6
Мы добрались до места, когда солнце уже клонилось к закату. Дом стоял в глубине соснового леса — старый, сложенный из тёмного камня, с верандой, заросшей диким виноградом. Ни соседей в радиусе десяти километров, ни дороги, которую можно было бы назвать дорогой — только едва заметная колея, которую мы проехали на последнем дыхании.
— Ну что, котёнок, — Майкл заглушил двигатель и повернулся ко мне, — как тебе наше новое гнёздышко?
Я высунулась в окно и вдохнула воздух — холодный, смолистый, пахнущий мхом и свободой.
— Похоже на конец света, — сказала я. — Мне нравится.
Он рассмеялся тем тихим смехом, который был только для меня, и выпрыгнул из фургона. Я следом. Мы стояли посреди леса, вдвоём, и смотрели на дом, который должен был стать нашим убежищем.
— Сколько у нас времени? — спросила я.
— До темноты — часа два. Успеем занести вещи, растопить печь и найти, где тут кровать.
— А если кровати нет?
— Тогда будем спать на полу, солнышко. Я уже спал на полу, на сиденьях, в фургонах, в гримёрках. С тобой — хоть на голых камнях.
Он подошёл к двери — она оказалась незапертой, как и обещал старый друг. Внутри пахло пылью, деревом и забытым временем. Мебель была: старый диван, кухонный стол на трёх ножках (четвёртую подпирала стопка книг), железная кровать в спальне и пустые полки.
— Нужно будет дров наколоть, — сказал Майкл, осматривая комнаты. — И воды принести из колодца.
— А ещё — купить еды. В фургоне только тот пирог и пара бутылок воды.
— Зайчик мой, — он обернулся и посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня защемило сердце, — мы справимся. Мы всегда справлялись.
---
Пока Майкл колол дрова во дворе, я разбирала вещи. Их было немного: два рюкзака, сумка с документами, маленький ноутбук и фотография — единственная, которую я взяла с собой. На ней мы с Майклом в тот самый первый год, когда он только инсценировал свою смерть. Он тогда ещё брился, смеялся и иногда выходил на улицу без маски.
Я поставила фото на полку и отошла на шаг.
— Грустишь, солнышко? — голос Майкла раздался сзади. Он стоял в дверях, держа в охапке охапку дров, с мокрыми от пота волосами.
— Ностальгирую, — ответила я. — По тем временам, когда мы ещё верили, что спрятаться легко.
— Теперь мы умнее, — он бросил дрова в печь и чиркнул спичкой. Огонь охотно лизнул сухие щепки, и комната наполнилась теплом. — А знаешь, котёнок, я ведь ни о чём не жалею.
— Даже о том дне? О смерти?
— Особенно о том дне. Потому что после него я наконец перестал быть «Майклом Джексоном» для всего мира. И стал просто Майклом — для одной женщины.
Он подошёл и обнял меня со спины, положив подбородок на моё плечо. Мы стояли так у печи, и я чувствовала, как бьётся его сердце — живое, горячее, моё.
— Ты романтик, — прошептала я.
— Только для тебя, зайчик. Только для тебя.
---
Мы поужинали тем самым пирогом — холодным, но вкусным — и уже собирались ложиться, когда мой телефон завибрировал. Номер был незнакомый. Я посмотрела на экран и замерла.
— Майкл, — сказала я тихо. — Это местный код. Того городка, где мы заправлялись.
Он мгновенно напрягся.
— Не бери.
— А если это важно? Если что-то случилось?
— Софи, солнышко, не бери.
Но я уже провела пальцем по экрану.
— Алло?
— Добрый вечер, — голос был тот самый. Мужчина из закусочной. Я узнала его сразу — хрипловатый, с лёгкой насмешкой. — Узнали меня? Я того, у машины с вами говорил.
— Узнала, — ответила я как можно спокойнее. — Откуда у вас мой номер?
— Вы оставили его, когда расплачивались. Вернее, не вы, а ваш муж. Продавщица — моя свояченица. Она и дала мне номер. Сказала, странные вы какие-то. А я подумал — дай, думаю, проверю. Вдруг вы те, кого я ищу?
— Кого вы ищете? — спросил Майкл, выхватив телефон у меня из рук. Голос его стал низким, почти угрожающим.
Мужчина на том конце помолчал.
— А вы, я смотрю, за свою даму переживаете. Это правильно. Ладно, не буду вас пугать. Просто... если вы те, за кого я вас принял сначала — вы ни о чём не переживайте. Я не из тех, кто сдаёт. У меня свои счёты с системой. Но если вы не те — извините за беспокойство.
— Мы никто, — сказал Майкл. — Просто люди, которые хотят, чтобы их оставили в покое.
— Понял, принял, — мужчина хмыкнул. — Тогда вот вам совет, даром: на той заправке больше не появляйтесь. Свояченица у меня, конечно, хорошая баба, но языком трещать любит. Всё, бывайте.
Он повесил трубку.
Майкл опустил телефон и посмотрел на меня. В свете печи его лицо казалось вырезанным из темноты — красивое, усталое, встревоженное.
— Зайчик, — сказал он, — нам нужно сменить номер. Завтра же.
— И купить еду в другом месте, — добавила я.
— И не возвращаться на ту дорогу.
Я подошла и взяла его за руки.
— Ты испугался?
— Да, — признался он тихо. — Не за себя. За тебя. И за то, о чём мы говорили в мотеле.
— О ребёнке?
Он кивнул. Я положила его ладонь себе на живот — туда, где пока никого не было, но где когда-нибудь, возможно, зародится наша маленькая тайна.
— Тогда, — сказала я, — давай сделаем так, чтобы искать было нечего. Сменим всё. Номера, машину, маршруты. А этот дом пусть останется только нашим секретом.
— Моё солнышко, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись искры — от печи, от надежды, от любви. — Я уже люблю нашего будущего ребёнка. Потому что он будет похож на тебя. Такой же храбрый. Такой же упрямый. Такой же... невозможный.
Я рассмеялась и чмокнула его в щёку.
— А теперь спи, котёнок, — сказал он. — Завтра у нас много дел.
Мы легли на ту самую железную кровать, накрывшись всеми пледами, которые нашли в доме. За окном выл ветер, где-то ухал филин, и лес жил своей жизнью. А мы жили своей — тихой, опасной, но нашей.
— Спокойной ночи, Майкл.
— Спокойной ночи, Софи. Моя храбрая девочка.
Он заснул первым. А я ещё долго смотрела на тени, пляшущие на потолке, и думала: сколько ещё раз мы будем убегать, прежде чем наконец останемся?