ОКЛИК

15 мая.

Дата в телефоне горела тусклым, безжалостным светом. Прошёл ровно месяц. Тридцать дней. Тридцать долгих, липких дней, за которые в моей жизни ничего не изменилось. Нет, было одно изменение. Одна мысль, которая из назойливого жужжания на задворках сознания превратилась в чёткий, холодный, навязчивый ритм, бившийся в такт моему сердцу.

Восемь тысяч. Шестнадцать тысяч. Я считала уже не только на билет. Дорога. Самая дешёвая электричка до Москвы и обратно. Ночь где-нибудь на вокзале или в самом убогом хостеле. Ещё хотя бы тысяча. Просто на воду, на еду. Шестнадцать тысяч. Сумма от этого не становилась менее нереальной. Она лишь обретала более чёткие, более жестокие очертания.

Я стояла перед тем же постером на остановке. Края его уже кто-то отклеил, по нему прошлись дождь и пыль. Но они всё так же смотрели на меня. Уверенные. Недосягаемые. Я приложила ладонь к холодной, липкой от рекламного клея поверхности. Мой срок подходил к концу. До 15 июня — месяц. Билеты уже вовсю продавались. С каждым днем их становилось меньше, а цена на вторичном рынке, как я прочла на каком-то форуме, только росла.

Тайно заработать. От мамы. Эта мысль, робко возникшая ещё в апреле, теперь оформилась в единственный возможный план. Никаких подарков на день рождения, никаких богатых родственников. Только я. Мои руки. Моё время. Которого почти не оставалось.

Я открыла приложение с доской объявлений в телефоне. Пальцы скользили по экрану, листая вакансии: «Промоутер (раздача листовок)», «Уборщица», «Курьер». Зарплата — мизер. За неделю не набрать и тысячи, если работать после пар. Мне нужно было что-то быстрое. Что-то, что платит здесь и сейчас. Что-то, за что не спрашивают диплом и где не смотрят в лицо.

И тогда я нашла. Объявление было скупым, как приговор.

«Требуются девушки для работы в ночном клубе. График с 22:00 до 02:00. Оплата ежедневно, от 2000₽ за смену. Только для серьёзных.»

Ни названия клуба, ни конкретики. Только номер телефона. Я знала, что это значит. Знала по смутным обрывкам разговоров, по намёкам в фильмах. Стриптиз. Или что-то ещё дальше по этой скользкой наклонной плоскости. В животе всё оборвалось и упало куда-то в ледяную бездну.

Если кто-то узнает… Мысль пронеслась сокрушительным вихрем. Мама. Её лицо, искажённое не просто гневом, а настоящим, физическим отвращением. «Шлюха». Это слово из уст однокурсниц стало бы пророчеством. Колледж. Меня бы выгнали с позором, или, что ещё хуже, за мной бы тянулся этот шепот, этот взгляды, всю оставшуюся жизнь. Мне бы конец. Всей той жалкой, но всё же существующей жизни, что у меня была.

Но тут, сквозь нарастающую панику, в наушниках, которые я почти не вынимала, зазвучали первые ноты. Тихое, щемящее фортепиано. Голос, нежный и надтреснутый. «별생각 (Scars)». Песня о шрамах. О тех рубцах, которые остаются на душе и на теле. «Даже если это больно, даже если это стыдно, это часть меня». Я смотрела на объявление, и в голове всплывали мои собственные шрамы. Невидимые. Синяки от слов матери, царапины от взглядов однокурсниц, глубокая, не заживающая рана от собственного бессилия. Что хуже? Получить новый шрам — грязный, постыдный, но дающий шанс? Или так и остаться с этими старыми, которые медленно, но верно разъедают меня изнутри?

Потом музыка сменилась. Тихое фортепиано разорвал резкий, агрессивный звук. Рокот, похожий на приближающуюся грозу. «소리꾼 (Thunderous)». Барабаны, врезающиеся в тишину. Голос, уже не певший, а бросающий вызов. Песня о том, чтобы заявить о себе громко, наперекор всем, кто тебя оклеветал или не замечал. «Вы называете это шумом? А я называю это громом!»

Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать прочь от этой безумной идеи. Но ноги стояли на месте. Рука с телефоном не дрогнула.

Я набрала номер. Звонок был долгим. Потом трубку сняли. Мужской голос, глухой, без эмоций.
—Алло.
—Здравствуйте, — мой собственный голос показался мне писклявым и чужим. — Я по объявлению. На работу.
—Возраст.
—Восемнадцать. Скоро девятнадцать.
—Адрес проживания. Район.
Я выдавила из себя название своего спального района.
—Подходишь. Собеседование сегодня, через час. Адрес скину. Не опаздывай.

Он бросил трубку, даже не спросив имени. Через секунду пришла смс с адресом. Это был тот самый тёмный, неприятный район на окраине города, про который даже в новостях говорили с опаской.

У меня не было времени думать. Мысли превратились в хаотичный вихрь. Я написала маме в телеграм, коротко, без подробностей: «Ма, сегодня дополнительные пары, к восьми не жди, заданий много». Она не ответила. Скорее всего, даже не откроет сразу.

Я поехала. Автобус шёл в ту сторону почти пустой. Я смотрела в окно на мелькающие убогие дворики, гаражи, мутные витрины каких-то контор. В наушниках гремел «Thunderous». Я цеплялась за эту музыку, как за талисман. Она давала мне какую-то извращённую смелость. Да, это было безумие. Но это был мой бунт. Мой гром, пусть и в самом грязном подполье этого города.

Клуб назывался «Лабиринт». Он прятался в глубине двора, за ржавым забором. Вывеска была невзрачной, светилась тусклым розовым. Я толкнула тяжелую дверь, обитую чёрным дерматином. Внутри пахло старым дымом, дешёвым алкоголем и каким-то сладким, приторным освежителем воздуха. Было темно, только за стойкой бара горела синяя неоновая лента.

Меня встретил тот же мужчина с телефона. Крупный, плечистый, с короткой стрижкой и непроницаемым лицом. Он окинул меня оценивающим взглядом, от макушки до кроссовок.
—Аня?
Я кивнула,не в силах вымолвить слово.
—Документы.

Я протянула ему студенческий билет. Он бегло взглянул, бросил его обратно на стойку.
—Опыта нет?
Я снова,как идиотка, покачала головой.
—Ничего. Всему научим. Правила простые: не грубить клиентам, не воровать, не употреблять на рабочем месте. Смена с десяти до двух. В день выходит две тысячи. Платим наличкой после закрытия. За опоздания и отказы — штраф. Снимаешь — сколько скажут. Танцуешь — сколько сможешь. Главное — чтобы клиентам нравилось. Всё поняла?

Его слова падали на меня, как камни. «Снимаешь». «Танцуешь». Реальность ударила с ошеломляющей силой. Это было не абстрактное «работа в клубе». Это было конкретное, грязное и унизительное.
—Всё, — прошептала я.
—Одежду для работы выдадим. Свой размер скажешь Кате, она в гримёрке. Первая смена — сегодня. Приезжай к десяти, ровно. Опоздаешь — не приходи вообще.

Всё. Собеседование закончилось. Меня взяли. Меня, Аню, тихую студентку педагогического колледжа, взяли танцевать стриптиз в подпольном клубе «Лабиринт».

Я вышла на улицу. Свет ещё не угас, но здесь, в этом дворе-колодце, уже сгущались сумерки. Я отдышалась, прислонившись к холодной бетонной стене. В ушах, в тишине, отдавалось эхо его слов. И снова, сквозь этот шум, пробилась знакомая мелодия. На этот раз — с начала. «Scars». Голос пел о боли, которая стала частью личности. Я чувствовала, как на моей душе, прямо сейчас, живьём, без наркоза, вырезают новый, огромный и уродливый шрам. Шрам от этого решения, от этого места, от этих слов.

Я дошла до автобусной остановки и села на лавку. Тело не слушалось, ноги были ватными. В голове не было мыслей. Был только белый шум, перемежающийся обрывками песен.

Обратный автобус. Я смотрела в тёмное окно, где отражалось моё бледное, искажённое отражение. Девушка в простом свитере и джинсах, с безумными глазами. Я думала о том, что я, наверное, окончательно сошла с ума. Пересекла какую-то незримую, но очень важную черту. Из мира, где проблемы решаются ссорами с матерью и плохими оценками, я шагнула в мир, где всё покупается и продаётся, включая собственное достоинство. Ради чего? Ради восьми голосов на сцене? Ради трёх часов в толпе, где меня всё равно никто не увидит?

«Это временно, — попыталась убедить себя какая-то жалкая, слабая часть моего сознания. — Всего месяц. Четыре недели. Двадцать смен. Сорок тысяч. Хватит на всё».

Но другая часть, та, что кричала от ужаса и стыда, заглушала её: Ты думаешь, после этого что-то будет прежним? Ты думаешь, ты сможешь просто вычеркнуть это? Эти глаза, эти руки, этот запах? Ты думаешь, эти шрамы когда-нибудь перестанут болеть?

Автобус трясся на ухабах. Я прижала лоб к холодному стеклу. В кармане лежал телефон. Я вытащила его, открыла галерею. Фотография с постера. Их восемь. Они смотрели вперёд, к своей цели, через тысячи километров и миллионы чужих жизней. Они пели о борьбе, о боли, о шрамах, о громе. Они не знали, что их песня довела одну сумасшедшую русскую девчонку до ржавой двери клуба «Лабиринт». Но именно их голоса были сейчас единственным оправданием. Единственным смыслом в этом бессмысленном, омерзительном поступке.

Я вышла у своего дома. Было уже поздно. В окне нашей кухни горел свет. Мама дома. Мне нужно было придумать, куда я буду пропадать каждую ночь. Как я буду скрывать усталость, отчаяние, этот новый, липкий налет грязи на коже, который, как мне казалось, уже ничем не смоешь.

Я поднялась по лестнице, и рука сама потянулась к наушникам. Я включила «Thunderous» на полную громкость. Гром заглушил всё. И стук сердца, и дрожь в коленях, и тихий, предательский голос внутри, который спрашивал одну-единственную вещь:

«И что, чёрт возьми, ты наделала?»