Глава 23.
Следующий день прошёл в тяжёлом, нервном ожидании. Сюзанна не выходила из дома, но и не лежала в ступоре. Она двигалась по квартире, как автомат, но мысли её были заняты одним: вечером она получит доказательства. Или их не получит. И тогда всё будет окончательно ясно.
Ровно в тот же час, как и вчера, внизу под окном остановилась его машина. Но на этот раз из неё вышли трое: Турбо, Зима и какой-то третий парень, щуплый, в потрёпанной куртке, который озирался по сторонам, будто ожидая удара в спину.
Стук в дверь был коротким, как сигнал. Сюзанна, сделав глубокий вдох, открыла. Турбо стоял на переднем плане. За ним — Зима с невозмутимым, как всегда, лицом и тот самый третий, который не решался поднять глаза.
— Можно войти? — спросил Турбо. В его голосе не было ни триумфа, ни просьбы. Была деловая собранность.
Она молча отступила, пропуская их в прихожую. В тесном пространстве стало неловко тесно.
— Это Артём, — кивнул Турбо на щуплого парня. — Из Зеленодольска. Он подтвердит то, что я говорил.
Артём, окончательно смутившись, пробормотал:
— Здрасьте...
— Говори, — без предисловий приказал Зима. Его тон не оставлял сомнений, что «говорить» нужно только правду.
Артём сглотнул.
— Ну, Лида... мы с ней, значит, крутились одно время. В Зеленодольске. Это после того, как она с... — он бросил быстрый взгляд на Турбо, — ну, с ним разошлась. И, значит, она забеременела. От меня. Я сперва думал свалить, но она меня нашла. Сказала, если сбегу — ребятам сказывать будет, что я её подставил. Я испугался. Ну, я же знал, что она раньше с Турбо была... — он замолчал, понимая, что говорит лишнее.
— Продолжай, — тихо, но чётко сказала Сюзанна. Её собственный голос удивил её — он звучал холодно и спокойно.
— Ну и... и родилась Анька. Моя дочка, получается. Я даже видел её разок, когда совсем крохой была. Потом Лида говорит: «Ты нищеброд, ничего дать не можешь. Буду искать, кто побогаче на алименты потянет». И пропала. А потом, слышал, пыталась к Турбо ребёнка приписать. Это бред. Я вот... вот, — он судорожно полез в карман и вытащил смятый, потёртый на сгибах листок. — Справка. Из роддома. Там я в графе «отец»... ну, я там расписывался. Не очень красиво, но это я.
Он протянул бумажку Сюзанне. Та взяла её. Бланк роддома города Зеленодольска. Дата рождения — через полтора года после расставания Лиды и Турбо. В графе «отец» — неразборчивая подпись и фамилия «Соколов». Та же, что и у этого Артёма, как позже пояснил Зима.
— Следующее, — сказал Турбо, не дав ей опомниться. Он вытащил из внутреннего кармана другой документ, аккуратный, на гербовой бумаге. — Выписка из книги актов гражданского состояния. Заказал сегодня. Оригинал можно посмотреть в архиве. Та же информация.
Сюзанна молча сравнивала даты. Всё сходилось. Хронология была неопровержима.
— Лида, — сказал Зима, впервые вступая в разговор, — она играла в долгую. Сначала пыталась шантажировать Турбо, когда он её бросил. Не вышло. Потом родила от Соколова. Потом пыталась к Соколову привязаться — не вышло, он нищий. Узнала, что Турбо... заинтересовался кем-то. Решила убить двух зайцев: убрать тебя, новую, и снова попытаться надавить на него, используя тебя как рычаг. Классика.
Артём, услышав про «нищего», понуро опустил голову, но не стал спорить.
Сюзанна смотрела на документы в своих руках. Бумага роддома была грязной, потрёпанной, с жирным пятном. Выписка из ЗАГСа — чистой, официальной. Но обе говорили об одном. Ложь Лиды рассыпалась как карточный домик, стоило только поднести к ней факты.
— Почему... почему ты не сказал мне всего этого сразу? Вчера? — спросила она Турбо, всё ещё не поднимая на него глаз.
— Потому что голых слов было бы недостаточно, — честно ответил он. — Ты бы не поверила. Тебе нужны были свидетели и бумаги. Вот они.
Он сделал шаг вперёд, и Артём, испуганно шмыгнув, прижался к стене.
— Теперь твой выбор. Ты можешь верить этим бумагам. Можешь не верить. Можешь поехать в Зеленодольск и сама всё перепроверить. Зима тебя отвезёт. Я ничего не буду скрывать. — Он смотрел на неё, и в его глазах не было надежды. Была лишь усталая готовность принять любой приговор. — Но если ты после всего этого всё ещё считаешь меня способным на то, в чём меня обвиняли... тогда мне здесь действительно нечего делать.
Тишина в прихожей стала оглушительной. Зима наблюдал, как всегда, отстранённо, но внимательно. Артём пытался стать невидимкой.
Сюзанна подняла на Турбо глаза. Она видела его измождённое лицо, тёмные круги под глазами, ту самую свежую царапину на скуле, которую она заметила ещё в машине. Он не спал, не ел, всё это время лишь добывая эти доказательства, чтобы она просто посмотрела.
Стена внутри не рухнула с грохотом. Она просто растворилась, как утренний туман под солнцем. Не осталось ни камня. Осталась лишь израненная, уставшая земля и чувство... стыда. Глубокого, всепоглощающего стыда за то, что она так легко, так охотно поверила в худшее о нём.
— Мне нужно время, — прошептала она, наконец, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Чтобы всё это... переварить.
Турбо кивнул, ни на секунду не выразив разочарования.
— Понятно. — Он повернулся к Зиме. — Отвези Артёма обратно. Деньги отдал?
— Отдал, — коротко бросил Зима, толкая растерянного парня к выходу.
— И... позаботься, чтобы Лида больше никогда не подошла к Сюзанне. Никогда. И к её дому. И к её школе. Ты понял, что я имею в виду.
— Понял, — ответил Зима, и в его глазах промелькнуло холодное удовлетворение. Он вывел Артёма за дверь.
Они остались вдвоём в пустой прихожей. Турбо не пытался её тронуть, не пытался войти дальше.
— Я пойду, — сказал он. — Буду звонить завтра. Если... если захочешь поговорить.
Он уже повернулся к двери, когда она, наконец, нашла в себе силы.
— Подожди.
Он обернулся.
— Заходи... выпей чаю. Ты, наверное, не ел ничего.
Это была не просьба вернуться. Это была первая, крошечная ветвь мира, протянутая через руины недоверия. Он посмотрел на неё, и в глубине его глаз что-то ёкнуло, как первая искра в потухшем костре.
— Ладно, — просто сказал он. — Если не помешаю.
Он вошёл в квартиру, снял ботинки. Она повела его на кухню, и тут, среди знакомых запахов дома, среди маминых цветов на подоконнике, реальность произошедшего обрушилась на неё с новой силой. Она стояла у плиты, грея чайник, и её плечи вдруг затряслись от новой волты слёз. Тихих, стыдных.
Он не подошёл. Остался сидеть за кухонным столом, давая ей пространство.
— Прости, — выдавила она сквозь рыдания. — Прости, что не поверила тебе сразу.
— Не извиняйся, — его голос прозвучал мягко.
— Тебя обманули. Мастерски. В твоей ситуации многие бы поверили. Я просто рад, что ты вообще согласилась выслушать.
Он не сказал «я же говорил». Не упрекнул. Его прощение было безмолвным и полным. И в этом было что-то такое взрослое, такое по-настоящему сильное, что её слёзы понемногу утихли.
Они пили чай молча. Неловкое, тяжёлое молчание, но уже не враждебное. Это было молчание людей, переживших землетрясение и теперь осторожно, по одному кирпичику, начинающих осматривать разрушения, чтобы понять, можно ли что-то построить заново. И если да, то на каком фундаменте.