Глава 56.
Июль в этом году выдался не просто жарким, а знойным, удушающим. Даже глубокой ночью каменные стены коттеджа на Рублёвке хранили дневное пекло. Сюзанна на девятом месяце изнывала. Огромный живот, тянущая тяжесть, отёкшие ноги — всё это утонуло в густой, медовой летней истоме. Она сидела в тени на террасе, положив ноги на пуф, и слушала, как стрекочут цикады в саду. Она разговаривала с дочкой, гладила живот, где теперь чётко угадывалась пяточка или выпуклость коленки, и читала ей стихи — и русские, и английские. Малышка отвечала медленными, перекатывающимися движениями, будто нехотя барахталась в тёплой, околоплодной воде, говоря: «Жарко, мам, но скоро увидимся».
И «скоро» настало под утро, когда июльская жара ненадолго отступала, уступая место предрассветной прохладе.
Духота немного отступила, её замучила жажда. Валерий спал рядом крепким, чутким сном. Медленно, со стоном, она спустилась вниз, в большую кухню. Взяла кувшин с водой, лимон. Поставила на стол. Взяла нож. И в этот момент, когда она тянулась к кувшину, это и случилось.
Сначала странный, внутренний щелчок. А потом — тёплая, почти горячая волна, хлынувшая из неё, залившая ноги и пол. Она застыла. И тогда пришла Боль. Не волна, а удар. Острый, рвущий изнутри спазм, выгнувший спину дугой. Стакан выпал из рук. Она вскрикнула — сдавленный, хриплый стон. Схватилась за край стола, но ноги подкосились. Она опустилась на колени в лужу, скованная вторым, накатывающим ударом. Боль была абсолютной, белой, заполняющей всё.
— Вал... Валера... — выдавила она сквозь стиснутые зубы.
Через секунду наверху — глухой удар, быстрые шаги по лестнице. Он ворвался на кухню, остановившись на пороге. Увидел её на коленях, лицо, искаженное мукой, лужу. На его лице — мгновенный ужас, сменившийся ледяной концентрацией.
Он перепрыгнул через лужу, опустился перед ней.
— Воды отошли. Схватки. Первая?
Она кивнула, тело скрутило новой волной, она застонала, упираясь лбом в его грудь.
Он действовал. Подхватил её, заставил опереться на себя.
— Встаём. Дыши. Вдох-выдох.
Заставил её дышать, пока спазм не отпустил.
— Хорошо. Теперь идём. Да
Повёл её, почти понёс, в прихожую. Помог накинуть халат. Сам натянул шорты, схватил ключи и сумку. Всё — за время между схватками.
В машине она кричала. Не сдерживалась. Кричала от невыносимой, разрывающей тело боли. Он молчал, только губы сжаты, вены на висках вздулись. Мчался, нарушая правила, но машинально выбирая путь.
Они влетели в приёмное отделение центра. Медсестра, увидев Сюзанну (бледная, сведённая болью, в поту и слезах), подняла тревогу. Подбежала акушерка с каталкой.
— Быстро в родблок! — бросила она, не глядя на Валерия. — Отец — документы оформлять и ждать.
— Я с ней, — его голос был тихим, но таким, что медсестра вздрогнула.
— Нельзя. Сейчас осмотр, подготовка. Потом, может быть, на потуги позовут, если успеете. А сейчас — ждите.
Его отстранили. Физически. Медсестра и санитар ловко переложили Сюзанну, стонущую, почти невменяемую от боли, на каталку. Он видел, как её лицо исказилось новым спазмом, как она вцепилась в металлические поручни, как по её щеке покатилась слеза беспомощности. Он шагнул вперёд.
— Я...
— Ждите здесь, — повторила акушерка уже жёстче, и каталка с его женой, с его гибнущей от боли Сюзанной, покатилась по коридору к лифту, за поворот. Её стоны становились всё тише, пока не слились с гулом механизмов.
Он остался стоять посередине ярко освещённого, пустого холла. В руках — сумка. Он сжал её так, что пластиковая ручка затрещала. Он был не там, где должен был быть. Он был здесь. Бесполезный.
Автоматически он позвонил. Сначала Григорию, потом своим родителям, потом Кате. Голос был монотонным, лишённым эмоций: «Началось. Воды отошли. Больно. Очень. Едем в центр. Меня не пустили». Через сорок минут они все были здесь.
Первой примчалась Катя, растрёпанная, в спортивных штанах и толстовке.
— Где она? Как она?
— Там, — он кивнул в сторону запретных дверей. — Не пускают.
Катя села на жесткий пластиковый стул, закусила губу.
Потом приехали родители — все вместе, на двух машинах. Григорий, лицо серое от напряжения, Роуз с глазами, полными слез, Наталья, уже молитвенно шептавшая что-то, Виктор, молча положивший руку на плечо сына.
— Что говорят врачи? — спросил Григорий.
— Ничего. Никто не выходит.
— Должны были пустить, — прошептала Туркина. — В наше время мужа пускали...
— Не наше время, мама, — глухо ответил Валерий. Он стоял, прислонившись к стене, и не отводил взгляда от тех самых дверей. Каждый тихий отдаленный крик (ему чудилось), каждый звук катившейся по коридору каталки заставлял его вздрагивать.
Прошел час. Два. Время растянулось, стало резиновым и липким. Катя ходила из угла в угол. Роуз тихо плакала, уткнувшись в плечо Григория. Виктор курил в специальной стеклянной клетке для курильщиков, хотя бросил десять лет назад.
Валерий не двигался. Он превратился в статую напряженного ожидания. Он прокручивал в голове её лицо, искаженное болью, её стоны. Он должен был быть там. Держать её за руку. Говорить. Помогать дышать. А он был здесь. И это было хуже любой перестрелки, любой опасности. Эта беспомощность.
Вдруг двери распахнулись. Вышла та самая акушерка, в зелёном халате, в шапочке. Все разом вскочили, окружили её.
— Сюзанна Илларионова? — спросила акушерка.
— Да! — хором ответили несколько голосов.
— Родила. Девочка.
Общий выдох, вздох облегчения. Но Валерий видел: лицо у акушерки усталое, но не радостное. Что-то не так.
— С ней всё хорошо? — его голос прозвучал хрипло.
— Роды были очень стремительные, тяжелые. Сильные разрывы. Сейчас накладывают швы. Кровопотеря повышена, но контролируемая. Она в сознании, но очень ослаблена. Через час, может, в палату перевезут.
— А девочка?
— Девочка — 3850, 52 см. Апгар восемь-девять. Кричала хорошо. Сейчас в детском отделении на обработке. С мамой пока не контактировала, — акушерка посмотрела прямо на Валерия. — Вас, наверное, к ребёнку пустят первого. Как отца.
— Я к жене, — отрезал он. Без вариантов.
Акушерка кивнула, будто ожидала этого.
— Хорошо. Подождите ещё. Вас вызовут.
Он снова ждал. Теперь уже зная, что она ранена, что ей было хуже, чем он мог представить, что она там одна терпела эту адскую боль и теперь ещё и швы... Его тошнило от бессилия.
Через сорок минут его наконец позвали. «Только вы, и ненадолго, она под действием препаратов».
Он вошёл в небольшую, ярко освещенную палату реанимационного типа. В центре — узкая кровать. На ней — Сюзанна. Белая, как простыня, с синяками под глазами, с губами, прикушенными до крови. К руке была подключена капельница. Она смотрела в потолок, глаза стеклянные, отрешенные.
— Сюзи, — тихо сказал он.
Она медленно перевела на него взгляд. Узнала. В уголках глаз выступили слезы.
— Больно... — прошептала она, и голос был слабым, сиплым от криков. — Так больно было, Валера... Я думала... умру.
Он подошёл, осторожно взял её холодную, липкую от пота руку, не трогая катетер. Прижал её ладонь к своему лицу.
— Всё кончено. Ты справилась. Ты герой. У нас родилась красивая дочка.
— Видела... мельком... положили... на грудь... — она говорила с трудом, прерывисто. — Темненькая... Кричала...
Потом её веки сомкнулись. Она засыпала, истощенная до предела, но уже не от боли, а от усталости.
Он вышел из палаты. К семье. Все смотрели на него вопросительно.
— Живёт, — сказал он коротко. И, обернувшись к Григорию, добавил то, что понял только сейчас, стоя у её кровати: — Она сильнее всех нас. Всем вам. Вместе взятых.
Потом его проводили в детское отделение. Через стекло он увидел её. Свою дочь. Она лежала в прозрачном боксе, сморщенная, красная, с чёрными, влажными волосиками. Она спала, сложив крошечные кулачки у подбородка. Он смотрел, не дыша, и чувствовал, как каменная глыба, сжимавшая ему сердце все эти часы, медленно, болезненно начинает рассыпаться, уступая место чему-то новому, хрупкому и такому огромному, что в груди не оставалось места ни для чего другого. Он положил ладонь на холодное стекло, как когда-то клал на её живот, и прошептал:
— Всё, доченька. Я здесь. Всё позади. Теперь я всё беру на себя.