Глава №10.
— Так непривычно на такси, — касаясь моего уха губами, прошептала девушка. Она боялась отвлечь водителя, хотя тот, похоже, и так следил за всем на свете, кроме дороги.
— И мне, — сказала я так тихо, что Билли меня и не услышала. Она вернулась в прежнюю позу и отвернула голову к окну.
За окном ночь медленно растворялась в мягком рассвете, но улицы уже были полны людей. Мой взгляд сам собой скользнул с мелькающих силуэтов на профиль девушки. Она, должно быть, почувствовала это — повернулась и чуть нахмурилась.
— Что-то не так?
Она выглядела чуть обеспокоено. Её рука легла на моё колено в успокаивающем жесте, что заставило меня натянуто улыбнуться.
— Всё будет хорошо, Эми, — продолжает девушка, не услышав от меня ответа на предыдущий вопрос.
— Потом же к отцу, — пробормотала я, и водитель на мгновение поймал мой взгляд в зеркале. Я быстро отвела глаза, — Потом обсудим.
Девушка ответила на просьбу легким похлопыванием по моему колену, а после – сжатием. В этом молчаливом жесте было столько немого беспокойства, что стало одновременно и больно, и невыносимо тепло.
Вскоре мы вылезли из машины, которая остановилась на указанном адресе. Это было высокое и довольно солидное здание, по крайней мере, для этого города.
— Она внутри? — подхватив меня под локоть, спросила Билли.
— На девятом этаже, — кивнула я, и мы заходим внутрь.
Мы зашли в просторный лифт, который ни капли был не похож на тот, что был в моём доме, где я жила с отцом – дерганый, мрачный и всегда грязный.
— Может он будет трезв, — напомнила мне тему о отце девушка, спрятав руки в карманы брюк, — Если что – полицию вызовем.
Я стиснула зубы и отвернула голову к зеркалу, нервно проводя рукой по своим каштановым прядям. Разве Билли не понимает? Мне страшно в принципе. Трезвый он или нет – неважно.
— Всё будет хорошо, — пытаясь снять маску стресса с моего лица, прошептала она мне на ухо.
Я прикрыла глаза на долю секунды и сдержанно выдохнула, пытаясь прогнать из головы мысли об отце. Сейчас я должна встретиться с матерью, а потом уже все остальное.
Короткий звук, сообщающий о том, что мы приехали на нужный этаж, вывел меня из тумана. Я открыла глаза и последовала за Билли, которая бережно взяла мою чуть вспотевшую от стресса руку в свою прохладную.
Мы прошли по короткому коридору и остановились у чёрной двери, на которой была белая табличка с аккуратной надписью «Миа Пауэлл». Я переглянулась с Билли.
— Мне остаться тут? — на её вопрос я коротко кивнула, — Буду на креслах вон там, — Билли махнула рукой в другой коридор, который заканчивался комнатой с большим окном, креслами и столиком с кофемашиной.
— Хорошо, — прошептала я и быстро поцеловала девушку в щеку.
Билли до последнего держала мою руку, прежде чем уйти по коридору. Я снова вернула взгляд на табличку. Миа Пауэлл... Глубокий вдох, грудью, до самого предела, будто перед прыжком в воду. И медленный, прерывистый выдох – попытка изгнать ком, вставший в горле.
Мы с матерью были очень близки. В детстве она для меня была не просто родителем, а подругой, щитом, который пытался оградить меня от отцовских вспышек. И всё же. Это «всё же» жгло меня годами. Я так и не смогла простить ей этого тихого предательства – того, что она в итоге ушла, оставив меня наедине с чудовищем.
До сих пор, даже в таком возрасте, на меня с головой накатывают воспоминания о жизни с отцом, которые бросают меня в холодный пот, не давая забыть всего этого ужаса.
Сердце колотится где-то в горле. Резко вытираю ладонь о грубую ткань штанины и вцепляюсь в холодную дверную ручку. Вхожу.
Взгляд, скользнув по комнате, на секунду зацепился за интерьер. Строго, бездушно: стол, кресло, безликий диван, шкаф. Вся эта комната была в чёрно-белых тонах, как выцветшая фотография.
— Эмили? — до боли знакомый голос окликнул меня. Мои глаза наконец нашли её, — Доченька...
Женщина, старательно выглядящая на лет 30 (хотя, безусловно, ей было больше), поднялась с кресла. Плавно, почти бесшумно обходя массивный черный стол, она начала сокращать расстояние между нами.
А я... я просто стояла. Словно вросла в этот безвкусный белый пол. Горло будто сжалось в тугой узел. Ни слова. Ни звука. Только это нарастающее бешенство собственного сердца в ушах.
— Иди сюда, — её голос обволакивает – теплый, медленный. Словно и не было этих лет.
Я с огромный усилием делаю шаг вперед, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ещё мгновение, и я бы рухнула на этот холодный пол. Но её рука успевает поймать меня за локоть, крепко и почти болезненно. Её прикосновение обжигает сквозь ткань.
— Тебе плохо? — она, не дожидаясь ответа, аккуратно ведет меня к стулу, стоящему напротив её стола, который я изначально не заметила.
Она усаживает меня. Я чувствую легкую дрожь в ее пальцах. Или это дрожь моя? Не могу разобрать.
— Сейчас, принесут воды, — ее голос звучит успокаивающе, а кончики пальцев, скользящие по моему плечу, – словно легкий ветерок. Она отходит к столу, берет телефон. Слышу короткий, деловой щелчок разблокировки и быстрый набор, — Да, Элиза, принеси, пожалуйста, стакан воды. Мне в кабинет.
— Прости, мам, — вырывается у меня с тяжелым, прерывистым вздохом. Я сжимаю веки, пытаясь собрать мысли в кучу, но они рассыпаются, как бисер, — Как-то я...
— Перенервничала, — она мягко заканчивает за меня фразу.
Слышу её шаги – неторопливые, уверенные. Она снова обходит стол и останавливается прямо передо мной.
— И часто у тебя такое бывает? — её голос тихий, но очень четкий. Теплая ладонь мягко поправляет прядь у моего виска, и это простое движение почти заставляет меня расплакаться.
— Ну... Бывает иногда, — слова срываются с губ вместе с судорожным выдохом, будто я пробежала сотню метров.
С трудом поднимаю взгляд, и он скользит по ее лицу — собранному, уверенному. И тут цепляется за деталь, которую ранее не заметила: в ее идеально уложенных волосах, черных, как тьма, у самых корней пробивается полоска ее настоящего, каштанового цвета. Эта едва заметная несостыковка в её безупречном облике странно успокаивает.
Она не говорит ничего. Просто убирает руку от моего виска, делает крошечный шаг вперед. Ее ладонь ложится мне на спину, между лопаток, и легким, но безошибочным движением притягивает меня к себе. Я упираюсь лбом в дорогую ткань ее пиджака, вдыхаю тонкий запах духов и кофе.
Я закрыла глаза и, позволив себе расслабиться, аккуратно обняла женщину. И не почувствовав ничего, кроме уверенности и спокойствия, прижамаюсь к ней плотнее.
В кабинет кто-то заходит, скорее всего та самая Элиза. Я слышу, как негромкие шаги приближаются к столу, а после – стук стакана об стол.
— Спасибо большое, — голос матери прозвучал тихо, но четко, как отточенный деловой инструмент. В ответ – почти неслышный щелчок закрывающейся двери.
Мне пришлось отстраниться от женщины, чтобы освежить тело прохладной водой. А она тем временем плавно опустилась в свое кожаное кресло, придвинулась к столу с привычной грацией. Легким движением спустила очки с макушки, где они держались, будто корона, на переносицу. Взгляд из-за линз стал сразу острее, прицельнее.
— Так, получается, ты теперь занимаешься музыкой? — её брови слегка приподнялись вверх, когда я кивнула, допивая воду, — Весь день тут крутят твои песни. И Билли Айлиш.
— Билли? — удивилась я, хотя это было ожидаемо. У нас с девушкой есть совместные песни.
— Да, — она провела рукой по гладкой поверхности столу и коснулась края стопки бумаг, — Я и не думала, что ты уйдешь в эту сферу, — с её рта вырвался слабый смешок, который помог мне расслабиться полностью, — Всё детство ведь рисовала.
Она на мгновение отвлеклась от меня: смочила кончик пальца легким движением языка и принялась листать документы, не поднимая взгляда.
— Это я решила так съездить в Лос-Анджелес, — с ноткой ностальгии в голосе говорю я, — Потом... Всё и началось. Познакомилась с Билли, и.. — слова спотыкаются, застревая в горле комом.
Я чувствую, как взгляд матери, тяжелый и оценивающий, давит на меня. Не зная, как смягчить удар, я замолкаю, бессознательно сжимая пустой стакан.
— И? — ее голос тише прежнего, но в нем появляется новая нота — не деловая, а личная.
Она отрывает глаза от бумаг, и ее рука, только что листавшая документы, замирает в воздухе. В кабинете воцаряется тишина, настолько густая, что слышно, как гудит кондиционер.
— Мы с ней... вместе, — на одном дыхании говорю я и отвожу свой взгляд, пытаясь не пересечься с её.
Я слышу, как рука матери глухо стукается об стол. Всё таки возвращаю глаза на неё – она снимает очки и кладет их на стол. Внутри всё леденеет от её, на первых взгляд, настороженной реакции.
— Вместе? Девушка с девушкой? — её пальцы медленно погружаются в чёрные волосы у висков. Взгляд опускается к столу. Я замечаю в этом движении легкую напряженность.
— Да, мам. Мы в отношениях с ней, — говорю я чуть твёрже, выпустив из руки бедный стакан.
Она замирает на секунду. Потом медленно, будто против тяжелой силы, отводит руки от головы. Опускает их на стол и сцепляет пальцы в плотный замок. Она поднимает взгляд на меня. В ее глазах нет уже ни настороженности, ни шока. Только холодная, сфокусированная ясность.
— Она...— начинает она, и голос ее низкий, почти резкий, — ...сейчас тут, как я понимаю?
— Да... Она здесь, — я кивнула, больше для себя, чем для нее, и инстинктивно привстала с края стула, — Мне её позвать?
— Позови, — сказала она тише обычного. Она оттолкнулась от стола, и кресло с мягким шипением повернуло ее полубоком ко мне – поза стала менее официальной, но оттого не менее напряженной.
Я поднялась со стула и, чувствуя слабость в ногах из-за тона матери, пошла к двери. Она с тихим щелчком закрылась за моей спиной, отсекая ту напряженную тишину. В коридоре было прохладнее и пустыннее. И мой взгляд сразу нашёл Билли, сидящую в мягком кресле.
Я тихо приближаюсь к ней. Она неподвижно сидит с запрокинутой головой. Её шея обнажена, руки сложены на груди, лицо расслаблено. Я тихо выдыхаю, оттягивая момент, чтобы окликнуть её.
Но она опережает меня и её поза меняется: она становится свободнее, плечи чуть опускаются. И затем, она открывает глаза. Не резко, а медленно. Её темные зрачки сразу останавливаются на мне, будто она все это время чувствовала моё присутствие.
— Вы закончили? — хриплым от долгого молчания голосом произносит она и, расцепив руки на груди, медленно поднимается.
— Она хочет познакомиться с тобой, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но слышу, как в нем проскальзывает тихий отзвук тревоги. Инстинктивно делаю шаг назад, давая ей пространство, — Я ей рассказала... что мы вместе.
Слова повисли в воздухе. Остатки её сонливости сдуваются, как пыль. Глаза, еще секунду назад затуманенные усталостью, широко раскрываются, в них вспыхивает чистое, немое удивление.
— Рассказала? — сокращая то расстояние, которое я создала, переспрашивает Билли, — И как она..?
Я не могу найти слов. Ответом служит лишь тихий жест – я бессильно пожимаю плечами, и из груди вырывается короткий, сдавленный выдох. Вместо слов моя рука, будто действуя сама по себе, нащупывает в воздухе ее ладонь. Я нахожу её и крепко сжимаю.
— Идём, — прошу я. Я делаю первый шаг к двери, и моя рука сама тянет её за собой – не сильно, но с настойчивым намерением.
В ответ она лишь молчит и сжимает мою руку крепче, позволяя мне вести её к кабинету. Я шла и надеялась, что разговор закончится пониманием со стороны матери, а не осуждением.