Глава 24.
Чай остывал в кружках, а тишина на кухне стала не тягостной, а сосредоточенной. Они сидели по разные стороны стола, как два переговорщика после битвы, подсчитывающие потери и оценивающие ущерб.
— Что теперь? — наконец спросила Сюзанна, глядя не на него, а на свои руки, сжатые вокруг тёплой фарфоровой кружки.
— Теперь, — медленно начал Турбо, — мы решаем, есть ли что спасать. И если есть — как.
Он говорил не как романтик, а как стратег. Это успокаивало. В его тоне не было ложных надежд, только трезвая оценка.
— Я не могу обещать, что больше никогда не появится какая-нибудь Лида, — сказал он прямо. — Моё прошлое не стерильно. Оно есть. Но я могу обещать, что отныне ты будешь знать о нём всё, что тебе нужно знать. Без прикрас, но и без шокирующих сюрпризов. Никаких тайн.
— И как это поможет, когда следующая «Лида» придёт ко мне с новой историей? — в её голосе прозвучала усталая горечь.
— Поможет то, что ты будешь знать правду заранее. И сможешь отличить ложь. А ещё, — он сделал паузу, — поможет то, что теперь у неё не будет мотивации приходить.
Он сказал это так, что по спине у Сюзанны пробежал холодок. Она поняла: после сегодняшнего разбора «дела Лиды» с привлечением свидетелей и документов, её репутация на их улице будет уничтожена. Подходить к Сюзанне станет не просто опасно, а самоубийственно. Это была жестокая, уличная справедливость, но она работала.
— А что... что с ней будет? — осторожно спросила Сюзанна.
— Ничего, что касалось бы тебя. Она уедет. Надолго. Ребёнок останется с её матерью. У той, говорят, голова на плечах есть. — Его ответ был безэмоциональным. Это был приговор, вынесенный и приведённый в исполнение. В его мире не было места сантиментам к тем, кто перешёл черту.
Сюзанна кивнула, не в силах ни одобрить, ни осудить. Она слишком устала. Слишком много боли и лжи пришлось переварить за эти дни.
— А мы? — прошептала она. — Что с нами?
Он отпил чаю, поставил кружку с чётким, мягким стуком.
— Мы начинаем сначала. Но не с чистого листа. С того места, где остановились. Со всеми шрамами и доверием, которое нужно заново выстроить. Только теперь — с полной открытостью. — Он посмотрел на неё. — Мне нужно, чтобы ты задавала вопросы. Любые. Про мою жизнь, про дела, про прошлое. Я буду отвечать. Честно. А ты решай, сможешь ли ты принять это. Принять меня целиком. Не только того, кто смотрит на снег и читает книги.
Это была колоссальная работа. Не сказка, а тяжёлый, ежедневный труд. Она это понимала. Но впервые за долгое время в её душе не было паники при этой мысли. Была лишь усталая решимость.
— Я не знаю, смогу ли, — честно призналась она. — Мне страшно.
— Мне тоже, — неожиданно признался он. Такого она от него не слышала никогда. — Страшно, что моя грязь тебя испачкает. Страшно, что ты не выдержишь. Но я хочу попробовать. Если ты... дашь шанс.
Он не вставал на колени. Не клялся в вечной любви. Он предлагал партнёрство в самом трудном деле — в построении хрупкого мира между двумя вселенными, которые отталкивались друг от друга.
— Хорошо, — сказала Сюзанна. Одно слово. Но в нём был целый мир. Мир согласия на попытку. — Давай попробуем.
Он кивнул, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то тёплое, почти беззащитное. Потом он снова стал собранным, закрытым.
— Первое правило, — сказал он. — Теперь ты под полной защитой. Не только от чужих. От всего. Это значит, что Зима или кто-то из проверенных будет всегда рядом, когда ты одна. Не как тень, а как гарантия. Это не обсуждается.
Раньше она бы возмутилась, увидела в этом посягательство на свободу. Теперь она просто кивнула. Она поняла цену безопасности в его мире. Это была не роскошь, а необходимость.
— Второе. Ты знакомишься с правилами. С нашими, уличными. Не чтобы им следовать, а чтобы понимать, что происходит вокруг. Чтобы не попасть впросак, как с Лидой.
— А третье? — спросила она.
— Третье... — он встал, подошёл к окну, глядя на тёмный двор. — Третье — мы находим то, что будет только нашим. То, что не касается ни твоего прошлого, ни моего. Нашу нейтральную территорию. Как та библиотека. Или тот каток. Место, где мы просто Сюзанна и... ну, ты знаешь.
Он не назвал своего имени. Словно даже кличка «Турбо» была частью того мира, от которого он хотел строить дистанцию рядом с ней.
Он повернулся к ней.
— Я пойду. Тебе нужно отдохнуть. Один день — на раздумья. Послезавтра, если захочешь, я заеду. Можем... просто поехать куда-нибудь. Ни о чём не говорить. Просто быть.
Она тоже встала. Проводила его до двери. На пороге он остановился.
— И, Сюзанна... спасибо. За то, что дала шанс доказать. Большинство на твоём месте просто сбежали бы, не разобравшись.
Он ушёл. Сюзанна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В квартире снова было тихо, но теперь это не была тишина склепа. Это была тишина после бури, когда утих ветер и можно, наконец, осмотреться.
Она вернулась на кухню, убрала чашки. Действия были медленными, осознанными. Потом она поднялась в свою комнату. Подошла к ящику стола, откуда достала ту самую коробку с его вещами. Вынула зажигалку-парусник, морской камень, варежки. Положила их обратно на стол. Не как реликвии разбитой мечты, а как... как строительные материалы. Грубые, немые свидетели их общей истории, из которой теперь предстояло строить что-то новое. Не такое хрупкое. Не такое наивное. Но, возможно, более настоящее.
Она взяла книгу «Маленький принц». Открыла её. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Девушка слишком долго смотрела глазами — на фотографии, на документы. И забыла слушать сердце, которое всё это время сомневалось в правдивости лжи Лиды, но было заглушено страхом и болью.
Блондинка положила книгу рядом с камнем. Завтра будет новый день. Первый день их новой, трудной, опасной и честной попытки. И она, впервые за много дней, не боялась его наступления. Потому что теперь у неё был не воздушный замок, а фундамент. Сложенный из осколков доверия, тяжёлых разговоров и нелёгкого выбора. И на таком фундаменте, как ни странно, можно было строить что-то гораздо более прочное, чем на песке иллюзий.