Глава 42.
Отца Сюзанна ждала с каменным чувством в груди. Григорий Илларионов прилетел в пятницу вечером, как всегда, с чемоданом московских гостинцев и лёгкой усталостью в глазах. Его возвращение обычно было праздником — Тимур висел на нём, как обезьянка, Роуз сияла, накрывая стол. Сюзанна тоже всегда бросалась к нему в объятия.
В этот раз она встретила его в прихожей с напряжённой улыбкой. Обняла, поцеловала в щеку, но отец, привыкший читать людей, сразу уловил фальшь.
— Что-то случилось, рыбка? — спросил он, держа её за плечи и внимательно вглядываясь в лицо.
— Всё в порядке, пап, просто устала, — солгала она.
— Учёба?
— Да... что-то вроде того.
За ужином Тимур, не подозревая о подводных течениях, выпалил:
— Пап, а Валера давно не приходил! Он занятой!
Григорий поднял взгляд от тарелки, переведя его с сына на дочь. Сюзанна замерла с вилкой в руке.
— Да? — спокойно произнёс отец. — А что случилось у нашего «занятого»? Новые проекты?
— Мы... мы поссорились, — тихо сказала Сюзанна, глядя в тарелку. — Всё кончено.
В кухне повисла тяжёлая тишина. Роуз положила руку на руку мужа, как бы успокаивая. Григорий медленно отпил из бокала, его лицо было непроницаемым.
— Ясно, — наконец произнёс он. — Значит, так. Давайте закончим ужин. Сюзанна, зайди ко мне в кабинет через полчаса. Надо поговорить.
🎵: «Whered All the Time Go?»- Dr. Dog
Эти полчаса были для неё пыткой. Она сидела в своей комнате, слушала, как папа играет с Тимуром, как моет посуду, как проходит в кабинет. Её сердце бешено колотилось. Она боялась не крика — отец никогда не кричал. Она бояласть его холодного, аналитического взгляда, его разочарования, и больше всего — вопроса «почему».
Она постучала. «Войди».
Кабинет пахло дорогим табаком, кожей и старыми книгами. Григорий сидел за массивным столом, в кресле. Перед ним стоял второй стул. Он указал на него жестом.
— Садись.
Она села, сцепив пальцы на коленях.
— Рассказывай, — сказал он просто. — Всё, как было. Без эмоций, по фактам.
И она рассказала. Всё, что могла. О его ночном срыве, о своей попытке помочь, о той волшебной, хрупкой близости, что была после. И об утре. О его ледяных словах, обвинениях, о том, как он назвал её своей слабостью и уязвимостью. Она говорила ровно, почти монотонно, но слёзы всё равно катились по щекам, которые она даже не пыталась вытирать. Она рассказала и про записку от Марата, про его признание, что он дурак.
Григорий слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, только пальцы, лежавшие на столе, слегка постукивали по дереву. Когда она закончила, в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
— Я так понимаю, он не пытался связаться с тобой после этого? Сам? — наконец спросил отец.
— Нет. Только эта записка через Марата.
— Трус, — отрезал Григорий, и в его голосе прозвучало глубочайшее презрение. — Не в том, что сорвался. С каждым бывает. И не в том, что испугался ответственности за твои чувства. А в том, что не нашёл в себе мужества извиниться лично. Использовал пацанов как почтальонов. Это по-детски.
Сюзанна молчала. Слово «трус», сказанное в адрес Валерия, резануло по живому, но она понимала, что отец прав в своей системе координат.
— И что теперь? — спросил Григорий. — Твои планы?
— Я не знаю, пап. Мама говорит — нужно время.
— Мама права. Но у меня к тебе другой вопрос. Ты веришь в его раскаяние? В то, что он действительно так думает, как написал?
Она задумалась. Верила ли она этим корявым строчкам? Да. Потому что это было слишком похоже на него — неумелое, прямое, без прикрас. Он умел драться, командовать, защищать. Но не умел красиво каяться.
— Верю, — тихо сказала она.
— Хорошо. Тогда второе. Если он придёт и попросит прощения — лично, глядя тебе в глаза, — ты готова будешь его выслушать? Или дверь для него закрыта навсегда?
Это был самый страшный вопрос. Она закрыла глаза.
— Я не знаю. Я люблю его. Но я так боюсь, что всё повторится. Что он снова испугается и снова сделает мне больно.
— Страх — плохой советчик, но хороший сторож, — произнёс отец. — Ты имеешь полное право его бояться. После такого. — Он помолчал. — Но я дам тебе один совет, не как отец, а как мужчина, который тоже давал и получал обещания. Слово, которое он дал мне, — оно было не просто звуком. В нашем мире за словом стоят репутация и жизнь. Он это слово сломал. Перед тобой и передо мной. Теперь его дело — доказать, что он может это слово склеить. И что оно будет крепче прежнего. Если он этого не сделает — он ничего не стоит. Ни как мужчина, ни как партнёр для тебя. И тогда тебе нужно будет забыть его, как страшный сон. Понятно?
— Понятно, пап.
— Что касается меня... — Григорий откинулся в кресле. — Я не буду ничего «предпринимать». Пока. Я даю ему время исправить ошибку. Но если он не исправит, или если он снова причинит тебе боль... тогда наше с ним общение будет совсем другим. Он это знает. И ты знай.
Он встал, подошёл к ней, положил тяжёлые руки на её плечи.
— Ты моя дочь. Самое ценное, что у меня есть. Никто не имеет права делать тебе так больно и выходить сухим из воды. Никто. Запомни это. А теперь иди, умывайся. Всё будет хорошо. Как бы ты ни решила.
Он обнял её, и в этом объятии была вся его сила, его защита и его безусловная любовь. Она расплакалась у него на груди, наконец позволив себе детские, неконтролируемые слёзы. Он молча гладил её по голове.
Выпустив её из кабинета, Григорий вернулся к столу. Он достал записную книжку, нашёл номер. Долго смотрел на него. Потом всё же набрал. Трубку взяли не сразу.
— Алло.
— Это Григорий Илларионов. Нам нужно встретиться. Завтра. Один на один. Выбери место.
На том конце провода была пауза. Потом голос, низкий и натянутый:
— Понял. В шесть вечера. Гаражный кооператив «Восход», бокс 12.
— Буду.
Григорий положил трубку. Он не собирался «предпринимать». Но он собирался посмотреть в глаза человеку, который обещал сделать его дочь счастливой, а вместо этого разбил ей сердце. И решить, стоит ли тому человеку вообще дышать тот же воздух, что и его Сюзанна.