ОКЛИК

Я вошла в квартиру, ожидая града вопросов. Вместо этого в прихожей стоял чемодан. Мама, одетая в старый спортивный костюм, накладывала в сумку пакеты с едой.

— А, пришла, — сказала она, не глядя на меня. — Я на дачу к тётке Лиде. У неё там крыша потекла, помогать буду. На две недели.

Внутри что-то ёкнуло. Сначала — дикое, животное облегчение. Четырнадцать ночей без её тяжёлого, осуждающего присутствия. Четырнадцать ночей, когда можно не выдумывать оправданий. Потом — холодный ужас. Полная свобода означала и полную ответственность. И полное одиночество с этим моим новым, грязным секретом.

— Вот, — она протянула мне пачку денег, потрёпанных купюр. — Шесть тысяч. На продукты. Больше не трать. Коммуналку я оплатила. Если что-то случится — звони. Но чтоб без глупостей.

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было доверия. Была привычная усталая обязанность. Как будто она сдавала на хранение хрупкий и не очень ценный груз.
—Ты всё поняла? Не запускай квартиру. Убирай. Учись.
—Да, мам, — мой голос прозвучал ровно, пусто. Будто из другой комнаты.

Она кивнула, взяла чемодан и сумку и вышла, не обняв, не пожелав ничего. Дверь закрылась. Я стояла посреди прихожей, в тишине, которая внезапно стала оглушительной. Шесть тысяч лежали у меня в руке. Это были не мои деньги. Это были её деньги. На жизнь. На кашу, макароны, яйца. Не на билет. Никогда — на билет.

Я положила деньги на тумбу. Моё решение, принятое в автобусе, не дрогнуло. Оно стало только твёрже, острее, как заточенный нож. Я пойду. Каждая ночь в том «Лабиринте» теперь была не просто возможностью. Она была необходимостью. Пока она здесь, я рисковал каждую секунду. Теперь у меня был карт-бланш. Четырнадцать смен. Двадцать восемь тысяч. Цифры складывались в голове сами, холодной, бездушной арифметикой.

Я выпила чай, стоя у окна. Заварила пакетик, который она забыла. Он был безвкусным, как тёплая вода. В наушниках играла песня «Chill». Нежная, меланхоличная мелодия контрастировала с резкими, почти шёпотом произносимыми словами. «Нам нужно остыть… но мы не можем… мы снова и снова возвращаемся в этот ад…». Я смотрела на серый двор. Эти слова были не про парня. Они были про меня и эту квартиру. Про меня и эту жизнь. Токсичные, нездоровые отношения, от которых невозможно уйти. Я хотела остыть, отступить от края, на который себя поставила. Но не могла. Цель — их концерт — светила вдали таким ослепительным, болезненным светом, что он выжигал все сомнения. Это было безумие. И я шла в него с открытыми глазами.

Я сделала домашние задания. Механически, точно робот. Формулы, даты, конспекты. Это был мой старый, привычный мир. Бумажный, безопасный, скучный до слёз. Параллельно на ноутбуке тихо шла прямая трансляция. Говорил Хёнджин. Он рисовал что-то в блокноте, улыбался, иногда что-то говорил зрителям мягким, спокойным голосом. Он был таким живым, настоящим. Частичкой того яркого мира, ради которого я всё это затеяла.

Я открыла чат трансляции. Мои пальцы зависли над клавишами. Что я могла написать? «Вы меня спасли, а теперь я танцую стриптиз, чтобы вас увидеть»? Я открыла переводчик. Набрала по-русски: «Ваша музыка — это воздух. Спасибо, что дышите». Переводчик выдал корявую корейскую фразу. Я скопировала и вставила в чат. Сообщение утонуло в водовороте сердечек, криков и других комментариев за секунду. Он его не увидел. Он никогда не узнает. Но я это сделала. Бросила свою бутылку в цифровой океан. Может, когда-нибудь, призрачным эхом, она к нему вернётся.

Вечером я сварила гречку. Просто гречку, на воде, без всего. Съела её прямо из кастрюли, стоя у плиты. Без вкуса. Просто топливо. Помыла посуду, вытерла стол. Ритуалы обыденности. Они успокаивали. Пока я их совершала, я была просто Аней. Студенткой. Дочкой. Не той, кто через час…

Я пошла в ванную. Душ. Я терла кожу мочалкой, пока она не стала красной, почти до боли. Я пыталась смыть не грязь, а ощущение. Ощущение того взгляда мужчины из клуба. Ощущение липкого воздуха «Лабиринта». Не получилось.

Одеваться пришлось не в свою одежду. Я надела самое простое, тёмное: чёрные леггинсы, чёрную водолазку, сверху — просторную толстовку. Чтобы закрыться. Спрятаться. Чтобы по дороге меня не узнали. Хотя кого я обманывала? Здесь, в этом районе, меня и так никто не знал.

Дорога была сном наяву. Я снова ехала в том же почти пустом автобусе. В наушниках теперь играла «미친 놈 (Ex)». Жёсткий, с надрывом рэп, взвинченный бит. Песня кричала о встрече со своей старой, безумной, тёмной версией. «Я знаю тебя, ты — тот самый сумасшедший, кем я был». Я смотрела на своё отражение в тёмном окне. Кто была эта девушка? Тихая Аня, которая боится своего эха? Или та, что едет в ночной клуб, чтобы раздеться перед незнакомцами? Какая из нас — «бывшая»? И какая — настоящая? Возможно, в ту самую секунду, когда моя рука разжалась над таблетками, тихая Аня и умерла. А родилась вот эта. Эта, что способна на безумие.

«Лабиринт» встретил меня тем же мрачным молчанием. Катя, женщина лет сорока с усталым, накрашенным лицом и сиплым голосом, молча отвела меня в крошечную, пропахшую потом и дешёвой косметикой гримёрку.
—На, — бросила она мне на стул тряпку. Это было нечто из чёрного латекса и кружева, размером с носовой платок. Рядом лежала маска — бархатная, чёрная, закрывающая верхнюю часть лица, как на венецианском карнавале. — Переодевайся. Маска — обязательно. Лица тут не светят. Для тебя же лучше.

Для меня же лучше. Ирония была густой, как смог. Я осталась одна. Дрожащими руками сняла свою одежду. Кожа покрылась мурашками от холода и стыда. Я натянула на себя этот кусок латекса. Он неприлично обтягивал, открывал всё, что только можно. Я чувствовала себя не девушкой, а товаром в нелепой упаковке. Маска. Я примерила её. В зеркале на меня смотрело незнакомое существо. Мои губы, мой подбородок… но глаз не было видно. Они прятались в бархатных прорезях. Это была не я. Это была кукла. Актриса, как сказали.

Катя вернулась, окинула меня беглым, профессиональным взглядом.
—Нормально. Сойдёшь для начала. Сейчас выведу. Правила помнишь? Не разговаривай, если не спрашивают. Улыбайся глазами. Двигайся плавно, даже если не умеешь. Они сами всё додумают. Главное — веди себя свободно. Забудь, кто ты там снаружи. Здесь ты никто. Ты — шоу. Поняла?

«Забудь, кто ты». Это было проще сказать, чем сделать. Но маска помогала. Она была моей стеной. За ней можно было спрятать панику, стыд, отвращение. Можно было притвориться кем-то другим. Как актриса. Вот он, мой детский, дурацкий шанс. Только сцена — липкий пол перед пьяными глазами, а роль — соблазнительница за две тысячи в сутки.

Меня вывели в зал. Он был маленьким, душным. Тусклый красный свет, низкие диванчики, стойка бара. Музыка — тяжёлый, монотонный техно. Запах — смесь пота, алкоголя и того же сладкого освежителя. На диванчиках сидело несколько мужчин. Их взгляды, ленивые и оценивающие, ползали по мне с ног до головы.

Ко мне подсели. Один. Лет двадцать четыре, на вид. Одет небогато, но чисто. Выглядел скорее растерянным, чем развязным. Он смотрел на меня не с похотливым голодом, а с каким-то грустным, отстранённым интересом. Как будто изучал редкое, странное животное.
—Новенькая? — спросил он, его голос был тихим.
Я кивнула,не зная, можно ли говорить.
—Не бойся, — он странно усмехнулся. — Я тоже впервые.

Его слова не сделали легче. От них стало ещё более не по себе. Мы были двумя потерянными людьми в этом грязном месте, каждый со своим горем. И моё горе сейчас было одето в латекс и танцевало под техно ради денег на чужой праздник.

Катя дала знак. Музыка стала чуть громче, ритмичнее. Я закрыла глаза на секунду. Вспомнила не танцы из клипов, а то, как они двигались на сцене — с такой уверенной, животной грацией. У меня не было и десятой доли этой уверенности. Но я начала двигаться. Неуклюже, скованно, почти роботизированно. Руки поднимались и опускались, бёдра совершали жалкие колебания. Я чувствовала, как горит каждое место, которого касалась эта дурацкая одежда. Его взгляд был физически ощутим, как прикосновение шершавой ткани.

Но потом случилась странная вещь. Чем дольше я двигалась, чем больше я пыталась «забыть, кто я», тем больше во мне просыпалась та самая «бывшая», та, что была способна на отчаянные поступки. Не Аня-студентка. А та, иная. Темная версия. Она была злее. Холоднее. Она смотрела на этого парня через прорези маски не с испугом, а с презрением. Не он покупал её танец. Она продавала ему иллюзию. И в этом была крошечная, уродливая власть.

Я не знаю, сколько это длилось. Пять минут? Десять? Для меня это был целый век. Потом музыка стихла, Катя кивнула. Я остановилась, дрожа от напряжения и унижения. Парень молча достал из кармана несколько купюр, положил на столик передо мной. Не две тысячи. Чуть больше. Он встал и ушёл, не сказав больше ни слова.

В гримёрке я сорвала с себя латекс и маску так быстро, что чуть не порвала их. Надела свою одежду. Она пахла домом, чистотой, прошлой жизнью. Но этот запах уже не казался своим.

У выхода Катя сунула мне в руку деньги. Две тысячи, ровно. Те самые, дополнительные, что оставил парень, видимо, забрала себе. Я не стала спорить. Деньги были холодными и чужими.
—Неплохо для первой разы, — хрипло сказала Катя. — Завтра приходи. Будешь раскованнее.

Я вышла на улицу. Было два часа ночи. Воздух, холодный и свежий, обжёг лёгкие. Я сделала глубокий, судорожный вдох. Всё тело ныло, будто после драки. Внутри была пустота. Ни стыда, ни гордости, ни отчаяния. Просто пустота, как выжженное поле.

В автобусе я сидела, сжав в кулаке деньги. Они пахли клубом: табаком и чужими духами. Я думала о том, что я сделала. Я раздевалась перед незнакомым мужчиной. Я продала кусок своего достоинства. Я переступила черту, которую даже не видела раньше.

Но когда я вспомнила его взгляд — не похотливый, а грустный, — и свою внезапную, холодную злость за маской, я поняла одну вещь. Мне это было нужно. Не в смысле «я получала удовольствие». А в смысле хирургического скальпеля. Это был самый быстрый, самый болезненный способ добыть деньги. И это был способ доказать себе, что тихая Аня, которая боялась лишний раз слово сказать, может на крайнюю меру. Может стать «бывшей» собой, той самой «сумасшедшей», чтобы купить кусочек чего-то светлого. Это была грязная, порочная сделка с самой собой.

Я пришла домой. В пустой, тёмной квартире я положила две тысячи к шести тысячам мамы. Восемь. Осталось… ещё сколько? Гора всё ещё казалась неприступной.

Я не стала умываться. Просто скинула одежду, забралась под одеяло в том же нижнем белье, в котором была под латексом. Тело пахло чужим. Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку.

Из наушников, забытых на шее, тихо, на последних процентах батареи, доносилась та самая песня. «Ex». Шёпотом. «Прощай, моя бывшая, безумная я…»

Я не знала, с кем я прощалась. Со вчерашней Аней, которая могла бы ещё отступить? Или с той, новой, холодной тварью за маской, которая завтра снова пойдёт в «Лабиринт»?

Ответа не было. Только тяжёлая, бездонная усталость смыла меня в чёрное, беззвёздное небытие.

Я уснула, не дослушав песню до конца.