Глава 57.
Имя родилось само, в ту первую ночь в палате совместного пребывания, когда Сюзанна, обессиленная, но не способная заснуть, смотрела на крошечное личико в прозрачном пластиковом боксе рядом с кроватью. Этот бокс им привезли в их личную палату. Валерий сидел в кресле, его крупная рука осторожно лежала поверх её руки на одеяле. Они молчали, прислушиваясь к ровному гудению аппаратуры и тихому посапыванию дочери.
— Надежда, — вдруг тихо сказала Сюзанна, не отводя взгляда от спящего комочка.
Валерий вздрогнул, поднял на неё глаза.
— Что?
— Надежда. Я хочу назвать её Надей. Надеждой.
Он замер, вглядываясь в черты дочери: сморщенный лобик, пухлые, будто надутые губы, длинные, влажные ресницы.
— Надежда Туркина, — произнёс он вслух, пробуя звучание. Имя ложилось мягко, тепло, как этот летний рассвет за окном. Оно было полным светлого, тихого смысла. Оно было благодарностью. Всем. Жизни. Судьбе. Ей. — Да. Это идеально.
Надежда. Надя. Их тихая гавань после бури.
🎵: «Одна любовь» - Баста
Выписка была назначена на утро. Процедура заняла целый час: педиатр последний раз осмотрел Надю, оформили документы, Сюзанну проверил гинеколог. Валерий, собрав все вещи, нервно поглядывал на часы. Он волновался не из-за бумаг, а из-за предстоящего «выхода в свет» — первого путешествия дочери по большому миру.
Медсестра принесла Надю, уже одетую в подаренный Роуз изысканный комплект из мягчайшего белого хлопка с крошечными вышитыми ромашками. Сама Сюзанна, ещё слабая, но сияющая, надела простое платье свободного кроя. Валерий заботливо накинул ей на плечи лёгкую шаль, хотя на улице стоял июльский зной.
Когда они вышли из лифта в главный холл, их уже ждало настоящее «десантное подразделение». Вся семья выстроилась живым коридором: Григорий и Роуз, Михаил и Ирина, Катя с огромным букетом сиреневых гортензий и даже Тимур, специально приехавший с отцом и стоявший с важным видом, держа связку синих и розовых гелиевых шаров. Увидев их, все заулыбались, замахали, загомонили, но по какому-то негласному сигналу не бросились сразу, давая им спуститься по ступенькам.
— Ну, показывайте, показывайте сокровище! — не выдержала первой Катя.
Роуз уже плакала, утирая слёзы изящным платочком. Григорий, стараясь сохранить деловую невозмутимость, не мог оторвать глаз от свёрточка на руках у дочери.
Валерий, исполняя роль телохранителя и церемониймейстера, слегка кивнул. Сюзанна осторожно отогнула край кружевного уголка одеяльца, открыв спящее личико Нади.
Наступила тихая, завороженная пауза. Даже Тимур притих, встав на цыпочки.
— Боже, какая красавица... — прошептала Наталья.
— Совершенство, — добавила Роуз.
— Ну, зять, поздравляю, — Григорий хлопнул Валерия по плечу, и в его голосе звучала густая, мужская нежность.
Виктор просто кивнул, многозначительно и с полным пониманием, глядя на сына.
Потом началась осторожная, счастливая неразбериха. Катя сунула Сюзанне букет и тут же потянулась к Наде: «Ой, дай я подержу, я же крестная, я имею право!» (вопрос крестин уже был решён в их узком кругу). Роуз поправляла шапочку на голове внучки. Наталья, достав из сумки маленькую иконку, незаметно перекрестила ребёнка. Тимур, дождавшись своей очереди, серьёзно посмотрел на сестру и заявил: «Она маленькая. Но симпатичная. Я буду её охранять в школе».
Валерий всё это время стоял немного в стороне, наблюдая. Его семья, его клан, теперь обрёл новый, главный смысл. Он видел, как его отец и Григорий переглядываются с молчаливым, полным понимания одобрением. Видел, как его мать и Роуз, такие разные, стоят плечом к плечу, объединённые общим чудом. И впервые за много лет он почувствовал не груз ответственности, а её светлую, тёплую тяжесть — как надежный якорь.
Путь до машины занял минут пятнадцать, потому что каждый хотел хоть немного пройти рядом, поймать взгляд малышки. Валерий лично усадил Сюзанну с Надей на заднее сиденье. Он сел за руль, а остальная процессия — на своих машинах — двинулась за ними караваном, как почётный эскорт.
Переезд домой был похож на операцию по перевозке государственной драгоценности. Он вёз машину со скоростью 40 км/ч, обливаясь холодным потом. Их «войско» образовало живой коридор от машины до порога. Зима, появившийся словно из ниоткуда, молча принял у Григория часть сумок и так же молча, кивнув на спящую в люльке Надю, удалился, оставив на ступеньках коробку дорогих французских пирожных. Это был его способ поздравить.
И вот дверь закрылась. Шумный, любящий десант, засыпав их последними напутствиями и пообещав зайти вечером, отбыл. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и ровным дыханием Нади, уснувшей в своей новой колыбельке в центре гостиной.
Они с Сюзанной погрузились в странный, лишённый привычных координат временной поток. Валерий, к изумлению всех (включая себя), обнаружил в себе недюжинный талант пеленания. Его большие, ловкие руки оказались идеальны для того, чтобы запеленать капризный, извивающийся сверточек. Он делал это с сосредоточенным видом сапёра, разминирующего бомбу.
— Гляди, — говорил он. — Как солдатик. Ни одна ручка не выскочит.
— Только вот она уже краснеет, — замечала Сюзанна. — Кажется, наш солдатик хочет на свободу.
Ночные бдения стали их ритуалом. Когда Надя просыпалась, Валерий вскакивал первым. Он приносил её Сюзанне на кормление, а сам садился рядом, в полумраке, и гладил тёмные, шелковистые волосики на голове дочери. Иногда он тихо напевал — старые, полузабытые песни. Голос у него был не певчий, низкий, хрипловатый, но Надя затихала и слушала, её огромные, тёмные, как у отца, глаза широко открывались в полутьме.
Однажды ночью, когда Сюзанна уже дремала, а он качал на руках срыгивающую после еды Надю, та неожиданно затихла, уткнулась носом в его шею и издала тихий, довольный звук: «Агу». Он замер, боясь пошевелиться. Это был его первый, личный диалог с дочерью.
Днём дом снова наполнялся гостями, но уже в дозированном, бережном режиме. Катя была незаменима, принося ветерок внешнего мира. Бабушки приходили по очереди, с пирогами и новыми нарядами для внучки. Григорий подолгу стоял у кроватки, а потом тихонько трогал крошечную ладошку своим толстым пальцем, и Надя рефлекторно хваталась за него.
Валерий же втянулся в новую роль. Он изучил колики, нормы прибавки веса, стал главным специалистом по антиколиковому массажу и ночным укачиваниям. Как-то раз, когда Надя особенно сильно плакала, а Сюзанна была на грани слёз, он взял дочь, запеленал её и начал медленно, ритмично приседать. Глубокие, монотонные приседания. Плач стих, и Надя уснула у него на плече. Он просидел так час, а Сюзанна спала рядом, положив голову ему на колено. В этот момент он понял, что чувствует себя просто отцом. Столпом. Скалой, у подножия которой царит мир.
Прошёл месяц. Надя округлилась, щёчки стали пухлыми, а в её взгляде появилось осознание. В день, когда Наде исполнился месяц, они устроили тихий праздник. Только они втроём. Валерий принёс торт и зажёг одну свечу.
— За нашу Надю, — сказал он. — За наше тихое море.
Сюзанна, державшая на руках уже крепко спавшую именинницу, улыбнулась.
— Она и есть наше море. Спокойное, глубокое и бесконечно прекрасное.
Позже, укладывая Надю в кроватку, Валерий долго смотрел, как она посапывает, засунув кулачок в рот. Он наклонился и тихо прошептал:
— Спи, Наденька. Спи, наша надежда. Пока ты спишь, я буду охранять весь мир. Чтобы он был достоин тебя, когда ты проснёшься.
И он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Его крепость теперь имела самое драгоценное содержимое. И он знал — самая важная миссия в его жизни только начиналась.