Глава 14.
Декабрь перевалил за середину, и Казань окончательно погрузилась в предновогоднюю лихорадку. Витрины магазинов сверкали мишурой, на улицах появились гирлянды, а в воздухе витал запах мандаринов, хвои и обещания праздника. В семье Илларионовых тоже царило оживление, но своего рода.
Во-первых, приехал папа. Григорий Илларионов появился на пороге с чемоданами, полными московских гостинцев, за неделю до Нового года, заявив, что «бросил все дела, чтобы встретить праздник с семьёй». Его присутствие сразу же изменило атмосферу в большом доме: стало больше телефонных звонков, разговоров на повышенных тонах о «контрактах» и «неплательщиках», но также и больше смеха, папиных шуток и ощущения надёжной, мужской защиты. Для Сюзанны его приезд стал двойным облегчением: с одной стороны, он был рядом, с другой — его внимание было приковано к Тимуру, бизнесу и Роуз, что оставляло ей немного пространства для собственных мыслей. Мыслей о книге, которую она одолжила, и о молчании, длившемся уже несколько дней.
Во-вторых, состоялся официальный визит. Катина мама, Анна Николаевна, крепкая, круглолицая женщина с добрыми, усталыми глазами и руками парикмахера, пришла в гости «познакомиться и пирогом угостить». Роуз, всегда радушная, устроила целый приём. За чаем с домашним яблочным пирогом и привезённым Григорием московским зефиром взрослые быстро нашли общий язык. Анна Николаевна, хоть и робела сначала от размаха квартиры, оказалась душевной и прямой. Она благодарила за то, что Сюзанна «держит её Катюшку за ум», а Григорий, в свою очередь, говорил, что рад, что у дочери в новом городе есть такой надёжный друг.
Сюзанна и Катя, сидя в гостиной, переглядывались, едва сдерживая улыбку. Было странно и забавно видеть, как их такие разные миры — мамина парикмахерская и папин рекламный бизнес — мирно сосуществуют за одним столом, обсуждая достоинства казанского гуся и московской окрошки. В этот момент всё казалось простым и ясным: учёба, дружба, семья.
Но под этой идиллией тихо бурлило другое. Турбо не давал о себе знать. Ни встреч, ни записок, ни намёков. Книга не была возвращена. Сюзанна ловила себя на том, что проверяет, не появился ли Марат под окном, и прислушивается к звуку каждой проезжающей «копейки». Тишина была оглушительной.
_____
Однажды, когда родители уехали с Тимуром выбирать ёлку, а Катя была на работе у мамы в парикмахерской, Сюзанна решилась. Она набрала номер Кати.
— Привет, это я.
— Сюз! Что случилось? — в голосе Кати сразу послышалась тревога.
— Всё нормально. Просто... ты не слышала ничего? Ни от кого?
Пауза на том конце провода была красноречивой.
— О нём? Нет. Ничего. Это странно. Обычно, если уж начал что-то... Но, Сюз, сейчас горячая пора. Границы, дележ, предновогодние «подарки» от цеховиков. У них там, наверное, война холодная идёт. Не до библиотек.
— Да, наверное, — согласилась Сюзанна, но на душе было кисло.
— Держись. Если бы что-то случилось — плохое — мы бы уже знали. Зима бы дал знать. А раз тишина — значит, он просто в делах. Не забивай голову.
Но голову забивало. Она перечитывала его последнюю записку, снова и снова. «Будешь?» Она была. А он? Взял книгу и исчез. Может, книга разочаровала? Может, понял, что её мир слишком далёк и скучен? Или... с ним что-то случилось? Последняя мысль заставляла её кровь стынуть в жилах.
Вечером того же дня, когда семья собралась за ужином, Григорий неожиданно спросил:
— Сюзи, а что это за парень, который тебя несколько раз провожал? Высокий, в тёмной куртке. Я из окна кабинета видел.
Сердце Сюзанны упало. Отец видел Зиму.
— Это... друг Кати. С её улицы. Иногда провожает, если поздно, — солгала она, глядя в тарелку.
— Друг Кати, — повторил Григорий, и в его голосе зазвучали профессиональные, изучающие нотки. — А у него, у этого «друга», есть имя?
— Зима. То есть... Вахит, по-моему. Но все зовут Зима.
— Зима, — отец отрезал кусок мяса, его лицо было невозмутимым. — Интересное прозвище. И он, этот Зима, случайно, не из той компании, что у коробки тусуются?
Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Роуз перестала есть, смотря то на мужа, то на дочь.
— Гриша, что за допрос?
— Не допрос, Роуз. Интерес. Я должен знать, в какой среде движется моя дочь. Зима... — он отложил вилку. — У меня есть знакомые в городе. Это имя на слуху. Он не мелкий хулиган. Он человек с весом. И вниманием его к моей дочери должно быть объяснение.
Сюзанна почувствовала, как по спине бегут мурашки. Папа знал. Или догадывался.
— Он просто помогает, пап. Из уважения к Кате. Ничего больше, — её голос звучал слишком тонко.
— Надеюсь, что так, — Григорий отпил воды. — Потому что если у этого «уважения» есть другой источник, и этот источник — кто-то ещё более влиятельный на их улицах... то это уже серьёзно. И мне, как отцу, придётся это серьёзно обсудить. Со всеми заинтересованными сторонами.
Он не стал развивать тему, переведя разговор на планы на Новый год, но предупреждение было высказано. Григорий Илларионов не был человеком, который ограничивался окном кабинета. Если бы он заподозрил реальную угрозу или нежелательное влияние, он бы начал действовать. И его методы, в отличие от уличных, были тихими, административными и неотвратимыми.
После ужина Сюзанна, обессиленная, поднялась к себе. Она стояла у окна, глядя на украшенную гирляндами улицу, и чувствовала себя в ловушке. С одной стороны — молчание Турбо, которое могло означать что угодно. С другой — бдительность отца, который вот-вот мог нажать на невидимые рычаги и разрушить всё, даже не понимая, что именно он разрушает.
И тут, в самом низу, в полосе света от фонаря, она увидела знакомую фигуру. Не Турбо. Зима. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на её окно. Увидев её в стекле, он не стал махать или делать знаки. Он просто медленно, очень чётко, покачал головой: «Нет». Потом поднял руку и сделал успокаивающий жест: ладонь, обращённая к земле — «Тише. Всё в порядке». И затем указал пальцем на себя, на свою грудь, и кивнул.
Он не мог говорить, но его язык тела был ясен: «Не выходи. Не пытайся что-то узнать. Я здесь. Я контролирую. Он в порядке».
Потом Зима повернулся и зашагал прочь, растворившись в празднично украшенной, но от этого не менее тёмной улице.
Сюзанна отступила от окна. Значит, он жив. Зима дал знать. Но почему молчит сам Турбо? Что-то происходит. Что-то, из-за чего он не может или не хочет выходить на связь. И эта неизвестность была теперь отягощена ещё и вниманием отца.
Она подошла к столу. На нём лежал морской камень и варежки. И было пустое место для книги. Обещанной. Но не возвращённой. Новый год приближался, неся с собой не только запах мандаринов, но и тяжёлое, тревожное ожидание. Ожидание не праздника, а развязки. И Сюзанна понимала, что находится ровно в эпицентре, на стыке всех ветров, и от её выдержки и тишины теперь зависит больше, чем она могла предположить.