Глава 29.
Тишина в опустевшей квартире гудела в ушах.
После смеха с Айгуль по поводу «деревянного» Марата, одиночество стало особенно звонким. Сюзанна бесцельно переключала каналы, плед не спасал от внутреннего озноба. Он знает, что я одна. Почему молчит?
Резкий, настойчивый звонок заставил её сердце рвануться к горлу. В глазке — он. Валерий. Но не собранный, не контролирующий. Волосы в беспорядке, тень щетины на щеках, а в глазах — не усталость, а пустота выгорания. Он стоял, прислонившись лбом к косяку, будто не мог сделать последнее усилие, чтобы нажать на звонок ещё раз.
Она рванула дверь настежь.
— Валерий! Что такое?
Он поднял взгляд. Увидев её, что-то в нём дрогнуло, сломалось.
— Ничего страшного, — голос был глухим, хриплым от немоты или от чего-то ещё. — Просто... кончился. Можно... войти?
— Да, конечно, проходи.
Он шагнул через порог, и его повело. Она инстинктивно схватила его за локоть. Он был тяжёлым, отягощённым невидимым грузом. Скинул куртку, она упала на пол. Он не стал поднимать. Прошёл в гостиную и выключил телевизор одним резким движением, будто тот звук резал ему мозг.
— Извини, — он провалился в кресло, закрыл лицо ладонями. Плечи его подрагивали. — День... я не могу даже объяснить. Нужно было выжить. Доехать сюда.
🎵: «Внутри» - Og Buda, Mayot
Сюзанна присела на корточки перед креслом, осторожно дотронувшись до его коленей.
— Останься, — сказала она, и слова прозвучали как приказ, как единственно возможное решение. — Останься на ночь. Никуда не ходи.
Он разжал пальцы, посмотрел на неё сквозь щель между ними. В его взгляде была мука и какая-то дикая надежда.
— Нельзя. Я... я не в себе. Могу натворить...
— Ничего ты не натворишь, — она перебила его, уже вставая. — Ты будешь спать. На диване. Я принесу бельё.
Она принесла подушку, одеяло, простыню. Он молча наблюдал, как она ловко застилает диван. Потом встал и, словно лунатик, пошёл в указанную ей ванную. Она пошла на кухню, руками дрожащими налила воды в чайник. Когда вернулась, он уже сидел на краю застеленного дивана, в простой белой майке и тёмных спортивных штанах. Волосы были мокрыми, капли стекали по шее на ключицы. Он смотрел в пол, и в его позе была такая беспомощность, что её снова кольнуло в груди.
Она подала ему чашку. Его пальцы обхватили фарфор, и она почувствовала, как они дрожат. Он сделал несколько жадных глотков, обжёгся, но не остановился.
— Спасибо, — выдавил он. — Ты... ты как глоток воздуха после пожара.
Они допили чай молча. Потом он поставил чашку и поднял на неё взгляд. Усталость никуда не делась, но в глубине глаз появился какой-то иной, сосредоточенный огонёк.
— Сюзанна, — его голос стал тише, но твёрже. — Я не хочу спать на диване.
Она замерла.
— Я хочу быть с тобой. Не для... не только для этого. Я хочу... просто не чувствовать себя одиноким. Хочу проснуться и знать, что ты рядом. Что это не сон.
Он говорил так, будто вытаскивал из себя слова, которые никогда не произносил. Она подошла и взяла его лицо в ладони. Кожа была горячей.
— Хорошо, — прошептала она. — Пойдём.
Она повела его за руку в свою комнату. Приглушённый свет ночника окутывал всё мягкими тенями. Он остановился на пороге, окинув взглядом её мир: книги, рисунки, засушенные цветы.
— Здесь... так тихо, — сказал он, и это было высшей похвалой.
Он подошёл к кровати, сел на край. Она встала перед ним. Он обнял её за талию, прижался лицом к её животу. Дышал глубоко, неровно.
— Я боюсь своей же силы, — прошептал он в складки её халата. — Боюсь сделать тебе больно. Испортить всё это.
— Ты не испортишь, — она запустила пальцы в его влажные волосы. — Я тебе доверяю.
Он поднял голову, и в его глазах бушевала борьба. Потом он медленно, давая ей время отпрянуть, потянул её к себе и поцеловал. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй отчаяния и жажды спасения. В нём была вся горечь его дня и надежда на её исцеление. Она ответила, открываясь ему, разрешая ему пить из этого источника покоя.
Он был бесконечно медленным и осторожным. Каждое движение, каждое прикосновение сопровождалось беззвучным вопросом в его взгляде. Он снимал с неё одежду, как разворачивает драгоценность, боясь дышать. Его собственные руки, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь дрожали, когда он касался её кожи.
Когда не осталось преград, он откинулся, глядя на неё, и в его взгляде было благоговение, смешанное с диким, едва сдерживаемым желанием.
— Ты нереальная, — прошептал он. — Как... как что-то, сошедшее со страниц твоих книг.
Он вошёл в неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание не от боли (её было совсем немного), а от невероятной концентрации внимания, с которой он следил за каждым её вздохом, за каждой морщинкой на её лице. Он не закрывал глаз, смотря прямо на неё, будто боясь пропустить миг, когда ему станет нежеланным.
Ритм был медленным, глубоким, неистовым в своей сдержанности. Она отвечала поцелуями, прикосновениями, тихими стонами, которые, казалось, развязывали в нём какие-то внутренние узлы. Он сбросил маску Турбо, маску Валеря-сына, маску кого бы то ни было. Остался только он — израненный, уставший, жаждущий тепла и дающий его в ответ с такой щедростью, что у неё навернулись слёзы.
Когда волна накрыла его, он не закричал, а издал сдавленный, хриплый звук, похожий на стон облегчения от невыносимой боли, и прижал её к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя. А потом, уже после, когда они лежали, сплетённые, он долго, молча, гладил её волосы, её спину, как будто проверяя, реальна ли она.
— Я не знал, что так бывает, — наконец проговорил он, его губы шевелились у её виска.
— Что можно... перестать быть собой. И стать чем-то... целым. Вместе.
— Теперь знаешь, — прошептала она, прижимаясь к нему ещё ближе.
Он уснул первым, его дыхание стало глубоким и ровным, рука тяжело и властно лежала на её талии, даже во сне не отпуская. Она лежала, прислушиваясь к биению его сердца, чувствуя лёгкую боль и невероятную полноту. Это не было просто «лишением невинности». Это было посвящением. Причастием к самой глубине его сущности, к той боли и силе, которые он носил в себе. И она приняла это. Не как жертва, а как соучастница. Теперь они были связаны не просто чувствами, а самой плотью, самым интимным знанием друг о друге. И это знание было не страшным. Оно было... завершающим. Как последний пазл в картине их сложных, опасных, но теперь неразделимых жизней.