ОКЛИК

Четыре дня.
Четыре ночи.
Сто часов.Или тысяча. Я уже не считала. Время в «Лабиринте» сбилось, сплющилось в липкую, дурно пахнущую массу.

Я превратилась в механизм. В заводную куклу с тусклыми стеклянными глазами за бархатной маской. Тело делало то, что от него требовали: изгибалось под монотонный техно-удар, принимало позы, которые я раньше видела только в похабных шутках в интернете. Руки скользили по собственным бёдрам, по животу, по рёбрам — движения, выученные до автоматизма за эти четыре вечера. Катя показывала раз, я повторяла. Без души. Без мысли.

Клиенты были разными. Молчаливые и навязчивые. Пьяные и слишком трезвые, с острым, неприятным блеском в глазах. Один попытался схватить за запястье — его тут же отвела в сторону здоровенный вышибала, появившийся будто из тени. Правила были железными. Прикосновения — только за отдельные, немыслимые для меня суммы. Моя цена была фиксированной: две тысячи за ночь. Иллюзия близости. Ничего более.

Самым странным было не это. Самым странным было полное онемение. Стыд, который жёг меня в первую ночь, притупился. Рассосался. Осталась только густая, тяжёлая усталость, проникавшая в кости. Я возвращалась домой под утро, скидывала с себя одежду, которая казалась пропитанной этим местом насквозь, и падала в кровать. Спала мёртвым, безвидным сном до звонка будильника в девять. Потом — колледж.

Колледж стал теперь каким-то сном наяву, бледной копией реальности. Я сидела на парах, и голос преподавателя доносился будто из-за толстого стекла. Формулы, даты, педагогические принципы — это всё было про какой-то другой, параллельный мир, в котором я больше не жила.

— Анна, вы вообще с нами? — голос химички, как напильник, проскребал мою броню. — Вы последние дни словно с луны свалились. Совершенно невнимательны. Это вас мама не кормит, что ли?

Однокурсницы шептались, глядя на меня. Их шёпот был как шорох крыс за плинтусом.
—Смотри-ка, наша мышь ещё больше посерела.
—Как зомби ходит. На наркоту, похоже, подсела.
—Или ночами шляется, кто её знает.

Я слышала. Но их слова не цеплялись. Они отскакивали от той ледяной корки, что наросла вокруг. Мне было всё равно. Абсолютно. Единственное, что имело значение, — это счёт в моей голове. Две тысячи. Ещё две. Четыре. Шесть. Восемь.

После четвёртой ночи, получив на руки восемь тысяч рублей — четыре хрустящие купюры, пахнущие чужими руками, — я подошла к Кате.
—Всё. Я больше не приду.

Она даже бровью не повела, затягиваясь сигаретой прямо в гримёрке.
—Надоело? Или денег хватило?
—Надоело, — соврала я.
—Ну и ладно. Девчонок, как грязи. Только не вздумай болтать где не надо. Для всех ты тут не была. Поняла?
Я кивнула.Для всех я тут и правда не была. Здесь была другая. Та, что останется в этом прокуренном подвале навсегда.

На улице шёл мелкий, противный дождь. Я пошла пешком, не дожидаясь автобуса. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Стыд вернулся. Он накатил снова, огромной, тяжёлой волной, давя на плечи, сжимая горло. Я делала это. Четыре ночи. Я продавала взглядам, дыханью, тихому смеху незнакомцев своё тело. Пусть не всё. Пусть только его тень, его оболочку в свете красных ламп. Но это было моё. И это было грязно.

Но под этим стыдом, глубже, в самом нутре, жила другая, твёрдая, негнущаяся часть. Она не чувствовала ни стыда, ни гордости. Она констатировала факт: восемь тысяч. Прибавь к шести маминым — четырнадцать. Ещё чуть-чуть. Половина пути пройдена через грязь. Но пройдена.

Дома, в пустой квартире, я совершила ритуал. Вытащила из-под матраса конверт — старый, от какой-то квитанции. Положила внутрь новые, мятые купюры. Они лежали поверх других, таких же нелегальных, добытых ночным потом. Я завернула конверт в пакет, потом обмотала его скотчем. Потом встала на табуретку и засунула свёрток в вентиляционное отверстие под потолком в коридоре, откуда давно вытащили решётку. Пыльная, тёмная дыра. Идеальное место. Мама туда никогда не полезет.

Стала снова серой мышкой. Точнее, попыталась. Но что-то внутри сломалось. Шестерёнка, которая заставляла меня опускать глаза и молчать. Она треснула. Когда на следующий день после пар однокурсницы в коридоре громко, специально для меня, начали обсуждать, какую «дешёвку» видели в каком-то клубе, я не опустила голову. Я остановилась и посмотрела на них. Просто посмотрела. Молча. Не со злостью, даже без ненависти. С холодным, пустым любопытством, как на насекомых. Они замолчали на полуслове, их хихиканье застряло в горле. И я пошла дальше, оставив их в недоумении.

После пар я не пошла домой. Пошла в городскую библиотеку, в самый дальний, пыльный зал, где пахло старой бумагой и тишиной. Там, среди стеллажей, я отыскала потрёпанную книгу — «Дивергент». Села у окна, за которым моросил всё тот же дождь, и стала читать. О выборе. О том, чтобы быть не такой, как все. О страхе перед испытанием. Я читала и чувствовала, как каждая строчка ложится на мои собственные, свежие шрамы. Моё испытание уже прошло. И я его выдержала. Ценой, которую сама же и назначила.

Потом пошла в магазин. Купила еды на оставшиеся мамины деньги: макароны, тушёнку, яйца, хлеб. Пакет был тяжёлым, врезался в пальцы. Но это был хороший, честный вес. Вес нормальной жизни, которую я сейчас, контрабандой, пыталась вернуть.

Дома, сварив макароны и смешав их с тушёнкой, я ела, глядя в экран ноутбука. В нём был открыт пустой документ. Я вытерла губы, отодвинула тарелку и положила пальцы на клавиатуру.

И полились слова. Не дневниковые записи. Не поток сознания. А роман. История про девушку. Не про меня. Про другую. Она жила в мрачном, фантастическом городе, за высокой стеной. И чтобы сбежать, чтобы увидеть свет, о котором все забыли, она каждый вечер пробиралась в самое сердце тьмы — в клуб для избранных, где продавались не тела, а сны и страхи. Там она была не собой. Она была тенью, актрисой, собирательницей чужих кошмаров. А днём — возвращалась к своей серой, никчёмной жизни, пряча добытые монеты в щель в стене. Она копила их на билет на поезд, что раз в сто лет уходил за стену.

Я писала. Часы пролетели незаметно. Дождь стучал в стекло. В наушниках, тихо-тихо, играла одна песня на повтор. «Streetlight». Тот самый монолог Чанбина. Усталый, с хрипотцой голос, простуженный от бессонных ночей. Пронзительная, одинокая гитара. Он пел не о любви. Он пел о фонаре под дождём. О том, кто стоит посреди пустой улицы и освещает дорогу, которой почти никто не идёт. О выгорании. О том, чтобы светить, даже когда силы на исходе. О том, что внутри, за всей этой усталостью, всё ещё теплится огонь — не яркий, не ослепляющий, а тот, что просто не гаснет.

«Я всё ещё здесь. Я устал до чёртиков, мне больно, мне стыдно, я весь в грязи. Но я всё ещё светлюсь. Тускло, едва. Но светлюсь. Для себя. Потому что если я потушу этот огонь — там, внутри, останется только холодная, мокрая темнота. И тогда всё действительно будет кончено».

Я писала, и слёзы текли по моим щекам. Тихие, без рыданий. Они капали на клавиатуру. Я не была той девушкой из книги. Я была фонарём. Треснутым, закопчённым, стоящим на самой окраине, в луже ледяной воды. Но внутри, под стеклом, заляпанным грязью реальности, всё ещё тлел фитиль. Восемь тысяч рублей в вентиляции. Девять глав написанного романа. Память о четырёх ночах, которые я пережила. И дикий, упрямый, необъяснимый инстинкт — дотянуться. До них. До того света, что манил с постера.

Я закончила главу. Героиня прятала очередную монету. За окном её вымышленного города лил такой же бесконечный дождь. Я сохранила файл, закрыла ноутбук.

Тишина. Только шум дождя за окном. И эхо той песни в ушах. Я потушила свет и лёгла в кровать. В полной темноте я смотрела в потолок и чувствовала, как где-то под рёбрами, в самой глубине, теплится тот самый крошечный, неугасимый огонёк.

Стыдно. Страшно. Унизительно.
Но я всё ещё здесь. И я всё ещё иду.