами. — я наблюдаю. — он снова затянулся. выдохнул. — ты изменилась, Белова.

сказал уже тише. без привычной дурашливости. и это почему-то зацепило сильнее, чем если бы он продолжал шутить. Василиса чуть нахмурилась. отвела взгляд.

— в смысле?
— в прямом, — он кивнул. — раньше ты бы этого… — он неопределённо махнул рукой, — послала бы. далеко и надолго. и ещё бы добавила.

она усмехнулась. но как-то… не до конца.

— ну, может, я поумнела.

Андрей хмыкнул.

— или наоборот.

тишина. короткая. но плотная. Василиса затянулась. чуть сильнее, чем нужно.

— слушай, тебе-то что? — наконец сказала она, глядя на него в упор. — я же не с тобой туда хожу.
— да мне-то ничего, — спокойно ответил он. — просто… не люблю, когда ты вляпываешься.
— я не вляпываюсь, — резко отозвалась она.

он посмотрел на неё. прищурился.

— конечно. — и снова эта его интонация. без давления. но с каким-то упрямым недоверием. — он тебе нравится? — вдруг спросил Андрей.

прямо. без обходных путей. Василиса замерла на секунду. совсем коротко. и тут же усмехнулась.

— ты сейчас серьёзно?
— более чем.

она отвела взгляд. посмотрела куда-то вперёд. на редких прохожих. на мокрый асфальт. на опавшие листья.

— нет, не нравится. — даже сморщилась невольно. — он… удобный, — чуть погодя, наконец сказала она. — с ним спокойно.

Андрей тихо прыснул.

— спокойно? с этим?
— да, — упрямо кивнула она. — он не трогает меня. не лезет. не давит. просто… рядом.

Андрей смотрел на неё. долго. потом покачал головой.

— Василиса…

он хотел что-то сказать, но не сказал. только снова затянулся. и выдохнул дым в сторону.

— я, не поверишь, чёт очкую за тебя. — он усмехнулся своим словам, но в этой усмешке не было привычной лёгкости. слишком честно прозвучало.
— почему? — Василиса даже чуть удивлённо усмехнулась, повернув к нему голову.

Андрей пожал плечами. как будто сам до конца не мог объяснить.

— да не знаю… — протянул он, глядя куда-то вперёд. — этот твой сказочник… говоришь, не такой уж и плохой. а я вот видел вас вместе.

Он снова затянулся. медленно. будто собираясь с мыслями.

— глаза его видел, — добавил тише. — что-то в них, Василич… прячется всё равно.

Василиса хмыкнула. сначала — почти автоматически.

— у всех что-то прячется, — отозвалась она, откидываясь на спинку скамейки. — у тебя, у меня, у любого.
— не-а, — покачал головой Андрей. — не так. — он повернулся к ней. смотрел уже прямо. — у него это… глубже. как будто он наперёд знает, чем всё закончится. и ему нормально.

слова прозвучали странно. даже для него самого. он усмехнулся. неловко.

— звучит, как бред, да?

Василиса чуть прищурилась. посмотрела на него внимательнее. но ответила всё равно легко:

— звучит, как будто ты пересмотрел киношек.

Андрей фыркнул.

— может и так. — он снова отвёл взгляд — просто будь аккуратней, а? — добавил уже почти вполголоса. без давления. без нравоучений. просто… сказал.

Василиса вздохнула. лёгко. с показной усталостью.

— Андрюх, я не маленькая.
— я знаю, — кивнул он. — вот это и пугает.

она усмехнулась. криво.

— логика железная.

он пожал плечами.

— какая есть.

они замолчали. сидели рядом, курили, смотрели на прохожих. и вроде всё было как обычно. только где-то внутри, совсем на дне, слова Андрея всё-таки остались.
тихо. незаметно. но… остались.

***

учебный день тянулся странно. то медленно, будто нарочно. то вдруг — резко обрывался. пары сменяли друг друга, лица — тоже, а мысли всё равно возвращались к одному и тому же. к его голосу. к его взгляду. к словам Андрея. Кащей. сказочник. и что-то в нём…

Василиса резко захлопнула тетрадь. как будто вместе с этим могла закрыть и всё остальное. не получилось.

когда она вышла из института, воздух сразу ударил в лицо. осенний. прохладный. свежий. такой, что хочется вдохнуть глубже.

модный чёрный тренч плотно лёг по плечам. ткань чуть зашуршала при движении. каблук — твёрдый, невысокий — чётко отбивал ритм по плитке. ровно. уверенно. как будто под него подстраивался весь шаг.

люди шли мимо. кто-то спешил. кто-то — наоборот, лениво тянулся. листья под ногами шуршали. сухо. осенне. Белова на ходу раскрыла сумку. достала пачку «Самца». ловко вытащила сигарету. зажала между губ. щёлкнула зажигалкой. огонёк вспыхнул на секунду. осветил лицо. и тут же погас. она затянулась. медленно. глубоко. выдохнула дым в сторону. и наконец расслабилась.

— девушка, а, девушка! можно с вами познакомиться? — раздался сзади насмешливый мужской голос.

Василиса фыркнула. даже не оборачиваясь до конца.

— я не знако… — начала она, лениво поворачивая голову через плечо. и замерла. слова застряли где-то на полпути. взгляд – вцепился.

— Сашка!

имя сорвалось само. резко. почти с выдохом. перед ней стоял он. чуть повзрослевший. чуть жёстче в чертах. но всё тот же. до боли знакомый. до невозможности родной.

сигарета, так и не скуренная до половины, выскользнула из пальцев и отлетела куда-то в сторону. в следующую секунду Василиса уже не шла — бежала. легко. быстро. как будто не было этих двух лет. как будто ничего не изменилось. и вот — его руки. тёплые. сильные. такие знакомые. обхватили её. подняли. оторвали от земли. он закружил её, и Василиса только рассмеялась — звонко, почти по-детски, уткнувшись ему в плечо. и в этот момент всё вокруг действительно вернуло краски. как будто до этого мир был приглушённым. серым. чужим. а сейчас — кто-то резко выкрутил свет. и стало видно всё. ярко. живо. настояще.

она обнимала его крепко. сильно. будто боялась отпустить. будто если отпустит — он снова исчезнет. его губы коснулись её лба. потом макушки. и от этого внутри что-то болезненно сжалось — и тут же теплом отпустило. слишком долгожданным. слишком родным.

Белов чуть отстранился, но рук не убрал. держал сестру, смотрел. с той самой улыбкой.

— ну как ты, ласточка моя? — мягко спросил он. — смотрю, цветёшь и пахнешь!

Василиса улыбалась. так, как не улыбалась давно. не играя. не подбирая выражение. просто — от счастья.

— ты приехал – и вправду расцвела, — выдохнула она, не сводя с него глаз. — почему не сказал ничего, жучара? — прищурилась, но в этом прищуре не было ни капли злости. только радость. чистая.
— а он сюрпризом хотел, Белая! — раздался сбоку знакомый голос.

Василиса резко обернулась.

— Валера!

он стоял у машины, опираясь на дверь, но уже шагнул к ней, раскидывая руки. и она — не раздумывая — шагнула навстречу. обняла. крепко. смеясь.

— да вы что, из-под земли что-ли повырастали, а? — выдохнула она, не отпуская.

Валера только хмыкнул. тоже обнял.
тепло. по-своему. и в этом объятии было столько всего — дружбы, прошлого, чего-то надёжного, что Василиса на секунду просто закрыла глаза. запомнить. поймать этот момент. чтобы не потерялся.

она отстранилась. сделала шаг назад. смотрела то на одного, то на другого. жадно. будто боялась, что сейчас исчезнут. и отмечала — всё. каждую мелочь. они изменились, конечно. повзрослели. черты стали совсем мужскими, без намёка на юношеские. взгляды — глубже. в них появилось что-то… чего раньше не было. опыт. тяжесть. жизнь. но при этом — они всё равно оставались теми же. её. своими.

— ой, ну… — она усмехнулась, качнув головой. — возмужали, черти!

и снова улыбнулась. широко. светло. так, что в этой улыбке не было ни капли той холодной сдержанности, к которой она уже привыкла. только она. настоящая. та самая, которая была до всего этого.

— а сама-то? ну невеста! — усмехнулся Филатов.

Василиса закатила глаза, но уголки губ всё равно поползли вверх.

— вы давно приехали?
— часа два назад, — пожал плечами Саша.

и в этот момент — совсем тихо, почти незаметно — внутри что-то кольнуло. мысль. непрошенная. а он? он тоже приехал? вопрос мелькнул — и отозвался странной тяжестью где-то под рёбрами. нелогичной. непонятной. но ощутимой. Василиса чуть повела плечом, будто стряхивая её. не сейчас.

— а где Космос? — спросила она, переводя взгляд на машину.

чёрный. почти глянцевый. шестисотый «мерседес». чужой. дорогой.

— наше космическое чудище на родину ехать отказался, — отмахнулся Филатов. — но к свадьбе Белого примчится, а там и останется.
— к свадьбе?? — Василиса резко обернулась к Саше.

глаза — широко. настолько, что в них сразу загорелось.

— к свадьбе, ласточка, — улыбнулся он.

и на секунду — взгляд его ушёл куда-то в сторону. мягко. тепло. будто он уже видел это. представлял.

— с Олей?? — почти вспыхнула Василиса, и голос её сорвался в радость.

Саша усмехнулся. кивнул. и этого оказалось достаточно.

— есть! — выдохнула она, подпрыгнув на месте, и снова повисла у него на шее. — поздравляю, Сашка!

она смеялась. легко. звонко. как давно не смеялась.

— спасибо, родная, — улыбнулся он, обнимая её в ответ.

и в этом «родная» было столько
всего —  что у неё на секунду даже защемило внутри. но уже по-другому. тепло.

— ну чё, к мамуле едем или нет? — добавил он, отстраняясь.
— а ты чё, ещё не заехал? — прищурилась Василиса.
— мы ж тебя ждали, студентка! — усмехнулся он.

она фыркнула.

— ой, ну конечно, без меня никак.

улыбнулась и снова посмотрела на них. на Сашу. на Валеру. на машину. на осенний воздух вокруг. и вдруг поймала себя на том, что внутри стало… спокойно. по-настоящему. как будто кто-то вернул ей часть её самой, которую она даже не замечала, что потеряла.

— а вы где тачку такую упёрли, коммерсанты? — усмехнулась Василиса, устраиваясь на заднем сиденье.

дверь мягко захлопнулась.
в салоне — запах новой кожи. дорогой. чистый.

Саша переглянулся с Валерой. и усмехнулся.

— нашли, — лениво протянул он, заводя двигатель. — стояла, скучала… без хозяина.

Филатов тихо хмыкнул.

— подобрали, приютили, — добавил он, оборачиваясь к Василисе. — жалко же, такая красота – и без нас.

Василиса фыркнула.

— ага, верю.

Саша бросил взгляд в зеркало.

— да ладно тебе, Васька, — усмехнулся он. — всё честно. почти.
— почти? — приподняла бровь она.

Филатов пожал плечами.

— ну а как без этого, — лениво протянул. — жизнь скучная будет.

Саша коротко рассмеялся.

— не переживай, — добавил он, уже мягче. — тебя покатаем – потом вернём.
— кого? меня или машину? — тут же съязвила Василиса.

Филатов прыснул.

— как пойдёт, — бросил он.

и в машине на секунду стало легко. слишком легко. по-домашнему. как будто этих двух лет и не было вовсе.

Мерседес скользил по знакомым улицам, будто ничего и не изменилось. город жил своей жизнью. люди спешили, смеялись, курили на ходу, не оглядываясь назад. и только время, незаметное
и упрямое, делало своё дело. меняло всё — лица, взгляды, судьбы. и возвращало прошлое ровно в тот момент, когда оно уже переставало быть безопасным.

РЕБЯТА,СТАВЬТЕ ЗВЁЗДОЧКИ, ПОЖАЛУЙСТА!!!❤️❤️❤️
а также, пишите комментарии, если есть ошибки!!