Глава 39.
Неделя после отъезда родителей тянулась томно и невыносимо светло. В огромной квартире снова воцарился её прежний, девичий порядок, но теперь он казался Сюзанне пустым, бутафорским. Она вернулась в свою прежнюю жизнь, но между строк привычных дней зияла пустота, оставленная его присутствием. Две недели совместного быта изменили всё. Она привыкла к его тяжёлому дыханию во сне рядом, к его руке на своей талии.
Валерий, вернувшись в свой мир, был сдержан и немногословен. Он звонил почти каждый день, ровно в девять вечера. Голос его был ровным, спокойным. Слишком спокойным. И Сюзанну это начало тревожить. В их редких, коротких встречах он был внимателен, нежен, но в его зелёных глазах стояла какая-то отстранённость, будто он смотрел на неё из-за толстого бронестекла.
И вот сегодня, глубокой ночью, когда давно пробило час, а сон не шёл, это случилось. Она ворочалась в своей большой кровати, и вдруг в груди, под самым сердцем, возникла острая, точечная боль. Не физическая, а глухая, щемящая, полная чужой, леденящей тоски. Ей стало нечем дышать. Она села на кровати, прижав ладонь к груди. Это был он. С ним что-то стряслось. Нечто плохое, тёмное, что прорвалось сквозь расстояние и ударило в неё, как эхо его отчаяния.
Она не думала. Она накинула тёмный теплый кардиган поверх ночной шелковой пижамы (лонг и штаны), нащупала в сумочке ключи и выскользнула из квартиры. Ночь была тёплой, почти знойной, но её била мелкая дрожь. Она почти бежала по пустынным, плохо освещённым улицам. Его дом находился в тридцати минутах ходьбы, в хорошем, «номенклатурном» районе, недалеко от центра — просторная квартира в кирпичной сталинке, доставшаяся от отца.
Подъезд с массивной дубовой дверью. Её пальцы сами набрали код — 1705. Дверь щёлкнула. Лифт с глухим гулом поднял её на восьмой этаж. Полная, гробовая тишина в коридоре. Но та боль в груди кричала теперь нестерпимо, пульсируя в такт её бешено колотящемуся сердцу.
Ключ бесшумно вошёл в замок. Она вошла внутрь, в полную темноту и густой, удушливый запах коньяка, табака и мужского горя.
Она щёлкнула выключателем в прихожей. Свет от люстры-шара упал на пустую вешалку и блестящий паркет. Из гостиной доносилось тяжёлое, неровное дыхание. Она прошла дальше.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Рядом валялась опрокинутая бутылка коньяка, тёмное пятно растекалось по дорогому персидскому ковру. Он был в расстёгнутой наглухо чарной рубашке, волосы растрёпаны, одна рука бессильно лежала на колене, в другой он сжимал пустой стакан. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Даже в полумраке, в свете, падающем из прихожей, было видно, как он страшно бледен.
— Валера, — прошептала она, замирая на пороге.
Он медленно открыл глаза. Они были стеклянными, пустыми, бездонными. Он смотрел сквозь неё.
— Призрак, — хрипло произнёс он. — Я уже и призраков начал видеть.
— Это я. Сюзанна.
Он поморгал, пытаясь сфокусироваться. Потом коротко, беззвучно рассмеялся.
— Ещё хуже. Настоящая. Зачем ты пришла? Уходи. Здесь нечисто.
— Что случилось? — она сделала шаг вперёд, и её босые ноги коснулись холодного, липкого от пролитого алкоголя паркета.
— Всё. Всё случилось. Кончилось. — Он откинул голову назад, уставившись в потолок. — Мне сегодня... предложили стать тем, кем я всегда боялся стать. Ценой было всё. Мои принципы. Мои люди. Ты. И я... я даже не смог сразу сказать «нет». Я сказал, что подумаю. Потому что знаю, что если откажусь — война. А война эта убьёт многих. Возможно, и тебя заденет. — Его голос сорвался. — И я сижу здесь и понимаю, что любое решение — предательство. И я не знаю, как жить с этим. Вообще не знаю.
Она подошла и опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на холод и грязь. Она взяла его лицо в свои ладони, заставила посмотреть на себя.
— Смотри на меня. Ты Турбо. Ты не предашь. Ты найдёшь выход. Третий путь. Ты всегда его находил.
— Нет третьего пути! — он резко вырвался, швырнул стакан в стену. Стекло разбилось с оглушительным звоном. — Есть их правила! Или ты играешь по ним, или ты — труп! А я... я устал играть. Я устал быть сильным. Я хочу просто... перестать.
В его глазах стояли слёзы. Не рыданий, а тихого, абсолютного отчаяния. Она никогда не видела его таким. Разрушенным до основания.
— Тогда перестань, — тихо сказала она. — Прямо сейчас. Перестань быть сильным. Будь просто человеком. Со мной.
— Я не могу... я...
— Можешь. Я разрешаю.
Она притянула его голову к своей груди, обняла, прижала к себе. Он сначала замер, потом его тело содрогнулось, и он обвил её руками, вцепившись в её пижаму, будто боясь, что её унесёт ветром. Он не рыдал. Он издавал тихие, сдавленные звуки, похожие на стон раненого зверя. Всё его могучее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она гладила его по волосам, по спине, шептала бессвязные слова утешения, повторяла его имя.
Так они сидели на полу, в луже коньяка и осколков, может, минуту, может, час. Постепенно дрожь утихла. Дыхание его стало глубже. Он ослабил хватку, но не отпустил её.
Он медленно отстранился. Его лицо было измождённым, но глаза уже не были пустыми. В них появилась усталая ясность и стыд.
— Прости.
— Перестань. Вставай. Пойдём.
Она помогла ему подняться. Он шатался, но шёл сам. Она повела его не в спальню, а в ванную — огромную, облицованную тёмным мрамором. Включила свет. Посадила его на край огромной джакузи, сама набрала в раковину тёплой воды, намылила полотенце.
— Рубашку долой.
Он покорно скинул запачканную рубашку. Она начала осторожно, нежно умывать его лицо, шею, грудь. Стирала с него следы слёз, алкоголя, ночи отчаяния. Он сидел с закрытыми глазами, позволяя ей это, и по его лицу текли уже не слёзы горя, а слёзы облегчения от этого простого, почти материнского прикосновения.
Потом она помогла ему встать под душ. Он стоял, опустив голову, а струи горячей воды смывали с него последние следы кошмара.
Она повела его в спальню — просторную, с огромной кроватью под тёмным балдахином. После она сама сходила в душ, нашла маленькое полотенце и завернулась в него. Лунный свет серебрил простыни. Они легли. Он лёг на спину, она прижалась к нему боком, положив голову на его грудь, руку — на его живот. Она слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Твердо.
— Я найду выход, — тихо сказал он в темноту. — Я должен. Для тебя.
— Не для меня. Для нас. Для того, во что ты веришь.
— Я верю только в тебя. Всё остальное... рухнуло сегодня.
— Тогда начни строить заново. С этого. С нас.
🎵: «Malo» - Егор Крид
Он повернулся на бок, лицом к ней. Его глаза в лунном свете были тёмными, глубокими колодцами.
— Ты не испугалась? Меня такого?
— Я испугалась за тебя. Это другое.
Он провёл пальцем по её брови, по скуле, по губам.
— Ты какая-то неземная. Спустилась в самый ад и не обожглась.
— Твой ад — это часть тебя. А я люблю всего тебя.
Он поцеловал её. Сначала несмело, пробуя, как будто боясь осквернить её своей горечью. Потом глубже, увереннее, когда почувствовал её ответ. Этот поцелуй был не про страсть, а про благодарность, про обретение почвы под ногами, про клятву. Поцелуй затянулся, превратился в тихий, медленный диалог губ и языка.
Его руки скользнули по её мокрым от душа волосам, по шее, по ключицам. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Он сбросил с нея полотенце, и его ладони обняли её талию, скользнули по бёдрам. Его прикосновения были нежными, почти робкими, будто он боялся сломать хрупкое заклинание этой ночи. Но в них была такая сосредоточенная, почти болезненная нежность, что у неё перехватило дыхание.
Он целовал её плечи, грудь, живот. Каждый поцелуй был словно печать, подтверждение, что она здесь, что она реальна, что она его. Она отвечала ему тем же, касаясь губами его шрамов, целуя сломанную когда-то ключицу, впадину между рёбер. Она принимала его всего — и того сильного, властного Турбо, и этого сломленного, голого душой Валеры.
Когда он вошёл в неё, это было не стремительное погружение, а медленное, торжественное соединение. Они смотрели друг другу в глаза, и в его взгляде не было ни тени той пустоты, что была час назад. Там была ясность, боль, благодарность и та самая, первобытная, животная потребность в единении. Они двигались в унисон, медленно, глубоко, будто стремясь не к наслаждению, а к полному слиянию, к стиранию границ между двумя телами, двумя душами, двумя израненными мирами.
Он шептал её имя, целовал её губы, слёзы, которые непроизвольно текли у неё из глаз от переполнявших её чувств. Он ловил каждую её слезинку языком, будто вкушая её боль за него, её любовь, её безграничное принятие.
Пик настиг их не взрывом, а долгой, глубокой волной, которая накатывала медленно, смывая последние осколки боли и страха. Они замерли, слившись воедино, и в тишине комнаты было слышно только их прерывистое дыхание и бешеный стук одного на двоих сердца.
Он не отпускал её, оставаясь внутри, прижимая к себе так крепко, что дышать было трудно. Он зарылся лицом в её шею.
— Я люблю тебя, — прошептал он, и в его голосе не было ни тени сомнения, только простая, оголённая правда. — Больше жизни. Больше всего на свете.
— И я тебя. Всегда.
Он наконец отстранился, но сразу же притянул её к себе, уложив так, чтобы она лежала на нём, а он мог обнимать её всей поверхностью своего тела. Лунный свет скользил по их сплетённым телам, по каплям пота на коже, по следам слёз на её щеках.
— Засни, — тихо приказал он. — Я буду стоять на часах.
— Ты же устал.
— Теперь я не устал. Теперь я хочу жив. Спи.
Она послушно закрыла глаза, чувствуя под щекой ровный, мощный ритм его сердца. Он лежал, не двигаясь, глядя в потолок, одна рука на её спине, другая — на её волосах. Он действительно стоял на часах. Охранял её сон. Охранял этот хрупкий мир, который они только что создали друг для друга среди обломков его прежней жизни. И он знал, что утром начнётся новая война. Но теперь у него была не просто причина сражаться. У него была крепость, которую нужно было защищать. И эта крепость спала у него на груди, тёплая, доверчивая, навсегда его.