Глава 43.
Гаражный кооператив «Восход» находился на окраине, в промышленной зоне. Место было безлюдное, ветреное, пахло мазутом и ржавым металлом. Ровно в шесть вечера длинная чёрная «Волга» Григория бесшумно подкатила к указанному боксу. Бокс №12 был закрыт, но рядом, прислонившись к стене, курил Валерий. Он был один. В простой чёрной куртке, без свиты, без обычной свиты из пацанов. Лицо его было худым, осунувшимся, под глазами — тёмные круги. Но встречал он взгляд Григория прямо, без попытки опустить глаза.
Григорий вышел из машины, не спеша закурил сигарету.
— Заходите, — коротко бросил Валерий, отпирая ржавую роллету гаража.
Внутри пахло бензином, маслом и старым бетоном. Посреди стояла накрытая брезентом машина, вокруг — верстак, инструменты. Валерий не предлагал сесть. Они стояли друг напротив друга в полутьме, освещённой лишь одной лампочкой под потолком.
— Вы хотели поговорить, — начал Валерий. Его голос был ровным, но в нём не было вызова, только готовность принять всё, что последует.
— Я поговорил с дочерью, — сказал Григорий, выдыхая дым. — Она рассказала мне всё. О ночи. Об утре. О твоих словах. И о записке.
Валерий кивнул, сжав челюсти. Его руки были засунуты в карманы куртки, но по напряжённым плечам было видно, как он себя сдерживает.
— Я знаю. Я был неправ. На все сто. Дурак, подлец, трус — выбирайте любое, все подходит.
— Трус — уже выбрал, — холодно парировал Григорий. — Испугался, что твоя привязанность к моей дочери сделает тебя уязвимым. И вместо того чтобы защищать эту привязанность, как самое ценное, что у тебя появилось, ты решил её уничтожить. Чтобы снова стать неуязвимым. Железным. Пустым.
Каждое слово било точно в цель. Валерий побледнел ещё больше, но не отвёл взгляда.
— Да.
— И что теперь? — Григорий сделал шаг вперёд. — Прислал записку через мальчишек и ждёшь, что она сама прибежит назад? Что всё само рассосётся?
— Нет. Я не жду ничего. Я заслужил всё, что получил. И всё, что вы сейчас скажете.
— О, я скажу, — голос Григория стал тише, но опаснее. — Ты дал мне слово. Не бумажку через Марата, а слово, глядя в глаза. Ты сказал: «Она будет самой счастливой». Где оно, это слово? Я его не вижу. Я вижу свою дочь, которая плачет по ночам и боится смотреть мне в глаза, потому что стыдно за того, кого она полюбила. Как ты думаешь, что я должен с тобой сделать?
Валерий закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была только усталость и принятие.
— Я знаю, что вы можете сделать. И я не буду сопротивляться. Если это принесёт ей покой.
— Её покой принесёт только одно: если ты либо исправишься, либо исчезнешь навсегда. — Григорий приблизился вплотную. Они были одного роста, и сейчас два сильных, волевых мужчины измеряли друг друга взглядами. — Ты хочешь её вернуть?
— Больше всего на свете, — вырвалось у Валерия, и в его голосе впервые прозвучала не сдержанность, а голая, нестерпимая боль. — Но я не имею права. Я всё испортил.
— Это правда. Права ты не имеешь. — Григорий отступил на шаг. — Но у тебя есть долг. Долг перед данным словом. И перед ней. Ты должен доказать, что твоё раскаяние — не просто слова в записке. Что ты способен измениться. Не для неё. Для себя. Потому что тот, кто бросает слова на ветер и ломает сердца из-за своего страха, — он не мужчина. Он щенок, который рычит от собственной неуверенности.
Он подошёл к верстаку, потрогал лежащий гаечный ключ.
— Я не буду тебя бить, Валерий. Это было бы слишком просто. И я не стану ломать твоё дело. Хотя мог бы. У меня достаточно рычагов, чтобы превратить твою жизнь в ад, и ты это знаешь.
— Знаю.
— Я даю тебе шанс. Последний. Не для тебя. Для неё. Потому что я вижу, что она тебя до сих пор любит, хоть и боится. И если есть хоть малейшая возможность, что ты станешь тем, кем должен был быть, я позволю тебе попытаться. Но по моим правилам.
Валерий молчал, весь внимание.
— Правила такие. Первое: ты не приближаешься к ней, не звонишь, не пишешь, пока она сама тебя не позовёт. Если позовёт. Ты ждёшь. Как бы тяжело ни было. Второе: ты разбираешься со своими демонами. Со своим страхом. Своей «уязвимостью». Находишь способ быть сильным, не будучи жестоким к тем, кого любишь. И третье, самое главное: если она когда-нибудь даст тебе второй шанс, и ты снова посмеешь причинить ей боль, даже словом... — Григорий повернулся, и его глаза стали ледяными. — Тогда мы с тобой встретимся снова. Но разговаривать будем уже не здесь и не так. Я уничтожу всё, что тебе дорого, начиная с твоего дела и заканчивая твоей репутацией. А потом мы поговорим лично. Понял?
Тишина в гараже была абсолютной. Потом Валерий медленно кивнул.
— Понял. Я принимаю ваши условия.
— Хорошо. Теперь уходи. И не показывайся ей на глаза, пока не станешь другим человеком. Или не станешь совсем.
Григорий развернулся и пошёл к выходу. У самой роллеты он обернулся.
— И ещё одно. Записка... это был слабый ход. Настоящий мужчина извиняется лично. Смотрит в глаза. Не прячется за бумажкой. Запомни.
Он вышел, оставив Валерия одного в полутьме гаража. Роллета с грохотом опустилась за его спиной.
Валерий стоял неподвижно, пока не стих звук удаляющегося мотора «Волги». Потом его плечи дёрнулись, и он, сжав кулаки, с силой ударил по металлическому каркасу стоящей машины. Глухой, болезненный звук удара разнёсся по помещению. Он не кричал. Он просто бил, раз за разом, пока костяшки не содрались в кровь, вымещая на железе всю свою ярость на себя, свою боль, своё отчаяние и... странное, слабое чувство надежды. Потому что ему дали шанс. Жестокий, унизительный, невероятно трудный. Но шанс.
---
Тем временем Сюзанна, ничего не зная о встрече отца, пыталась жить дальше. Она снова начала заниматься цветами, пересадила все орхидеи на балконе. Часто уходила в библиотеку, подальше от дома и воспоминаний. Катя старалась её развлекать, таскала в кино на новые американские боевики, но Сюзанна смотрела на экран пустыми глазами.
Она заметила, что в районе стало как-то тише. Исчезли те самые подозрительные компании у гаражей. Даже своя, «скорлуповская» тусовка у универмага как будто поутихла, собиралась реже и ненадолго. Однажды она спросила Катю, не знает ли она что-нибудь.
— Турбо всех вздёрнул на дыбы, — коротко сказала Катя. — Говорят, такой чистоты у нас давно не было. Все ходят по струнке. Даже старшие. Он... он как с цепи сорвался. Но не в драках, а в каком-то железном порядке. Всех построил. — Катя посмотрела на подругу. — Это из-за тебя, Сюз. Все понимают.
Сюзанна ничего не ответила. Но где-то внутри что-то дрогнуло. Он менялся. Не словами, а делами. Как и просил отец.
Прошло ещё две недели. Однажды вечером, когда она возвращалась из библиотеки, у подъезда её ждал Марат. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него был не конверт, а маленький, аккуратный горшочек с цветком. Не орхидеей, а простой, но нежной фиалкой с тёмно-синими бархатистыми лепестками.
— Привет, — сказал он. — Это тебе.
— От кого? — спросила она, уже зная ответ.
— Сама понимаешь. Он сказал передать, что... что это не письмо. И не просьба. Просто... цветок. Потому что ты их любишь.
Она взяла горшочек. Фиалка была ухоженной, цвела.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— И ещё... — Марат замялся. — Он больше не пьёт. Вообще. И спит, вроде, начал. И с этими... с «советниками» разобрался. По-своему, но разобрался. Так что... Он старается. Реально.
Сюзанна кивнула, не зная, что сказать. Марат, видя её растерянность, помахал рукой и быстро ушёл.
Она поднялась в квартиру, поставила фиалку на окно в своей комнате, рядом с другими цветами. Она смотрела на этот маленький, тёмно-синий огонёк и думала о том, что извиниться цветком — это всё ещё не извиниться лично. Но это был шаг. Молчаливый, но красноречивый. Он помнил, что она любит цветы. И он прислал не роскошный букет, а живое, хрупкое растение, за которым нужно ухаживать. Как будто говорил: «Я помню. Я пытаюсь расти. Но я всё ещё хрупкий».
Она погладила бархатистый лепесток. Сердце сжалось от знакомой боли, но в ней уже не было той острой, режущей отчаяния. Была усталость, неуверенность и... смутная, пугающая надежда.
Она не знала, позовёт ли она его когда-нибудь. Но она поняла одно: история их расставания подошла к концу. Начиналась история ожидания. И испытания. Испытания его словом. И её умением снова доверять.