Глава 7.
Неделя, последовавшая за тем днём, когда Сюзанна получила записку, пролетела в странном, звенящем напряжении. Школьные будни окрасились новыми оттенками. Взгляды, которые ловила на себе Сюзанна, стали сложнее: откровенная враждебность Ирины и её подруг сменилась выжидательной настороженностью, почти любопытством от других. Младшие из «Скорлупы» — Марат, Фантик, мельком встреченные у киоска «Союзпечать» — кивали ей теперь не как случайной знакомой Кати, а как человеку, имеющему некий негласный статус. Этот статус был хрупким и непонятным, он не давал привилегий, но накладывал невидимые обязательства. От неё ждали... чего? Она и сама не знала.
Катя стала её тенью и щитом одновременно. Она мастерски отшивала слишком любопытных, переводила разговор на другие темы и втихаря обучала Сюзанну уличному «языку»: какой взгляд что означает, когда лучше промолчать, а когда нужно ответить чётко и твёрдо.
— Главное — не показывай, что тебя это всё напрягает, — наставляла она, разбирая с подругой домашку по алгебре у себя дома.
Комната Кати была завалена кассетами, журналом «Ровесник» и вырезками из «Комсомолки». — Они, как волки, чуют неуверенность. Ты держись так, будто для тебя всё это — естественно. Будто Турбо, книжки, записки — это просто часть пейзажа.
— Но это же не так, — вздохнула Сюзанна, чертя карандашом на полях тетради завитушки, похожие на морские волны. — Для меня это... землетрясение. Я каждую ночь перечитываю те три слова. И не понимаю, что они значат.
— Значат, что ты ему интересна. Не как девчонка с района, а как... явление. Загадка. Москва, цветы, море. Для него, который с пелёнок знает только бетон, папиросы и «копейки», это как глоток чистого кислорода. Цени, но не обольщайся, — предупредила Катя. — Его мир жесток. И он в нём — не добрый принц, а скорее... молодой волкодав. Красивый, опасный и преданный только своим.
Сюзанна кивала, понимая умом, но сердце отказывалось верить. Оно цеплялось за образ скуластого парня в сквере, который говорил о шёпоте прибоя и аккуратно поднял её мокрую книгу.
***
В пятницу, вернувшись из школы, она застала дома необычное оживление. В просторной гостиной, пахнущей полиролем и сиренью из огромной напольной вазы, раздавался смех. Негромкий, уверенный мужской бас отца и счастливый визг Тимура.
— Папа!
Сюзанна сбросила портфель и бросилась в объятия Григория Илларионова. Он казался ещё более монументальным в уютном казанском интерьере, в своём безупречном свитере и брюках, пахнущих дорогим одеколоном и московским холодом.
— Здравствуй, дочка, — он крепко обнял её, потом отодвинул, чтобы рассмотреть. — Растёшь. Хорошеешь. Мама говорит, в школе всё в порядке?
— Всё в порядке, пап, — ответила она, и фраза прозвучала чуть слишком бодро.
Григорий прищурил свои проницательные серые глаза. Он был мастером по чтению людей — без этого не выжить в его бизнесе.
— Не спорю. Но что-то есть. Глаза бегают. Не привыкла ещё, да?
Роуз, выходя из кухни с подносом, заставленным чашками, бросила мужу предостерегающий взгляд.
— Гриша, не допрашивай её с порога. Пусть отдохнёт. Иди, Сюзи, переодевайся, будем пить чай с пастилой, которую папа привёз.
Но за чаем, под звон фарфоровых чашек, Григорий не оставлял попыток. Он расспрашивал не только об уроках, но и о городе, о новых знакомых. Имя «Катя» он воспринял спокойно. Но когда Сюзанна, стараясь казаться небрежной, обмолвилась, что «во дворе иногда тусуются местные ребята, старшеклассники», его взгляд стал острым, как скальпель.
— «Ребята»? — переспросил он, отставляя чашку. — Какие ребята? По именам знаешь?
— Григорий, — мягко, но настойчиво вмешалась Роуз. — Она не ребёнок. И мы живём не в резервации.
— Именно поэтому я и спрашиваю, — парировал отец, не отводя взгляда от дочери. — Казань — город большой, но свой. Улицы здесь имеют хозяев. Я хочу знать, в чьём ты поле оказываешься, даже не подозревая об этом.
Слово «хозяева» прозвучало в его устах особенно весомо. Он-то знал, что такое настоящая власть и контроль.
— Я... я с ними не общаюсь, пап. Просто вижу иногда. У универмага, — выпалила Сюзанна, чувствуя, как горит её лицо. Клочок календаря с тремя словами будто жёг её карман.
Григорий медленно кивнул, его пальцы постукивали по ручке кресла.
— Универмаг... Ладно. Держись от таких тусовок подальше. Твоё дело — учёба, помощь маме, цветы. Всё остальное — лишние сложности. Я здесь не всегда, чтобы прикрыть.
В его голосе прозвучала та самая сталь «административной крыши». Он мог решить вопрос одним звонком, но не хотел, чтобы этот вопрос вообще возник. Сюзанна почувствовала приступ двойной вины: перед отцом, который заботился, и перед собой — за то, что уже впуталась в эти «сложности» гораздо глубже, чем он мог представить.
Вечером, когда Тимур уснул, а родители смотрели в гостиной какой-то импортный фильм по видеомагнитофону, Сюзанна сидела у себя и смотрела в окно на тёмный сад. В руках она вертела тот самый листок. «За книгу спасибо. Не сломал.» Она взяла тонкую кисть и баночку с акварелью цвета морской волны. На обороте листка, в уголке, где была пустота, она вывела крошечный, почти невидимый силуэт парусника. Такой же, как на закладке, которую он не вернул. Это был её ответ. Тихий, секретный, который, вероятно, никто и никогда не увидит.
🎵: «Любовь HD1080 (Инструментал)»- Каспийский Груз
На следующее утро, в субботу, Григорий улетал обратно в Москву. Проводив его до такси, Сюзанна почувствовала смесь облегчения и тревоги. Его присутствие было щитом, но и давлением. Теперь она снова оставалась один на один с Казанью и её неписаными законами.
Катя позвонила днём и, не здороваясь, выпалила:
— Собирайся. Мы идём в парк Горького.
— Зачем?
— Не задавай вопросов. Одевайся потеплее и... поприличнее. Но без понтов.
Парк Горького в тот день был полон беззаботной предвыходной суеты: дети на каруселях, парочки на лавочках, пенсионеры, играющие в шахматы. Яркое октябрьское солнце пробивалось сквозь уже почти голые ветви деревьев. Катя вела её уверенно, к дальнему уголку парка, где стоял старый, ещё дореволюционный павильон, ныне служивший пунктом проката лыж и коньков. И там, на широких деревянных ступенях, сидели они.
Не вся компания, а лишь несколько человек. Марат, разбирающий какой-то транзистор. Пальто, с невозмутимым видом читающий «Технику молодёжи». И, прислонившись спиной к столбу, забитому афишами, курил Турбо. Он был один, без Зимы. На нём была кожаная коричневая куртка, и он смотрел куда-то вдаль, в сторону обледеневшего фонтана, будто мыслями был совсем не здесь.
Катя, слегка подтолкнув Сюзанну в спину, шагнула вперёд.
— Привет. Вызвали, явились.
Марат поднял голову, увидел Сюзанну, и в его глазах мелькнуло одобрение. Пальто просто кивнул. Турбо медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Кате и остановился на Сюзанне. Он не улыбнулся, но что-то в его лице смягчилось, стало менее отстранённым.
— Привет, — сказал он просто. И добавил, обращаясь уже к Сюзанне: — Не бойся, тебя не съедят. Подходи.
Она подошла, чувствуя, как дрожат колени. Катя села на ступеньку рядом с Маратом, оставляя её наедине с Турбо. Вернее, не наедине — другие были рядом, но создавалось ощущение кокона, отгороженного пространства вокруг них двоих.
— Книгу взяла? — спросил он, затушив окурок о подошву ботинка.
— Да. Спасибо, что... вернули.
— Не за что. Интересная книга, — он сказал это так, будто констатировал факт, без восторга. — Про веру. В несбыточное.
— А вы считаете, что алые паруса — несбыточное? — не удержалась она.
Турбо посмотрел на неё, и в глубине его зеленых глаз, казалось, промелькнула тень усталой иронии.
— Здесь, в Казани, несбыточное — это чтобы зимой тепло было, а по району спокойно ходить. Алые паруса... это для тех, кто живёт у моря. Или для тех, кто умеет слышать его шёпот за тысячу километров. — Он помолчал. — Я, кстати, закладку нашёл. Красивая.
Сюзанна едва не выдала себя. Он говорил о ней! О той самой, с парусником.
— Она... выпала, — прошептала она.
— Знаю. Я её оставил. Как сувенир. Из того другого мира. — Он вытащил из внутреннего кармана парки не закладку, а небольшой, плоский камень. Гладкий, серо-голубой, с белой прожилкой, похожей на пену. — А это — тебе. Взамен.
Он протянул камень. Она взяла его. Он был холодным и невероятно гладким на ощупь.
— С Чёрного моря. Сочинский галечник. Не океан, конечно. Но всё же море. Положи в книгу. Чтобы пахло не только типографской краской.
Сюзанна сжала камень в ладони, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Этот жест был настолько неожиданным, личным, лишённым уличной бравады, что полностью обезоружил её.
— Спасибо, — смогла выдавить она.
— Не за что, — он снова отвернулся, будто смущённый собственной выходкой. — Катя говорила, ты флорист. Умеешь икебаны делать?
— Умею. Но больше люблю живые букеты.
— Цветы — это хорошо, — повторил он свою мысль из сквера. — Они не врут. И не предают. — Он встал, отряхнулся. Разговор, казалось, был исчерпан. — Ладно. Иди погуляй с Катей. Солнце ещё светит. Мне пора.
Он кивнул Марату, тот вскочил. Пальто сложил журнал. Компания стала растворяться в аллеях парка так же быстро и незаметно, как и появилась. Турбо, сделав несколько шагов, обернулся.
— И, Сюзанна... — он назвал её снова по имени, и от этого всё внутри у неё ёкнуло. — Тот камень... он умеет хранить секреты. Как и я. Так что можешь не бояться.
И он ушёл. Сюзанна стояла, сжимая в одной руке морской камень, а в другой — невидимый след от его слов. Катя подошла и обняла её за плечи.
— Ну что, — выдохнула она с изумлением. — Он тебе... камень с моря привёз. Ахереть. Я даже не знаю, что сказать. Это... это уровень.
Они медленно пошли по парку. Солнце светило, дети смеялись, играла музыка из ретранслятора. А в кармане пальто у Сюзанны лежал кусочек далёкого моря, подаренный человеком, который жил в мире, где главным законом был закон силы. Но который, оказывается, понимал и ценность тишины, и вес слова, и магию простого камня, способного хранить секреты.
Он сказал «не бойся». И в этот момент, держа в руке гладкий, холодный галечник, она впервые с того дня, как приехала в Казань, действительно не боялась. Она чувствовала что-то другое — трепетное, опасное и невероятно живое. Как первый луч солнца на гребне далёкой, невидимой волны.