Глава 34.
Лето ворвалось в Казань внезапной жарой и густым запахом цветущих лип. И вместе с ним пришла неожиданная, оглушительная ответственность. Родители, точнее, папа Григорий и мама Роуз, уехали в Турцию на «важные переговоры с иностранными партнёрами». Вместе с ними отбыла и тётя Ирина, сестра отца, которая приехала погостить из Питера. Но главный сюрприз заключался в том, что тётя Ирина оставила в Казани своего пятимесячного сына, Мишутку. «Няня заболела, срочный вызов, ты же такая ответственная, Сюзи, поможешь? Всего на месяц!»
Таким образом, в огромной, опустевшей квартире остались семнадцатилетняя Сюзанна, шестилетний Тимур и пятимесячный Мишутка. Первые два дня были хаосом. Мишутка плакал по маме, Тимур ревновал и тоже начинал хныкать, требуя внимания. Сюзанна металась между бутылочками, памперсами, капризами брата и собственной паникой. Она звонила маме, та успокаивала по crackling междугородней линии: «Солнышко, ты справишься! Все через это проходят!»
****
Летний зной висел над городом тяжёлым покрывалом. Сюзанна осторожно катила коляску, пытаясь не разбудить наконец-то уснувшего Мишутку. Тимур носился вокруг, изображая истребитель, а Катя, обливаясь потом и таща огромную сумку с детским скарбом, стонала:
— Я теперь понимаю матерей-героинь. Это не жизнь, а подвиг ежедневный. Он спит — ты на цыпочках. Он не спит — ты на износ.
— Зато какой милый, — улыбнулась Сюзанна, глядя на розовощёкого племянника.
— Милый-то милый, но вот эта вся возня с памперсами... — Катя вздохнула и, чтобы поднять настроение, решила пошутить.
Они вышли из парка на пустырь, где вдалеке виднелась знакомая «коробка». Оттуда доносились голоса. Тимур, заметив простор, рванул вперёд.
— Эй, пират, не далеко! — крикнула ему вслед Сюзанна, но было поздно.
Из-за угла «коробки» появился Марат. Он что-то говорил Пальто, но, увидев Тимура, а следом девушек с коляской, запнулся на полуслове. Его брови поползли вверх.
— Кать? Сюзанна? А это... что за техника? — он подошёл ближе, заглядывая под капюшон коляски.
Пальто молча встал рядом, его каменное лицо выражало немое недоумение.
Катя, недолго думая, с самым серьёзным видом заявила:
— А это сын Сюзанны. Поздравляйте, она мама.
Июньская тишина воцарилась на пустыре. Марат побледнел, потом покраснел. Его взгляд метнулся с абсолютно спокойного лица Сюзанны на коляску, потом на Катю, которая еле сдерживала смех.
— Чего?! — выдавил он наконец. — Сы... сын? Ты что, шутишь?
Пальто лишь хмыкнул, но и его интерес был явно задет.
В этот момент к компании подтянулись Фантик и Ералаш.
— Чего тут? — начал Ералаш, но, увидев коляску, замер. — Опа... ребёночек. Чей?
— Сюзаннин, — с невозмутимым видом повторила Катя, наслаждаясь эффектом.
Марат, уже оправившись от шока, осторожно приоткрыл капюшон коляски ещё больше. Увидев спящего младенца, его лицо снова перекосило от эмоций.
— Да ладно... Сюзанна, ну ты даёшь! И кто... то есть как... — он не знал, что спрашивать первым.
— Красавчик, — неожиданно произнёс Пальто, заглядывая через плечо Марата. — Крепкий. У меня сестра Юлька вон какая выросла, а сначала тоже вот таким комочком была.
— Так это правда?! — не унимался Марат.
Сюзанна, наконец, сжалилась над ним.
— Катя издевается. Это мой крестник, Миша. Сестра папы оставила на месяц.
Все выдохнули. Марат схватился за сердце в комичном жесте.
— Кать, я тебя... чуть инфаркт не хватил! Думал, Турбо нас... — он не договорил, махнул рукой.
Тем временем Тимур, привлечённый вниманием, подбежал.
— А я его брат! Я его охраняю!
— Вот это правильно! — Марат, обрадованный, что всё прояснилось, хлопнул мальчишку по плечу. — Значит, ты главный по безопасности! Молодец!
В этот момент на дороге резко остановились две машины — «копейка» Турбо и «девятка» Зимы. Зима вышел первым. Его острый взгляд за секунду обработал сцену: девушки, коляска, пацаны вокруг. Никаких эмоций. Он просто кивнул, давая понять, что ситуация безопасная.
Затем вышел зеленоглазый. Его лицо было сосредоточенным, напряжённым. Он сразу увидел Сюзанну, потом её окружение, и его взгляд упал на коляску. Он остановился, будто врезавшись в невидимую стену. На его лице промелькнуло сначала холодное недоумение, затем мгновенная, почти животная оценка угрозы, и наконец — что-то такое, чего Сюзанна раньше не видела. Что-то между шоком и... немой паникой? Он сделал шаг вперёд, и пацаны почти инстинктивно расступились.
Он подошёл так близко, что Сюзанна почувствовала исходящее от него напряжение.
— Чья? — спросил он одним словом. Голос был низким, натянутым как струна.
Катя, ещё не наигравшись, снова вставила с самым невинным видом:
— Её. Сюзаннин сын. Мы поздравляем.
Словно лёд треснул. Туркин побледнел. Его глаза, прикованные к Сюзанне, стали совершенно пустыми, а потом в них вспыхнула такая стремительная, жгучая боль и непонимание, что сердце упало. Он не дышал.
— Что? — это было даже не слово, а выдох, полный растерянности и чего-то сломанного.
Сюзанна быстро схватила его за руку.
— Катя шутит! Это мой племянник, Миша. Сестра отца оставила его на месяц. Он не мой!
Он смотрел на неё, будто не веря ушам. Потом его взгляд снова метнулся к коляске, и напряжение начало медленно, мучительно спадать с его плеч. Он глубоко, с дрожью, вдохнул.
— Шутит, — повторил он глухо, глядя на Катю, и в его взгляде была не злоба, а что-то вроде укора. — Не надо так шутить.
— Прости, — тут же сдулась Катя, поняв, что зашла слишком далеко. — Я думала, смешно...
— Не смешно, — отрезал Валерий, но уже спокойнее. Он наклонился над коляской, и его лицо, ещё секунду назад искажённое болью, стало совершенно другим — сосредоточенным, нежным, серьёзным. Он долго смотрел на спящего Мишутку, потом очень осторожно поправил ему одеяльце. — Месяц, говоришь?
— Да, — кивнула Сюзанна, всё ещё чувствуя вину за ту боль, которую невольно причинила ему шутка.
— Тяжело.
— Да.
Он кивнул, выпрямился и обвёл взглядом пацанов, которые наблюдали за этой сценой, затаив дыхание.
— Всё ясно? — спросил он у них.
— Ясно, Турбо, — быстро ответил Марат. — Племянник. На месяц. Помогаем, если что.
— Хорошо. — Он повернулся к Зиме. — Всё спокойно?
— Тишина, — кивнул Зима.
— Тогда пошли. Я их провожу. — Он взял ручку коляски у Сюзанны. — Домой пора.
Он катил коляску так осторожно, словно в ней было хрустальное сокровище. У подъезда он остановился.
— Завтра заеду. Узнаю, что нужно. — Он посмотрел на неё, и в его глазах ещё читался отголосок пережитого шока. — И... больше не шути так. Пожалуйста.
— Обещаю, — прошептала она.
— Ладно. Иди. Ты молодец.
Он уехал. В лифте Катя, наконец, выдохнула:
— Блин, Сюз, я чуть не умерла. Я не думала, что он так... так среагирует. Будто мир у него из-под ног выбили.
— Он подумал, что это правда, — тихо сказала Сюзанна. — И... ему было очень больно. От мысли, что я что-то скрыла. Или что у меня мог быть... кто-то другой.
— Ого, — протянула Катя. — Значит, он тебя... по-настоящему. Настолько, что даже мысль о ребёнке от другого для него — катастрофа.
Сюзанна кивнула, глядя на мирно спящего Мишутку. Эта нелепая, грубая шутка обнажила что-то очень важное и хрупкое в нём. Его чувство к ней было не просто увлечением. Оно было глубоким, болезненным в своей силе и совершенно моногамным. И тот нежный, защищающий взгляд, которым он потом смотрел на племянника, показал другую грань — его способность к заботе. После сегодняшнего дня она знала о нём гораздо больше. И это знание было и страшным, и бесконечно дорогим.