Глава 33
Семнадцатое мая Сюзанна встретила семнадцатилетием. Утро началось с маминых поцелуев, визга Тимура и звонка папы из Москвы с обещанием «чего-нибудь эдакого». В школе её ждали Катя с гигантским букетом цветов и Айгуль с открыткой, на которой был нарисован смешной портрет Турбо в виде сурового, но доброго медведя (Айгуль обладала талантом карикатуриста). Были улыбки учителей и общее ощущение праздника. Но главное ожидание, тихое и трепетное, было связано с ним. С Валерой.
Он не звонил. К полудню в душе Сюзанны зашевелилась червоточина сомнения. Забыл? Нет, не мог. Слишком занят? Возможно. Но день-то особенный. Семнадцать. Совершеннолетие по меркам их мира.
Катя, видя её напряжение, жёстко прошептала на перемене:
— Расслабься! Он же не идиот. Наверняка, операцию «Поздравление» уровня «Альфа» разрабатывает. Может, даже Зима задействован!
«Операция» оказалась тоньше и лиричнее.
После уроков у школьных ворот ждала его «копейка», а рядом, прислонившись к крылу, стоял он сам. Обычная куртка, обычные джинсы. Но в руках он держал не цветы, а маленький, аккуратный свёрток в крафтовой бумаге, и стоял так прямо и с таким внутренним напряжением, будто готовился к важнейшим переговорам.
— С днём рождения, — сказал он, когда она подошла. Голос был ровным, но в глубине глаз плескалось что-то неуверенное, почти робкое.
— Спасибо, — выдохнула она, и тревога улетучилась. — Я уже думала...
— Что я забыл? — уголок его рта дрогнул. — Ни за что. Садись.
Он повёз её в старый, тихий переулок в центре, к мастерской краснодеревщика Юрия Петровича. Подарок — шкатулка из морёного дуба с инкрустацией и вырезанной на крышке розой — оставил её без слов. Внутри лежали её морской камень и копия его единственной детской фотографии. Это был подарок не на один день, а на всю жизнь. Символ их общей истории и его доверия.
— Есть ещё кое-что, — сказал он уже в машине, когда они отъехали от мастерской. — Но это не вещь. Это время. Сегодня с восьми вечера и до утра у меня нет никаких дел. Район будет чистым. Я договорился. Хочу провести этот вечер с тобой. Только мы. Как обычные люди.
🎵: «Что скажет мама?» - Егор Крид
В восемь она вышла из дома. Он ждал в тени деревьев, без машины, в лёгкой ветровке, накинутой поверх футболки. Увидев её, улыбнулся — по-настоящему, широко, что было для него редчайшим явлением.
— Пошли, — протянул он руку.
Они пошли не по центральным улицам, а углубились в лабиринт старых, дореволюционных кварталов, где высокие деревья смыкались кронами над брусчаткой, а из окон лился мягкий свет. Было тепло, пахло свежей листвой и далёким дымком откуда-то с дач.
— Здесь, — сказал он, останавливаясь у чугунной ограды небольшого сквера, — я в первый раз дрался по-серьёзному. Мне было тринадцать. Защищал щенка, которого местные отморозки травили. Выиграл. Щенка потом забрала бабка одна, добрая.
Он рассказывал это без бравады, просто как факт. Потом показал глухой двор-колодец, где зимой заливали каток, и где он однажды, в четырнадцать, впервые поцеловал девочку («Лена её звали, из соседнего подъезда. Ничего особенного, просто любопытно было»).
— Ревную? — спросила она, смеясь.
— Не к чему, — он пожал плечами. — Ты — первая, кто имеет значение.
Он вёл её по своим «местам силы», но не тем, что связаны с властью и страхом, а тем, что хранили отголоски его обычного, человеческого детства и отрочества. Узкая щель между гаражами, где он с пацанами слушал «Кино» на разбитом магнитофоне. Заброшенная лестница на крышу пятиэтажки, откуда был виден весь район и где он мечтал «улететь куда-нибудь, на край света». Каждая история была кусочком мозаики, которую он собирал для неё, чтобы она видела не только Турбо, но и Валерю — того мальчишку, который когда-то тоже боялся, мечтал и влюблялся.
На одной из тихих улочек он купил у бабушки два дымящихся пирожка. Они ели их, сидя на низком парапете, и жир тек по пальцам, и он смеялся, вытирая ей подбородок бумажной салфеткой с той нежностью, которой она от него не ожидала.
— Я никогда так не гулял, — признался он, доедая свой пирожок. — Всегда куда-то спешил. Всегда настороже. А сегодня... сегодня я просто гуляю с самой красивой девушкой в городе. И мне за это ничего не будет. Это странное чувство.
Они дошли до набережной. Волга была тёмной, тяжёлой, усыпанной отражениями фонарей. Они сели на каменные ступени, и он обнял её за плечи.
— Семнадцать, — произнёс он задумчиво. — В семнадцать я уже «держал» два двора. У меня уже был первый шрам от ножа. А ты... ты в семнадцать рисуешь цветы и читаешь про алые паруса. Мы с разных планет.
— Но мы нашли общую орбиту, — сказала она, прижимаясь к нему.
— Нашли, — он согласился и поцеловал её в висок. — И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела об этом. Даже если наша орбита иногда будет проходить через... ну, ты понимаешь.
Он говорил о своём мире, о опасностях, но сейчас, в эту ночь, эти опасности казались далёкими и призрачными.
— Знаешь, чего я хочу на своё семнадцатилетие? — спросила она, глядя на воду.
— Чего?
— Чтобы этот вечер никогда не кончался. Чтобы мы всегда могли вот так просто гулять и говорить.
— Он не кончится, — пообещал он. — Он будет повторяться. Может, не так часто, как хочется. Но будет. Я научусь выкраивать такое время. Ради тебя.
Они сидели молча, слушая, как вода плещется о бетон. Потом он проверил время на своих стальных часах и вздохнул.
— Мне пора отводить тебя. Мама начнёт волноваться.
Они пошли обратно медленно, не торопясь прощаться. У её подъезда он взял её за руки.
— С днём рождения, Сюзанна. — Он улыбнулся своей редкой, смягчающей всё лицо улыбкой. — Спасибо, что ты есть. Ты как этот твой камень. Твёрдая, настоящая, и в тебе есть целый мир, который я только начинаю узнавать. Я хочу узнавать его всю жизнь.
— И я тебя, — прошептала она. — Всю жизнь.
Он поцеловал её — долго, нежно, с обещанием, которое было весомее любых клятв. Потом отступил на шаг.
— Спокойной ночи, именинница. Сладких снов.
— И тебе.
Она зашла в подъезд и поднялась к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы, но это были слёзы абсолютного, немыслимого счастья. Она разделась, достала из сумки шкатулку, положила её на стол рядом с зажигалкой-парусником. Два дара. Два символа. Один — огонь и движение. Другой — память и хранение.
Ложась спать, она думала не о подарках, а о его руке в своей, о его смехе над жирным пирожком, о тихих улицах, которые он открыл для неё. Он подарил ей не просто вечер. Он подарил ей образ их возможного будущего — простого, человеческого, лишённого на одну ночь груза его власти и её страхов. И этот образ был таким ярким и реальным, что верилось: всё возможно. Даже для таких разных, как они. Особенно для таких, как они. Потому что они захотели. А если захотели они — Турбо и Сюзанна, мальчик с улицы и девушка из мира книг — то значит, и правда возможно всё.