Глава 22.
Родители задержались в Москве. Григорий написал телеграмму (редкость в их быту), что «возникли непредвиденные сложности с контрактом, задерживаемся на неделю». Для Сюзанны это означало лишь одно — продление карантина. Её крепость оставалась неприступной.
🎵: «Hometown» - Adele
На следующий день после ухода Кати и Зимы с утра началась осада. Не штурм, а методичная, настойчивая осада.
Сначала был стук. Тот же, что и вчера, но теперь более тихий, почти вежливый. И голос. Его голос. Низкий, глухой от усталости или эмоций.
— Сюзанна. Это я. Открой. Пожалуйста.
Она замерла в своей комнате, вцепившись в подушку. Сердце забилось с такой силой, что звенело в ушах.
— Я знаю, что ты там. Мне нужно тебе кое-что сказать. Лично.
Она прижала ладони к ушам, но его голос, казалось, проникал сквозь стены.
— Я не уйду. Буду здесь. Столько, сколько понадобится.
Он не кричал, не угрожал. Просто стоял за дверью и говорил. А она сидела, стиснув зубы, и повторяла про себя мантру: «Лжец. Предатель. Бросил своего ребёнка».
Через час стук прекратился. Она подползла к окну, чуть отодвинула край шторы. Во дворе, у её подъезда, стояла его «копейка». Он сидел внутри, не курил, просто сидел, уставившись прямо на её окно, будто знал, что она смотрит. Их взгляды встретились сквозь стекло и расстояние. Он не махнул рукой, не сделал никакого жеста. Просто смотрел. Взгляд был тяжёлым, усталым, но не злым. Она резко дёрнула штору на место.
Вечером, когда смеркалось, она всё же решилась выйти в магазин за хлебом. Не потому, что хотела, а потому, что в доме действительно не было еды. Она надела тёмное пальто, натянула капюшон, выскользнула из подъезда боковым выходом.
Он ждал её. Не у машины, а в тени арки соседнего дома. Когда она прошла мимо, он шагнул вперёд, не блокируя путь, но сократив дистанцию до двух метров.
— Пойдём со мной, — сказал он. Не вопрос. Просьба.
— Отстань, — прошипела она, ускоряя шаг.
— Нет. Ты выслушаешь меня. Здесь или в машине. Выбирай.
В его голосе не было угрозы. Была железная решимость. Она знала, что он может просто взять её за руку и усадить в машину. И знала, что не станет сопротивляться физически. Не из страха, а из той же апатии.
— В машине, — буркнула она, не глядя на него.
Он открыл ей дверь, сел за руль. В салоне пахло холодом и его одеколоном. Он не заводил мотор, просто сидел, глядя на руль.
— Зима всё рассказал. Про Лиду. Про её игру, — начал он без предисловий. — Я вернулся сегодня утром. Первым делом поехал к тебе.
— Чтобы оправдаться? — голос её звучал плоским, безжизненным.
— Чтобы сказать правду. Которая такова: ребёнок не мой. Я с Лидой расстался за год до того, как она родила. И прекратил любое общение, когда она начала эту песню про отцовство. — Он повернулся к ней. Его лицо в свете уличного фонаря было жёстким, но в глазах горели искры гнева и... боли? — Я знаю, что она тебе показала. Фото — старые. Тест — липа. Я могу привести человека из ЗАГСа, который покажет запись о рождении и имя отца. Это не я. Я могу привести того шушеру, от которого она забеременела, он живёт в Зеленодольске и боится меня как огня. Он всё подтвердит.
Она молчала, глядя в окно на падающие снежинки.
— Ты мне не веришь, — констатировал он. Это не было вопросом.
— Почему я должна верить тебе, а не ей? У неё доказательства.
— Доказательства? — он резко, почти яростно, хлопнул ладонью по рулю. — Какие блять ещё доказательства? Слово женщины, которую я вышвырнул из своей жизни за её же интриги? Против моего слова? — Он замолчал, сдержав вспышку. Потом продолжил уже тише: — Я никогда тебе не врал, Сюзанна. Ни разу. Да, я много не договаривал. Не рассказывал про грязь, про драки, про Лиду в конце концов. Потому что это не твой мир. Я хотел, чтобы то, что между нами, было... чистым. Отдельным от всего этого.
— И какое мне дело до твоих намерений, если твоё прошлое пришло ко мне в лицо с ребёнком на руках? — голос её сорвался на крик, в котором выплеснулись все накопленные боль и ярость. — Мне всё равно, чей он! Он есть! И она сказала, что ты от него отказался! И я видела, как она смотрела на тебя на той фотографии! Вы были вместе! Всё это было! И теперь это здесь, между нами! И это никогда не исчезнет!
Она рыдала, наконец позволив себе истерику снова.
Он сидел, сжав кулаки, и смотрел на неё, не пытаясь остановить или обнять.
— Да, было, — сквозь зубы сказал он, когда её рыдания поутихли. — Было. И я от этого не отрекусь. Это моя жизнь. Грязная, неустроенная, жестокая. И Лида — часть этого. Но ребёнок — не мой. И я не бросал его, потому что его не было. — Он вытащил из кармана потрёпанную фотографию. Не ту, что показывала та шмара. Другую.
На ней был он, лет шестнадцати, и какая-то другая девушка. — Вот моё прошлое. Оно такое. Я не святой. Но я не лжец. И не подлец, который отрекается от своих детей. У меня их нет. И не будет, пока я не буду уверен, что смогу дать им другую жизнь. Не такую, как моя.
Он протянул ей фотографию. Она не взяла.
— А что ты можешь дать мне? — спросила она, вытирая лицо рукавом. — Ещё больше такой же грязи из прошлого? Новую Лиду через год? Постоянный страх, что кто-то подойдёт ко мне на улице и что-то покажет? Ты не можешь защитить меня от этого. Ты сам — источник этого.
Его лицо исказилось от боли, как от удара. Это был самый точный, самый жестокий удар, и она это знала.
— Да, — хрипло согласился он. — Да, я источник. И я не могу стереть своё прошлое. И не могу гарантировать, что оно не вылезет опять. Всё, что я могу... — он замолчал, искажая слова. — Всё, что я могу — это быть с тобой честным. Всегда. И биться за то, чтобы наше настоящее было сильнее любого моего прошлого. Но для этого ты должна... ты должна хотя бы дать нам шанс. Поверить мне сейчас. Не ей. Мне.
Он посмотрел на неё, и в его глазах была не гордость, не мужская обида. Была мольба. Мольба самого сильного человека в её жизни, который стоял на коленях перед её недоверием.
— Я не прошу забыть. Я прошу... проверить. Позволь мне доказать. Позволь Зиме привести того человека, того отца. Сходи со мной в ЗАГС. Что угодно. Но не хорони нас, не выслушав обе стороны.
Она смотрела на него, на этого измождённого, исцарапанного жизнью парня, который предлагал ей не алые паруса, а кропотливую, трудную работу по разбору завалов его и её собственных страхов. И её стена дала трещину. Не потому, что она вдруг поверила. А потому, что он предложил не слепую веру, а проверку. Действие. Он не просил «просто поверь», он говорил: «давай докажем».
Она молчала так долго, что он, казалось, уже потерял надежду. Он опустил голову.
— Ладно, — прошептал он. — Я понял. — Он потянулся к ключам.
— Подожди, — тихо сказала она.
Он замер.
— Приведи его. Того... отца. Пусть Зима приведёт. И... покажи мне ту запись в ЗАГСе. Не копию. Оригинал.
Он медленно выдохнул, будто сбросил с плеч бетонную плиту.
— Спасибо, — только и смог сказать он. — Завтра. В это же время. Я буду здесь. Со всем. — Он посмотрел на неё, и в его глазах появился слабый, неуверенный проблеск чего-то, что могло быть надеждой. — А сейчас... могу я проводить тебя до подъезда? Только проводить.
Она кивнула. Они вышли из машины. Он шёл рядом, не касаясь её, как когда-то в снегопад. Но теперь между ними висела не романтическая тишина, а тяжёлое, густое облако неразрешённой боли и страха. Она зашла в подъезд, не оглядываясь. Но знала, что он стоит снаружи и смотрит, пока дверь не закрылась.
Наверное, он снова будет ждать под её окнами. Но теперь это было другое ожидание. Не осада, а... подготовка к битве за правду. И впервые за много дней в ледяной пустоте внутри Сюзанны что-то дрогнуло. Не радость. Не прощение. Просто усталая, осторожная готовность выслушать другую сторону. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы в крепости появилась едва заметная брешь.