Глава 11
Следующий день тянулся мучительно долго. Время, обычно летевшее на переменах и ползущее на уроках, в тот день словно застыло, превратившись в густой, вязкий сироп. Каждые пять минут Сюзанна бросала взгляд на часы, висевшие над школьной доской, но стрелки, казалось, не двигались вовсе.
Катя, заметив её состояние, наклонилась и прошептала на ухо во время урока литературы:
— Ты сегодня как на иголках. Что случилось? Грач опять?
— Нет, — покачала головой Сюзанна. — Всё нормально.
Но «нормально» было последним словом, которое можно было применить к её внутреннему состоянию. В голове звучал его голос: «Выбор всегда за тобой.» И выбор этот давил на плечи тяжелее любого портфеля.
После уроков, когда они вышли из школы, небо было низким и молочным, предвещая исполнение прогноза. Катя, закутанная в огромный шерстяной шарф, спросила прямо:
— Он тебе что-то сказал?
Сюзанна кивнула, не в силах лгать.
— И?
— И я не знаю, что делать.
Катя остановилась, повернула её к себе. В её глазах не было осуждения, только трезвая оценка.
— Слушай, я не буду говорить, что делать. Потому что не знаю. Знаю только одно: если ты пойдешь — это уже не будет просто интересом с его стороны. Это будет шаг. С твоей. И назад дороги может не быть. Ты готова к этому? К его миру, ко всем этим Грачам, к постоянному ощущению, что за тобой следят не только его ребята, но и чужие?
Сюзанна молчала. Она не была готова. Но готова ли она к тому, чтобы отказаться? Чтобы остаться в своей крепости с морозными узорами на окнах и сожалением о неслучившемся снегопаде?
— Я подумаю, — сказала она наконец.
Дома мама, занятая новым крупным заказом на свадебную флористику, лишь мельком спросила, как дела в школе. Тимур требовал внимания, показывая сломанную машинку. Обычная жизнь, тёплая и шумная, обтекала её, но не проникала внутрь. Внутри был только холодный, чистый звук его голоса и тяжесть предстоящего решения.
В шесть тридцать она стояла у окна своей комнаты. На улице уже стемнело, но странное, жёлтое свечение от уличных фонарей, отражаясь от низких туч, залило всё вокруг неестественным светом. Первые робкие снежинки, появившиеся ещё днём, теперь летели чаще, гуще. Они кружились в свете фонаря под её окном, как белые мотыльки.
Она посмотрела на камень, лежащий на столе. «Тихая гавань», — сказал он. Но чтобы попасть в гавань, нужно было выйти в бурное море. Или, в данном случае, в снежную мглу.
В шесть сорок пять она надела тёплое тёмно-синее пальто, шапку с помпоном, намотала шарф. Со стороны это выглядело как обычная прогулка. Она сказала маме, что выйдет ненадолдо, подышать воздухом перед сном. Роуз, погружённая в эскизы букетов, лишь кивнула: «Оденься теплее, солнышко».
На улице её обдало порывистым, колким ветром. Снег шёл уже по-настоящему, крупными, пушистыми хлопьями, которые сразу таяли на тёплом асфальте, но уже начинали задерживаться на крышах машин, на ветвях деревьев. Город преображался на глазах, становясь тише, мягче, теряя чёткие очертания.
Она шла по направлению к улице Горького, и с каждым шагом чувство нереальности происходящего нарастало. Вот она, Сюзанна Илларионова из Москвы, идёт на тайное свидание (было ли это свиданием?) с самым опасным парнем района, пока её мама рисует цветы, а младший брат спит с машинкой в руке. Абсурд. Безумие.
Аптека, которую он назвал, была старой, с вывеской, потускневшей от времени. Она стояла на углу, и под её узким козырьком было пусто. Сердце Сюзанны ёкнуло. Не пришёл? Или она опоздала?
И тут она увидела его. Он стоял не под козырьком, а в открытом месте, на небольшой площадке перед закрытым газетным киоском. Стоял прямо под снегопадом, запрокинув голову, и смотрел вверх, на темноту, из которой сыпался белый пух. На нём была та же кожаная коричневая куртка, снег оседал на его тёмных волосах, на плечах, медленно покрывая их тонким слоем. Он был совершенно неподвижен, и в этой неподвижности была какая-то дикая, первобытная сила, как у скалы, противостоящей стихии.
Она остановилась в десяти метрах от него, не решаясь подойти. Он, казалось, почувствовал её взгляд, потому что медленно опустил голову и повернулся. Его лицо в полумгле, подсвеченное жёлтым светом фонаря, было спокойным. Не было привычной холодной сдержанности, только глубокая, умиротворённая серьёзность.
Он не позвал её, не сделал приглашающего жеста. Просто смотрел. И она поняла, что это тоже часть выбора. Последний отрезок пути она должна пройти сама.
🎵: «Соври мне» - T-Fest
Снег хрустел под её ботинками, когда она преодолела эти последние метры. Она остановилась перед ним, запрокинув голову, чтобы встретиться с его взглядом.
— Я пришла, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но чётко в наступившей вдруг тишине. Даже ветер на миг стих.
— Вижу, — ответил он. Губы его тронула едва заметная улыбка. — Холодно?
— Немного.
— Стой здесь. Снег сейчас ляжет на тебя, и станет теплее. Проверено.
Она послушно замерла рядом с ним, плечом к плечу, и тоже подняла лицо к небу. Хлопья снега, огромные, невесомые, падали прямо на её ресницы, на щёки, таяли на губах, оставляя холодную свежесть. И он был прав. Под этим белым, тихим покрывалом мир действительно становился теплее, уютнее, отгороженным от всего остального.
— Красиво, — прошептала она.
— Да, — согласился он. — В такие моменты кажется, что всё можно начать с чистого листа. Все ошибки, вся грязь — всё засыплет, укроет. Утром будет бело и ново. — Он помолчал. — Это, конечно, иллюзия. К полудню всё растает, и будет слякоть. Но сам момент... он того стоит.
Он повернулся к ней, и снег с его плеч осыпался.
— Спасибо, что пришла. Я не был уверен.
— Я тоже не была уверена, — призналась она.
— Молодец. Сомневаться — нормально.
Безбашенных и так хватает. — Он вытащил из кармана пару шерстяных вырежек, обычных, серых. — Держи. Руки замерзли наверняка.
Она взяла варежки. Они были сухими и тёплыми, будто он специально держал их во внутреннем кармане.
— А тебе?
— У меня руки привыкли.
Они снова замолчали, наблюдая, как снег хоронит под собой город. Прохожих почти не было, только изредка пробегали озабоченные фигуры, спешащие в тепло.
— Грач больше не придёт, — сказал он вдруг, глядя прямо перед собой. — Я с ним поговорил. Он понял, что перешёл черту.
— Ты его... — она не решилась договорить.
— Нет. Объяснил. По-своему. Иногда объяснений достаточно. Иногда — нет. С ним пока хватило. — В его голосе не было ни жестокости, ни триумфа. Была простая констатация факта: проблема решена. — Зима, кстати, передавал тебе привет. Говорит, ты ему нравишься.
Это было так неожиданно, что Сюзанна невольно рассмеялась, и смех её, звонкий и лёгкий, разбил торжественность момента.
— Правда?
— Правда. Он редко кого хвалит. Так что можешь собой гордиться. — Он посмотрел на неё, и в его глазах отразился свет фонаря — тёплый, почти золотой. — Я тоже... рад, что ты здесь.
Он сказал это просто, без пафоса. И от этих слов внутри у неё распустилось что-то тёплое и большое, как один из тех огромных снежных хлопьев.
— Мне тоже... хорошо, — нашла она в себе смелость ответить.
Он кивнул, как будто этого было достаточно. Потом взглянул на часы — простые, стальные, на широком ремешке.
— Пора тебя отпускать. Дома забеспокоятся. Дойду с тобой до угла твоего переулка.
Они пошли обратно, оставляя на свежевыпавшем, ещё нетронутом снегу две пары следов: его — широких и уверенных, её — поменьше, рядом. Он шёл с ней, не касаясь, но его присутствие было ощутимым, как щит. На углу её переулка он остановился.
— На этом всё. Иди домой, согрейся.
— А ты?
— Я ещё погуляю. Мне нужно подумать. — Он помолчал. — И... спасибо за компанию. Это был хороший снегопад.
Она протянула ему варежки обратно.
— Оставь. На память. На следующий раз, если захочешь снова посмотреть на снег.
Она сжала варежки в руке и кивнула.
— Спокойной ночи, Турбо.
— Спокойной ночи, Сюзанна.
Она пошла по своему переулку, не оглядываясь, но знала, что он стоит и смотрит ей вслед. И знала это не потому, что слышала его шаги, а потому, что чувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, тёплый, как те варежки в её руке.
Дома, в прихожей, она отряхнулась от снега. Мама, выходя из кухни, улыбнулась:
— Ну как, подышала?
— Да, мам. Очень красиво. Снег идёт.
— Вижу. Иди чай пить.
Сюзанна поднялась в свою комнату, положила варежки рядом с морским камнем на столе. Два трофея. Два свидетельства того, что её тихая гавань теперь имеет выход в открытое, бурное, невероятно прекрасное море. Она подошла к окну. Снег продолжал падать, заваливая следы на улице, её следы и его следы, стирая границы, создавая тот самый чистый лист. Ненадолго. Но на этот миг его было достаточно.