Глава 36.
Тишина после его ухода была иной — не пустой, а наполненной смыслом его слов. «Это то будущее, о котором я иногда позволяю себе думать». Эти слова горели в сознании Сюзанны, как маяк в летней ночи. Она чувствовала себя одновременно легкой и ужасно ответственной. Теперь, когда Мишутка мирно сопел в своей кроватке в углу её просторной комнаты на втором этаже, а Тимур раскладывал солдатиков у себя напротив, эта «временщина», о которой он говорил, вдруг показалась ей невыносимой. Ей не хотелось, чтобы он приходил «как гость». Она хотела, чтобы он был рядом. Всегда. Здесь, в её большой комнате с видом на парк, где его зубная щётка уже месяц стояла рядом с её в санузле, а на спинке кресла висела его футболка.
Мысль созрела и оформилась через пару дней, когда Мишутка, резавшийся зуб, не давал спать всю ночь, а Тимур наутро капризничал, потому что не выспался. Сюзанна, с тёмными кругами под глазами, смотрела на себя в зеркало в своей ванной и понимала — она не справляется. Нет, физически она тянула: накормить, переодеть, убаюкать. Но тихий ужас одиночества в этой огромной двухэтажной квартире, эта непосильная ноша единоличной ответственности за двух маленьких жизней, медленно, но верно подтачивал её силы. Ей не хватало его твердого плеча рядом на подушке большой двуспальной кровати, его спокойного дыхания во сне, его умения разогнать любой страх одним только прикосновением.
Она позвонила маме. Роуз на том конце провода звучала уставшей, но бодрой:
— Солнышко, ещё недельку, максимум две! Переговоры затянулись, но мы уже покупаем тебе потрясающие турецкие серьги! Как детки?
— Всё хорошо, мам, — автоматически ответила Сюзанна, глядя на залитого слезами Тимура, бегавшего по длинному коридору второго этажа. — Справляемся.
Она не могла их расстраивать. Они и так волновались.
Вечером, когда дети наконец уснули, и в огромной квартире воцарилась гулкая, звенящая тишина, она набрала его номер. Сердце колотилось где-то в горле.
Он ответил почти сразу, как будто ждал.
— Алло.
— Валер, привет. Это я.
— Я здесь, — ответил он, и в его голосе сразу же появились теплые, знакомые нотки. Он всегда был настороже, когда дело касалось её.
— У меня к тебе... огромная просьба. И я прекрасно понимаю, если ты откажешься.
— Говори.
Она глубоко вдохнула.
— Родители задерживаются ещё недели на две. Мне... мне очень тяжело одной в этой большой квартире. Тяжело морально. Я не жалуется, я просто... я больше не хочу, чтобы ты приходил как гость. Я хочу, чтобы ты... пожил здесь. Эти две недели. С нами. Со мной. Если, конечно, у тебя нет каких-то... дел. Я понимаю, что это безумно...
Она замолчала, давя подкативший к горлу комок стыда и надежды.
На том конце провода было тихо так, что она услышала, как он медленно выдыхает дым — значит, закурил, обдумывая.
— Две недели? — переспросил он, и в его голосе не было ни возмущения, ни удивления. Был спокойный, практичный расчёт.
— Да.
— Одной реально страшно в этих хоромах?
— Не страшно. Одиноко. Пусто. Тяжело. И ответственно до дрожи. Иногда кажется, что если я сейчас усну, то что-то случится на другом этаже, а я не услышу. И... мне не хватает тебя. Просто рядом, здесь, — она сказала это шёпотом, оглядывая свою большую, слишком тихую комнату.
Последовала короткая пауза. Потом его голос прозвучал твёрдо и ясно, без тени сомнения.
— Понял. Завтра к вечеру буду. Мне нужно пару дел переделать и кое-что взять. Предупреди Катю. И скажи Марату, что если что срочное — я здесь. Он знает, как связаться.
— Правда? Ты согласен? — вырвалось у неё, и голос дрогнул от облегчения.
— Конечно, согласен. Раз ты зовёшь — значит, нужно. Спокойной ночи, Сюзанна. Постарайся выспаться, пока есть возможность. Завтра буду.
Он положил трубку. Она сидела на краю своей кровати, сжимая в руках телефонный аппарат, и по её щекам сами потекли слёзы. Это было не просто согласие. Это было мгновенное «да», без колебаний.
---
🎵: «My love all mine» - Mitski Russia
На следующий день Сюзанна, подгоняемая нервной энергией, устроила большую уборку. Она не стала готовить гостевую комнату на первом этаже. Всё и так было решено — он будет спать с ней. В её комнате на втором этаже, где уже стояла кроватка Мишутки у балкона, было просторно и светло. Она перестелала их большую двуспальную кровать свежим бельём, освободила ещё одну полку в своём большом шкафу. Теперь это было бы их пространство, по-настоящему.
Когда раздался звонок в дверь, она уже знала, что это не он — он предупредил, что будет к вечеру. На пороге стояла Катя с огромным пакетом из гастронома.
— Привет, хозяйка! Мне Турбо звонил. Сказал, чтобы я тебя «поддержала морально и физически». А Марату передал, что будет тут у тебя базироваться. Тот аж челюсть поймал. Ну что, берёшь на постой сурового пацана? — Катя хихикнула, проходя в огромную гостиную на первом этаже.
— Беру, — улыбнулась Сюзанна. — Ты только, ради всего святого, без шуток про детей.
— Да я уже зареклась! — Катя провела пальцем по горлу. — Клянусь. Ой, Сюз, это же так серьёзно. Две недели под одной крышей, да ещё в таких хоромах.
— Он и так уже тут почти жил, — тихо сказала Сюзанна, — просто теперь официально и... постоянно.
— Это огромный шаг, — серьёзно заметила Катя. — Даже на две недели. Для него — тем более. Если сказал «да» так сразу — значит, для него это вопрос решённый. Ты для него главная.
Они допивали чай на кухне первого этажа, когда в коридоре раздались шаги, а потом — ритмичный стук во входную дверь. Тот самый. Сердце Сюзанны радостно ёкнуло. Она вскочила и побежала открывать.
На пороге стоял он. Не в своей привычной кожанке, а в простом тёмном свитере и мягких тренировочных штанах, в которых он обычно спал у неё. В одной руке — спортивный баул, в другой — большой бумажный пакет. Его зелёные глаза нашли её, и в них сразу же появилась тёплая, смягчающая всё черты улыбка.
— Разрешите войти, — сказал он, и в его голосе звучала лёгкая, почти шутливая нежность. — Переселился.
— Проходи, — она отступила, пропуская его в прихожую, и он, проходя, на мгновение коснулся её плеча, быстрый, успокаивающий жест.
Он шагнул внутрь, поставил баул на паркет и огляделся.
— Катя здесь, — сообщила Сюзанна.
— Вижу, — кивнул он в сторону кухни, откуда доносились звуки. — Привет, Кать.
— Привет, Турбо, — бойко ответила Катя, выглянув из дверного проёма. — Ну, я тогда, пожалуй, пойду. Не буду мешать... освоению новых квадратных метров. — Она быстро натянула куртку и исчезла.
Турбо прошёл на кухню, поставил пакет на стол.
— Ужин. Чтобы не готовить сегодня. — Он обернулся к ней и, видя её лёгкое напряжение, мягко спросил: — Всё в порядке? Дети наверху?
— Всё хорошо. Тимур у себя играет, Миша спит в моей комнате.
— Понял. Пойдём наверх, я покажусь Тимуру, а потом разберу вещи. — Он взял её за руку и легко потянул за собой к лестнице. — Идём.
Они поднялись на второй этаж. Он зашёл к Тимуру в комнату, которая была чуть меньше сюзанниной, но тоже светлой и просторной. Мальчик смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Привет, командир, — серьёзно, но без суровости сказал Турбо. — Я буду жить у вас две недели. Буду помогать сестре. У нас с тобой мужская договорённость: ты слушаешься Сюзанну, а я прикрываю твой тыл. Ясно?
Тимур важно кивнул.
— Ясно!
— Молодец. — Турбо похлопал его по плечу, а потом неожиданно подхватил на руки, вызвав у мальчика визг восторга. — Теперь покажи, что ты там построил.
Через десять минут, успокоив Тимура, он прошёл по коридору в её комнату. Его взгляд сразу же нашёл кроватку у балкона. Лицо стало сосредоточенным и нежным одновременно. Он подошёл и заглянул под балдахин.
— В котором часу обычно ест? — спросил он тихо.
— В десять, потом в два, и в шесть утра.
— Понял. На первые две ночи — я дежурю. Ты выспишься. — Он увидел, что она хочет возразить, и мягко, но твёрдо положил палец ей на губы. — Никаких споров. Я здесь, чтобы тебе было легче. Значит, буду делать то, что нужно. Сейчас разберу вещи и приму душ. Потом ужинаем. И ложимся спать, — он обвёл взглядом их большую кровать, а потом снова посмотрел на неё, — вместе.
Он открыл свой баул и начал раскладывать немногочисленные вещи в её шкафу, поставил потрёпанный «Тихий Дон» на её тумбочку рядом с её книгой. Это простое действие — его вещи, занимающие место в её пространстве, — казалось самым важным ритуалом.
Первая ночь прошла по плану. Он встал в два и в шесть к Мишутке, делал всё молча и уверенно, давая ей спать. А вот на вторую ночь случилось иначе. Мишутка, которого уложили в кроватку в десять, к полуночи раскапризничался так, что никакие укачивания не помогали. Он плакал, выгибался, и было ясно — малышу одиноко и страшно без маминого запаха.
— Дай его сюда, — тихо сказал Валерий, сидя на кровати.
— Куда?
— Сюда. Между нами. Пусть полежит, успокоится.
Сюзанна, сомневаясь, взяла тёплый, плачущий комочек и осторожно уложила его посередине их большой кровати, между двумя подушками. Турбо накрыл малыша краешком своего одеяла и положил на него свою большую ладонь, не давя, просто обозначая присутствие. И чудо — Мишутка почти сразу захныкал тише, уткнулся носиком в простыню, пахнущую двумя родными людьми, вздохнул и затих. Через пять минут он спал глубоким, ровным сном.
Они лежали друг напротив друга, разделённые спящим младенцем, и смотрели в полутьме друг на друга. Валерий протянул руку через малыша, и Сюзанна взяла её, переплетая их пальцы.
— Спокойный теперь, — прошептал он.
— Да. Ему, наверное, тепло и безопасно между нами.
— Понял, — так же тихо ответил он, и его большой палец принялся нежно гладить её костяшки. — Значит, так и будем делать, если будет тревожиться.
Они проспали так несколько часов, пока Мишутка не завозился для кормления. И эта картина — он, она и маленький ребёнок, мирно спящий между ними, — стала для Сюзанны самым тёплым и милым воспоминанием этих двух недель. Это была не просто помощь. Это было общее, тихое счастье.
Именно так и проходили их «Две недели». Турбо встроился в жизнь огромной квартиры с поразительной лёгкостью. Он занимался своими делами с первого этажа, но всегда был на связи, всегда в пределах досягаемости. Его «понял» стало ключевым словом. Он был нежен по-новому, по-домашнему нежен. И ночью, когда они наконец оставались одни (а иногда и с Мишуткой между ними), он обнимал её, прижимая к себе, будто хотел забрать всю её усталость. Он слушал её рассказы о страхах и снова говорил это тихое, сильное «понял». И она верила.
Как-то вечером, когда дети спали, они сидели на кухне первого этажа. Сюзанна, измотанная, пила чай. Турбо молча чистил апельсин, разделил его на дольки и подвинул тарелку к ней, а сам сел рядом, обняв её за плечи.
— Спасибо, — прошептала она, прислоняясь головой к его плечу.
— Не за что.
— Ты никогда не жалуешься. Не устаёшь от всего этого? От детского плача, от беготни по этажам, от этой... не своей жизни?
Он повернул её лицо к себе. Его глаза в свете кухонной лампы были усталыми, но спокойными.
— Устаю. Но это другая усталость. Чистая. Здесь, в этих твоих хоромах, всё просто и честно. А то, что это «не моя» жизнь... — Он покачал головой. — Ты ошибаешься. С тех пор как ты вошла в мою, всякая другая жизнь для меня стала «не своей». Поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить слова, и просто прижалась к нему, чувствуя, как эти две недели навсегда меняют что-то в самой сердцевине их мира. Они стали не просто парой. Они стали семьёй. Пусть на время. Пусть в условиях этого странного, вынужденного эксперимента. Но это уже было не остановить.