ОКЛИК

15 апреля

В тот вечер я уснула под их голоса. Не под тихий плач, а под наглую, дерзкую дразнилку под названием «Cheese». Через наушники бил чёткий, почти издевательский бит, а голоса пели с такой ироничной ухмылкой, будто показывали язык всему миру. «Да, я раздражаю, да, я не такой, как вы, и что с того?» — будто говорили они. Эта песня не утешала. Она бунтовала. И я засыпала с ощущением, будто в мою кровь влили не успокоительное, а лёгкий, разъедающий ржавчину яд бунтарства. Я даже во сне улыбнулась.

Утром я проснулась сама. За секунду до звона будильника. В комнате было серо и тихо. Мама ещё спала за стеной. Я лежала и слушала эту редкую, неподдельную тишину. Не было давления, не было ожидания крика. Было просто пространство, заполненное слабым утренним светом. Я встала, босиком прошла на кухню. Выпила стакан воды прямо из-под крана. Вода была ледяной, живой. Она смыла остатки сна и оставила после себя странную, звенящую пустоту. Не плохую. А такую, в которой можно было двигаться.

Я собралась быстрее обычного. Оделась, не задумываясь. Снова серый свитер, джинсы. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Бледное лицо, синяки под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Серость. Мышь. Но внутри что-то едва уловимо дрогнуло. Словно отголосок вчерашнего бита.

Автобус. Та же духота, те же лица. На третьей остановке вошла она. Та самая старуха с ядовито-рыжей шевелюрой. Её глаза сразу начали шарить по салону, выискивая жертву. Они нашли меня. Она поплыла в мою сторону, цепляясь тележкой за ноги пассажиров. Я смотрела на неё, и в ушах зазвучал насмешливый припев «Cheese». «Раздражаю? Ну и ладно».

— Девушка, — её голос, как напильник, — подвиньтесь-ка. Старой женщине тяжело.

Раньше внутри всё бы сжалось. Сейчас сжалось только сердце, один раз, коротко и чётко, как выстрел. Я подняла на неё глаза. Не отводя взгляда.
—Нет, — сказала я. Мой голос прозвучал тихо, но не дрогнул. — Мне тоже тяжело. Я еду на пары.

Её глаза округлились от изумления. Кто-то рядом приглушённо хихикнул. На её лице сначала отразилось непонимание, потом возмущение, и наконец — гадливая злоба.
—Вот молодежь пошла! Эгоистка! Себялюбивая!
—Да, — согласилась я и повернулась к окну, вытащив телефон. В наушниках я ничего не слушала, но вид был такой, будто меня уже нет в этом диалоге.

Она что-то ещё бубнила, но отплыла прочь, плюхнувшись на свободное место через проход. У меня дрожали руки, и в животе всё переворачивалось. Но это была не паника. Это была странная, тошнотворная победа. Я сказала «нет». Впервые, кажется, за последние несколько лет, я сказала «нет» кому-то в реальном мире. Я чувствовала себя дерзкой стервой. И мне было… неловко, но и жутко интересно.

Колледж встретил меня привычной серостью. Пары текли, как густая смола. Преподаватель что-то бубнил про методику преподавания. Я смотрела в конспект, но буквы расплывались. «Учитель». Эта мысль висела во мне тяжёлым, чужеродным грузом. Мама сказала: «Педагогический — хорошая, стабильная профессия. Для девушки подходит». Я послушалась. Не потому что хотела, а потому что было проще плыть по течению. Но сейчас, слушая, как нужно воспитывать детей, как прививать им любовь к знаниям, я чувствовала лишь глухую, ледяную тоску.

Я не хотела быть учителем. Я боялась детей. Боялась их шума, их прямых взглядов, их беспощадной честности. Меня тошнило от мысли стоять у доски и изображать из себя знающего человека, когда внутри — одна большая, вопросительная пустота.

А хотела я… хотела я невозможного. С детства, тайком, я хотела быть актрисой. Не из-за славы. А из-за возможности быть кем-то другим. Сбросить эту кожу тихой, неловкой Ани и на час, на два стать кем-то ярким, злым, весёлым, трагичным. Спрятаться в чужой жизни, чтобы хоть ненадолго забыть о своей. Это была не мечта. Это была детская, наивная фантазия, которую я никогда и никому не признавалась. Даже себе. Сейчас она всплыла, как труп из глубин, и тупо тыкалась в моё сознание. Актриса. Смешно. Я, которая в реальной жизни двух слов связать не могла, которая краснела от любого внимания.

Между парами я пошла в туалет. Зашла в кабинку, чтобы просто постоять в тишине. И тут услышала голоса. Своих однокурсниц. Они вошли, хихикая.
—Видела рожу этой Аньки? Как будто её месяц не кормили.
—Серость непроглядная. Мышь лабораторная.
—Да она, наверное, вообще небритная. С таким-то лицом.
—А кто её знает. Молчит, как рыба. Наверняка шлюха тихая, в интернете каких-нибудь дедов ищет.

Их слова, грязные и острые, как осколки битого стекла, просочились сквозь дверь. Я замерла, прижав ладони к холодному металлу. В груди что-то закипело. Горячая, едкая волна поднялась к горлу. Я представила, как выхожу. Как смотрю на них. Что я скажу? Что я сделаю? Я сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. В наушниках, которые я не снимала, вдруг сам собой, будто почувствовав, начал играть «MIROH». Тот самый гимн. «Поднимаясь по крутым ступеням, преодолевая всё!» Мощный, всесокрушающий бит. Крики. Энергия борьбы.

Я сделала глубокий вдох. И выдох. Кипение внутри не улеглось, но оно сконцентрировалось в маленький, твёрдый и очень холодный шар где-то под рёбрами. Я не вышла. Я ждала, пока они, хихикая, уйдут, унося с собой облако дешёвого парфюма. Потом вышла из кабинки. В зеркале на меня смотрело бледное, вытянутое лицо мыши. Глаза были огромными и пустыми. Я плеснула в них ледяной водой. «Ступени, — подумала я. — Крутые ступени. А я даже на первую не могу ступить».

В столовой я взяла самый дешёвый суп и компот. Села в углу, но их взгляды жгли спину. Их смех, уже без слов, был понятен. Он говорил: «Мы видим тебя. Мы презираем тебя. Ты — никто». Я ела безвкусный суп, и каждый глоток давился комом в горле. Но я доела. До последней ложки. Это было моё маленькое, глупое сопротивление. Я не сбежала.

После последней пары я почти выбежала из колледжа. Воздух на улице был холодным, свежим, обжигающим лёгкие. Я шла, не разбирая дороги, просто шла, вдыхая полной грудью. Наушники были в ушах. Играл плейлист, собранный вчера. «Cheese» сменялась «MIROH», «MIROH» перетекала в «Thunderous». Их голоса были моим щитом от мыслей, которые лезли в голову, как стая крыс: «шлюха», «мышь», «учительница», «никто».

Я шла через центр города, мимо ярких витрин, мимо людей с пакетами, смеющихся компаний. Я была призраком среди них. И тут мой взгляд зацепился за огромный постер, наклеенный на остановке. Я замедлила шаг, потом остановилась совсем.

На постере были они. Восемь человек в дерзких, бунтарских позах. Яркие краски, вызывающие надписи. И огромные, жирные буквы: «STRAY KIDS. WORLD TOUR ‘DOMINO’. МОСКВА. 15 ИЮНЯ».

Время остановилось. Шум улицы, голоса, гул машин — всё это ушло в фон, заглушенное внезапным оглушительным гулом в собственной голове. Москва. Это же не так далеко. Всего ночь на поезде. Они. Вживую. Их голоса, не через динамик ноутбука или наушники, а настоящие, наполняющие собой огромное пространство. Их энергия, их крик, который спас мне жизнь.

Сердце заколотилось, затрепыхалось в груди, как пойманная птица. Во рту пересохло. Уголки гут невольно дёрнулись вверх, в первую за этот день настоящую, неконтролируемую улыбку. Они едут. СЮДА.

Я порывисто достала телефон, почти выронив его из дрожащих пальцев. Открыла браузер, вбила название тура. Нашла сайт продажи билетов. Рука потянулась к ссылке, и в этот момент я увидела цифру.

Цена: от 8 000 ₽.

Пальцы замерли в сантиметре от экрана. Улыбка сползла с лица, как маска. Восемь тысяч рублей. Цифра не абстрактная. Она была очень конкретной. Это моя предполагаемая стипендия за два месяца, если я её получу. Это деньги, которых у меня нет. Вообще. У меня есть только мамины подачки на проезд и обед. Иногда — на новую кофту. Карманных денег ноль. Накоплений — тем более.

Я медленно опустила руку с телефоном. Радость, вспыхнувшая было ярким, ослепительным пламенем, схлопнулась, оставив после себя горстку холодного пепла. Они были так близко. И так недостижимо далеко. Всего восемь тысяч рублей. Сумма, которую кто-то тратит на ужин в ресторане. Для меня — это стена. Высокая, гладкая, без единой зацепки.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу витрины рядом с постером. Сквозь наушники доносился сейчас не бунтарский крик, а чьё-то тихое, отчаянное бормотание в одной из баллад. Оно совпало с моим состоянием идеально.

Я смотрела на их лица на постере. На того, кто стал моей аватаркой. Он смотрел куда-то вдаль, уверенный и спокойный. Они все были там, в своём ярком мире побед и концертов. А я была здесь, на грязной улице своего города, с пустыми карманами и грудью, полной чего-то горького, что было похоже и на желание, и на злость.

Я оттолкнулась от витрины и пошла дальше. Музыка в наушниках снова сменилась на «MIROH». «Поднимаясь по крутым ступеням...» — пели они.

«Каким ступеням? — с тоской подумала я. — У меня нет даже лестницы. У меня есть только ровный, скользкий пол, на котором я не могу удержаться».

Но когда я пришла домой, в свою комнату, и снова увидела их лица на экране ноутбука, злость стала оседать, превращаясь в тупое, упрямое чувство. Нет, я не увижу их в июне. Это факт. Но они всё равно были здесь. В моих наушниках. В моей голове. Они пели о борьбе. О том, чтобы идти своей дорогой, даже если все против. О том, чтобы быть собой, даже если это «сыр», который всех раздражает.

Я открыла файл со своим потоком сознания, который начала вчера. И написала одну-единственную строчку, крупными, давящими на буквы буквами:

«КАК?»

Это был не вопрос. Это был вызов. Себе. Миру. Этой стене в восемь тысяч рублей. Пока что безответный. Но он висел на экране, чёрный и бескомпромиссный. Первая ступенька, которую я нарисовала сама. Пусть даже только на бумаге. Вернее, на экране.

Концерт был невозможен. Но само его существование где-то там, в будущем, стало новой точкой. Не светлой. А горящей красным, тревожным светом запретного знака. Который почему-то хотелось проигнорировать.