Глава 41.
🎵: «Ссора Я» - Og Buda
Прошла неделя. Семь дней молчания. Для Сюзанны они слились в один долгий, серый, безвкусный кошмар. Она ходила в школу, как автомат, отвечала на вопросы учителей, разговаривала с мамой, улыбалась Тимуру. Но внутри была пустота, холодная и звонкая, как ледяная пещера. Иногда, проходя мимо телефона, она замирала, ожидая звонка. Но телефон молчал. Он не звонил.
Катя пыталась вывести её на разговор, но Сюзанна лишь качала головой. Слишком больно было пересказывать. Слишком унизительно. Она чувствовала себя обманутой вдвойне: сначала он обманул её доверие, показав ту сторону, которую тут же отринул, а потом она обманула саму себя, поверив, что может быть для него чем-то большим, чем временной слабостью.
Она видела его один раз издалека. Он стоял у универмага с Зимой, курил. Его профиль был резким и непроницаемым. Он смотрел куда-то поверх голов прохожих, и в его позе не было ни тени сожаления или неуверенности. Просто привычная, каменная твердыня. Увидев его, у неё внутри что-то ёкнуло, а потом сжалось в тугой, болезненный комок. Она быстро отвернулась и пошла другой дорогой.
Она пыталась злиться. Пыталась ненавидеть. Но чаще всего приходила тоска. Тоска по его смеху, по его руке на своей талии, по тому тихому «понял», которое решало все проблемы. Она скучала даже по его молчаливому присутствию на другой стороне кровати. Дом снова стал слишком большим и пустым.
Родители пока ничего не замечали. Роуз была поглощена работой и домашними хлопотами, отец был в Москве. Но Тимур — другое дело. Детская восприимчивость уловила перемену в сестре сразу.
— Сюзи, а где Валера? — спросил он на третий день, залезая к ней на колени, пока она пыталась читать. — Он давно не приходил.
— Он... занят, — ответила она, гладя его по голове.
— Но он обещал научить меня машину из конструктора собирать! — настаивал Тимур, его большие глаза смотрели на неё с укором.
— Он очень занят, — повторила она, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу.
— Может, позже.
— Ты с ним поссорилась? — напрямую спросил брат.
— Да, — выдохнула она, не в силах лгать ему.
— И вы больше не друзья?
— Не знаю, Тимур. Не знаю.
Мальчик притих, обнял её за шею и прошептал:
— Мне он нравится. Он крутой. Вы помиритесь, да?
Этот детский вопрос был самым трудным. Она не ответила, просто крепче прижала его к себе.
Самым страшным был предстоящий приезд отца. Григорий должен был вернуться из Москвы через несколько дней. И он непременно спросит о Валере. А ещё хуже — он может сам ему позвонить. И тогда... Отец дал своё согласие на их отношения, но не просто так. Сюзанна случайно подслушала тот самый разговор в кабинете.
А теперь... Теперь она была самой несчастной. И она не знала, как смотреть в глаза отцу. Как говорить ему, что человек, давший слово, это слово сломал. Она боялась не столько гнева отца, сколько его разочарования. И, чего уж греха таить, возможных последствий для самого Валерия. Отец был человеком связей и принципов. Нарушенное слово в его мире было серьёзнейшим проступком.
Этот страх добавлял к её личной боли ещё и тяжёлое, давящее чувство ответственности и вины. Как будто это она своим расставанием подвела всех: и отца, доверившегося, и Валерия, не сумевшего сдержать обещание, и даже Тимура, лишившегося друга.
На восьмой день она не выдержала. Ей нужно было куда-то деть эту боль. Она пошла в парк, тот самый, где они гуляли с коляской. Сейчас он был пуст. Она села на ту самую лавочку и закрыла лицо ладонями, наконец позволив тихим, бессильным слезам течь свободно.
И тут к лавочке подошли двое. Марат и Пальто. Они стояли в отдалении, переглядываясь. Наконец Марат сделал шаг вперёд.
— Сюзанна, — тихо позвал он.
Она вздрогнула, смахнула слёзы.
— Что вам?
— Мы не хотели беспокоить, — Марат казался неловким. — Просто... Турбо... он, блять, сам не свой.
— Какое мне до этого дело? — холодно сказала она.
— Да мы понимаем, что он козёл... Но он реально сдурелся. Не ест, не спит, только дело и бухло. Зима говорит, скоро с ним вообще разговаривать будет не о чем. А мы привыкли, что он наш. А сейчас он как будто уже и не здесь.
Сюзанна молчала. Пальто, обычно молчаливый, неожиданно вставил:
— Он про тебя только и думает. Но гордость дурацкая. И страх. Боится, что ты откажешь.
— Он уже всё сделал, чтобы я отказала.
— Он дурак, — просто сказал Пальто. — Но дурак наш. И ему без тебя плохо.
Марат вытащил из кармана смятую записку.
— Он не знает, что мы тут. Это я сам. На, прочитай, если хочешь.
Он протянул ей бумажку и они быстро ушли.
Долго она сидела, сжимая в руке этот комок бумаги. Потом медленно развернула. Почерк был нервным.
«Сюзанна. Я не умею писать письма. Знаю только, что я всё испортил. Сказал то, чего не думал. Испугался. Испугался своей слабости перед тобой и того, что из-за этой слабости тебе может стать плохо. Выбрал самый тупой способ — оттолкнуть. Я дурак. Самый большой дурак на свете. Ты была правой во всём. И той ночью, и утром. Я не имею права просить тебя вернуться. Но я не могу без тебя. Совсем. Квартира пустая. Мир пустой. Я пустой. Если ты когда-нибудь сможешь... просто позволь мне знать, что ты меня не ненавидишь. Хотя бы. Турбо.»
Она читала и перечитывала эти строки. И слёзы снова потекли, но теперь уже от щемящей жалости. Жалости к этому сильному, такому беспомощному в своих чувствах мужчине.
Вечером того же дня, когда Тимур уже спал, а мама пила чай на кухне, Сюзанна не выдержала. Она подошла и села напротив.
— Мам, — тихо начала она. — Я... мы с Валерой расстались.
Роуз медленно поставила чашку. Её лицо выразило понимание и грусть.
— Я догадывалась, солнышко. По тебе было видно. Хочешь рассказать?
И Сюзанна рассказала. Не всё, конечно. Не про нож, не про всю глубину его мира. Но про ссору, про его страшные слова, про свою боль. Про то, что он дал слово отцу.
— И теперь папа приедет... и я не знаю, что ему сказать. Как смотреть ему в глаза. Я боюсь, что он... что он что-то предпримет против Валеры.
Роуз внимательно выслушала, потом взяла её руки в свои.
— Дорогая моя. Во-первых, твой папа — умный человек. Он спросит тебя, прежде чем что-то «предпринимать». Он любит тебя больше, чем свои принципы и даже больше, чем данное слово. Хотя слово для него, конечно, много значит.
— Но он будет разочарован.
— Возможно. Но он будет разочарован не в тебе. Никогда в тебе. А в ситуации. И, возможно, в Валере. Но это уже не твоя ответственность. Валерий взрослый человек, и он сам отвечает за свои слова и поступки. — Роуз вздохнула. — А что касается тебя... Любовь — это не всегда счастье. Иногда это очень больно. Особенно когда люди такие разные и несут такой разный груз. Ты должна решить для себя: эта боль, которую он тебе причинил... она перечёркивает всё хорошее, что было между вами? Ты готова закрыть эту главу навсегда?
Сюзанна смотрела в свой чай, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
— Я не знаю, мам. Я люблю его. Даже сейчас. Но я боюсь. Боюсь этой его стороны, которая может так жестоко ранить. Боюсь, что если мы вернёмся, всё повторится.
— Тогда, может, тебе нужно время? — мягко предложила Роуз. — Не принимай решений сейчас, в горе. Папу, когда приедет, я подготовлю. Скажу, что у вас временная размолвка, что тебе нужно побыть одной. А ты... дай и ему время. Посмотри, что он будет делать с этим своим раскаянием. Слова на бумаге — это одно. А поступки — другое.
Слова матери принесли не ответы, а какое-то подобие спокойствия. Да, время. Ей нужно было время. Чтобы перестать плакать. Чтобы понять, сможет ли она когда-нибудь снова ему доверять. И чтобы подготовиться к разговору с отцом, который теперь висел над ней, как дамоклов меч.
А где-то в своей пустой, роскошной квартире Валерий снова читал черновик своей записки, который он в итоге не решился отправить сам, и который Марат, по своей инициативе, всё же передал. Он ждал. Без надежды, в глубоком, ледяном отчаянии. Но ждал. Потому что другой альтернативы, кроме как медленно сойти с ума, у него не было.