Глава 9.
Визит Кати был обговорён заранее, но от этого не становился менее волнительным. «Я должна посмотреть, где ты живёшь, а то как будто с пришельцем дружу», — заявила она по телефону, и Сюзанна, посоветовавшись с мамой, пригласила её в субботу на обед.
Роуз отнеслась к событию с энтузиазмом, свойственным ей при любом намеке на социализацию дочери. Она испекла свой фирменный яблочный пирог по рецепту из «Bon Appétit», тщательно убрала и без того сияющую гостиную и заставила Тимура надеть чистую рубашку, что тот воспринял как личное оскорбление.
— Мам, не надо церемоний, — уговаривала её Сюзанна, наблюдая, как мать переставляет вазы с цветами, чтобы добиться «идеального баланса». — Катя — она простая. Она из обычной семьи.
— Именно поэтому, darling, — парировала Роуз, отступая на шаг, чтобы оценить композицию из хризантем. — Мы должны быть гостеприимными, но не выставляться. Золотая середина. И я умираю от любопытства наконец-то увидеть твоего ангела-хранителя.
Катя пришла ровно в два, как и договаривались. Стояла на пороге в своей неизменной кожанке, с ярко-красным беретом на чёрных волосах и кульком «Марсианских» карамелек для Тимура. Её широко распахнутые глаза, когда она переступила порог и окинула взглядом просторную прихожую с паркетом, зеркалом в резной раме и огромной старинной вешалкой, были красноречивее любых слов.
— Ну ты даёшь, Москва, — выдохнула она, пока Сюзанна помогала ей снять куртку. — Я-то думала, у тебя квартира... ну, хорошая. А это... это же целый дворец.
— Не дворец, просто большая, — смущённо замялась Сюзанна, но Катя уже шла за ней в гостиную, и новый взрыв удивления был неминуем.
— Ого, — просто сказала она, увидев высокие потолки с лепниной, стеллажи с книгами и мамиными дизайнерскими находками, огромный мягкий диван и пианино в углу. — И это всё... ваше?
В этот момент в гостиную впорхнула Роуз, сияющая в бежевом костюме-двойке.
— Катя! Наконец-то! Я так много о тебе слышала! Просто называй меня Роуз, никаких «теть». Добро пожаловать в наш хаос! — Она обняла слегка ошеломлённую гостью, как старую подругу, и повлекла за собой на кухню. — Идём, у нас обед почти готов. Тимур, иди с нами, покажи Кате, какую машинку тебе папа в последний раз привёз.
Тимур, привлечённый обещанием карамелек и возможностью похвастаться коллекцией, сразу прилип к гостье. Обед прошёл на удивление легко. Роуз, с её американской непосредственностью и искренним интересом, быстро разговорила Катю. Та, оправившись от первоначального шока, рассказывала о школе, о любимых группах, осторожно обходя любые скользкие темы, связанные с районными «авторитетами». Сюзанна ловила себя на мысли, как странно видеть два своих мира в одной плоскости: мамин лёгкий гламур и практичную, острую на язык Катю, которая втихаря показывала Тимуру, как свистеть с помощью двух пальцев во рту.
После обеда и обязательного пирога Роуз отпустила девочек «пообщаться наедине», а сама увела Тимура смотреть мультфильмы. Сюзанна повела Катю наверх, в свою комнату.
— Вот, — сказала она, пропуская подругу вперед.
Комната Сюзанны была большим, светлым пространством. Одна стена была почти полностью занята книжными полками, другая — широким окном с подоконником, заставленным горшками с традесканцией и геранью. У окна стоял мольберт с незаконченным акварельным этюдом — зимний лес. Посередине — большой деревянный стол, заваленный книгами по ботанике, альбомами по искусству, баночками с кистями и красками. На столе, как бумажник, лежал тот самый серо-голубой камень.
Катя обошла комнату медленно, почти благоговейно, трогая корешки книг, разглядывая рисунки, приколотые к пробковой доске.
— У тебя тут... целая вселенная, — наконец произнесла она, опускаясь в плюшевое кресло у окна. — Я теперь понимаю, откуда у тебя эти все... шёпоты прибоя и алые паруса. Ты здесь, в этой комнате, их и выращиваешь.
Сюзанна села на кровать, поджав ноги.
— Не смеши. Это просто комната.
— Не «просто», — покачала головой Катя. Её взгляд упал на камень. — И он это видел. Этот камень отсюда, с этого стола?
— Нет. Он его принёс. С моря.
— То есть он был тут? — глаза Кати округлились.
— Нет! Боже, конечно нет. Я его в парке встретила. Или он меня... — Сюзанна сбивчиво, опуская самые личные моменты, рассказала про машину, про поездку на набережную.
Катя слушала, не перебивая, её лицо стало серьёзным.
— Так. Значит, он уже «просканировал» тебя полностью. Знает про отца, про маму, про дом. Провёл полевые испытания в машине. И пока не отступил. — Она вздохнула. — Сюз, это уже не игра. Это серьёзная заявка. Когда такие, как Турбо, начинают вкладываться... они обычно ждут отдачи.
— Какой отдачи? — спросила Сюзанна, хотя боялась услышать ответ.
— Верности, во-первых. Абсолютной. Ты теперь, считай, под его негласной охраной. Но это значит, что ты и сама должна быть лояльна. Не подводить. Не болтать лишнего. Даже мне. Особенно про его дела, если что-то станешь знать. Это раз. Во-вторых... — Катя замялась. — Он мужчина. И внимание мужчины, даже такого закрытого, редко бывает платоническим. Рано или поздно он захочет... приблизиться.
Сюзанна почувствовала, как по её щекам разливается жар. Она думала об этом. Но думать и слышать это вслух — было разным.
— Я не знаю, чего хочу сама, — честно призналась она.
— И не торопись узнавать, — строго сказала Катя. — Держи паузу. Он её уважает. Видишь, он сам не лезет, не давит. Он как... сапёр. Обходит минное поле, прощупывая каждый сантиметр. Потому что ты для него — и есть минное поле. Неизвестная территория с непонятными правилами.
Разговор перекинулся на школу, на учителей, на планы на зимние каникулы. Катя, осмотревшись, казалось, немного расслабилась, позволила себе быть просто подругой в гостях, а не гидом по опасным улицам Казани. Она даже попросила показать, как смешиваются акварели, и под её наблюдением Сюзанна нарисовала на кусочке бумаги смешной карикатурный портрет Марата, от которого Катя хохотала до слёз.
Когда начало смеркаться, Катя собралась уходить. Роуз, провожая её в прихожей, сунула ей в руки красивую коробочку с остатками пирога.
— Для мамы, передай привет! И приходи ещё, всегда рады!
— Спасибо, Роуз, — улыбнулась Катя, и в её улыбке была неподдельная теплота. — Вы прекрасная хозяйка.
На пороге она обняла Сюзанну и прошептала ей на ухо уже совсем другим, серьёзным тоном:
— Запомни: твой дом — твоя крепость. Здесь другие правила. Его правила тут не работают. Цени это. И не спеши никого сюда приглашать, даже если очень попросит. Поняла?
Сюзанна кивнула. Катя ушла, её красный берет мелькнул за поворотом лестничной клетки.
Вечером, убирая со стола чашки, Роуз сказала задумчиво:
— Мне Катя понравилась. Настоящая. Грубоватая, но с золотым сердцем. Чувствуется.
— Да, — согласилась Сюзанна.
— И она тебя очень любит, это видно. Заботится. — Мама помолчала, вытирая тарелку. — Но, милая... будь осторожна с тем миром, из которого она пришла. Он... резкий. Не для твоих рук, привыкших к нежности.
Сюзанна вздрогнула. Проницательность матери иногда пугала.
— Я просто дружу с ней, мам.
— Я знаю. Я не слепая. И дружба дружбой... но у каждой дружбы есть контекст. Её контекст — улица. Твой — вот этот дом, твои книги, твои мечты. Не позволяй контекстам слишком сильно смешиваться, а то получится гремучая смесь.
Сюзанна поднялась в свою комнату. Она подошла к окну. Во дворе зажигались фонари, отражаясь в лужах, подёрнутых вечерним ледком. Она думала о словах Кати: «Твой дом — твоя крепость». И о словах матери: «Не позволяй контекстам смешиваться».
Но они уже смешались. С того момента, как она села в его машину, как он положил ей в ладонь морской камень. Улица в лице Турбо осторожно, но настойчиво стучалась в дверь её крепости. Не физически. Пока нет. Но её мысли, её ожидание, её тайна — уже были здесь, в этой комнате, среди книг и цветов. Они витали в воздухе, оседали на страницах «Алых парусов», прятались под гладкой поверхностью камня.
Она взяла камень в руки. Он был холодным. Но в его глубине, в той самой белой прожилке, казалось, был навсегда запечатлён шум далёкого моря и молчаливый вопрос тёмных глаз, которые теперь знали о ней больше, чем кто-либо в этом городе, кроме Кати.
Крепость была неприступна. Но гарнизон уже думал о том, что происходит за её стенами. И это было уже полпобеды для того, кто осаждал её не пушками, а терпением и странными, неожиданными дарами.