Глава 21.
🎵: «Sweater Weather» - The Neighbourhood
Решение родителей уехать в Москву стало для Сюзанны не просто временем наедине с собой. Это был уход гарнизона из осаждённой крепости, оставляющий её один на один с захватчиком внутри — с собственной, невыносимой болью и непоколебимой верой в ложь Лиды.
Когда дверь закрылась, она не пошла никуда. Осталась стоять в прихожей, пока эхо шагов не растворилось в лифтовой шахте. Тишина, наступившая после, была не пугающей, а... правильной. Она соответствовала внутреннему состоянию — нулевому. Полному отсутствию чувств, кроме тяжёлого, каменного убеждения: он предатель, а она — дура, которой открыли глаза.
Первые два дня она не плакала. Она существовала. Механически пила воду, съедала кусок хлеба. Она плакала в душе. Вода стекала по её коже прозрачными ручьями, но горячее, солёное, сжигающее горло течение лилось изнутри. Голубоглазая плакала так, будто её душа, наконец, нашла выход — не через глаза, а через каждую пору, растворяясь в парах и уносясь в жаркую, влажную тьму. Это были слёзы, которые не видел никто — их приняла, утешила и унесла с собой вся вода мира. Плакала моя посуду или читая книгу. Плакала, смотря на серый холодный январь, когда открывала большое окно. И она плакала, глядя в эту бескрайнюю, равнодушную красоту, потому что иногда боль становится слишком большой, чтобы оставаться внутри. Всё остальное время лежала на ковре в гостиной, уставившись в одну точку на потолке. Слёзы пришли на третий день, но и они были странными — тихими, беззвучными, как будто плакало не её тело, а какая-то отдельная, отдалённая часть души. Они не приносили облегчения, лишь оставляли солёные дорожки на щеках, которые она не вытирала.
Она верила Лиде. Абсолютно и безоговорочно. Фотографии, девочка, официальная бумага с печатью — всё это было для неё не доказательствами, а фактами, аксиомами новой, чёрной реальности. Любые сомнения, любые голоса разума были наглухо заглушены мощным, однотонным гулом: «Он бросил своего ребёнка. Он лгал тебе. Всё, что было — ложь».
Она сделала всё, как велела Лида: исчезла. Отключила все телефоны. Не подходила к окнам, задернув шторы. Мир сузился до стен квартиры и до бесконечного прокручивания в голове кадров: улыбка Турбо на той старой фотографии, серьёзное личико девочки Ани, жирная надпись «99,87%». Это был её ад. И она не хотела из него выходить.
На четвёртый день раздался настойчивый стук. Сначала робкий, потом сильнее. Потом голос Кати:
— Сюзи, открой, пожалуйста! Я одна! Мне нужно тебя видеть!
Сюзанна не шевельнулась. Сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на входную дверь, как на неодушевлённый предмет.
— Я знаю, что ты там! Пожалуйста! Все с ума сходят! Твой папа звонил мне из Москвы, он не может до тебя дозвониться! Открой хоть щелочку!
Молчание.
— Ладно, — голос Кати стал твёрже. — Я не уйду. И я не одна.
Послышались другие шаги, мужской голос, тихий разговор за дверью. Потом новый голос — низкий, ровный, без эмоций. Зима.
— Сюзанна. Это я. Открой. Нужно поговорить.
Она сжалась сильнее. Его голос был частью того мира, от которого она отгородилась. Ключом, который мог открыть дверь обратно в боль.
— Уходите, — выдавила она сквозь одеревеневшие губы, но так тихо, что её не было слышно.
— Мы не уйдём, пока ты не откроешь и не выслушаешь, — сказал Зима. Его тон не был угрожающим. Он был... усталым и решительным одновременно. — Лида тебе наврала. Ребёнок не от него. Никакого теста не было. Ты стала мишенью в её игре.
Слова отскакивали от её сознания, как горох от бетонной стены. «Враги защищают своего короля», — промелькнула мысль.
— Я всё видела, — прошептала она в пустоту комнаты.
— Ты видела то, что она хотела показать. Я принёс доказательства обратного. Открой. Хоть на минуту.
— Не верю вам. Никому не верю.
За дверью наступила пауза.
Потом Катя, уже почти плача:
— Сюзанна, ты же умная! Подумай! Зачем ей это? Зачем тебе врать?
— Чтобы я ушла, — монотонно ответила Сюзанна себе, а не им. — Чтобы он вернулся к ней. Она так и сказала.
Раздался тяжёлый вздох Зимы.
— Если ты не откроешь, я вызову её сюда. Сейчас. Пусть она тебе в глаза повторит всё при мне. Готова ты к такой встрече?
Угроза была другой. Не силой, а правдой, поставленной на кон. Сюзанна почувствовала приступ паники. Нет. Видеть её снова, видеть эту девочку, смотреть, как они будут спорить... Нет.
— Уйдите! — крикнула она вдруг, и её голос, хриплый от неиспользования, прозвучал дико в тишине квартиры. — Оставьте меня в покое! Я вас не знаю! Я не хочу ничего знать! Всё кончено!
Наступила мёртвая тишина за дверью. Долгая. Потом Зима сказал, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме ровной интонации. Что-то вроде горького понимания.
— Хорошо. Мы уходим. Но знай: он возвращается завтра. И когда он всё узнает... ему будет не до Лиды. Ему будет не до чего. Ты сама всё для себя решила. Жаль.
Шаги затихли внизу по лестнице. Сюзанна осталась сидеть на полу, сжавшись в комок. Его последние слова — «ему будет не до чего» — эхом отдались в пустоте. Что он имел в виду? Что Турбо... сломается? Уйдёт в запой? Устроит резню? Ей было всё равно. Её собственное сердце уже было разбито вдребезги. Пусть и его постигнет та же участь. Справедливость.
Но эта мысль не принесла облегчения. Лишь добавила новый слой тяжести к и без того невыносимой ноше. Она сделала выбор. Выбор в пользу лжи, в пользу изоляции, в пользу мщения за боль, которую, как она верила, он ей причинил. Девушка возвела стену не только между собой и ним, но и между собой и всем миром. И теперь оставалась одна в своей каменной темнице, с верой в чужой обман как с единственным светом во тьме. Этот свет был ядовитым, но он был её. И флористка цеплялась за него, потому что альтернатива — снова начать сомневаться, снова чувствовать — казалась ещё более страшной. Голубоглазая снова заплакала, уткнувшись в подушку, которая лежала на диване.