ОКЛИК

Поезд качался, как колыбель, выстукивая стук колёс в такт музыке в моих наушниках. Я перебирала их песни одну за другой, будто перебирала чётки. Пальцы водили по экрану старого телефона, слегка липкому от влажности в вагоне. Я искала не утешение, а подтверждение. Подтверждение того, что это всё по-прежнему реально.

Света напротив что-то оживлённо болтала, разложив перед собой маленький пир из магазинных деликатесов: нарезку, сыр в индивидуальной упаковке, яркие пачки с орешками. Её движения были лёгкими, непринуждёнными. Она жила в этом путешествии как рыба в воде. Для неё это было приключение. Для меня — паломничество.

— Смотри, — она вдруг протянула мне свой телефон. На экране был открыт мессенджер с каким-то особенным, расширенным интерфейсом. — Это премиум-подписка в нашем основном фан-чате. Тут архивы всех прошлых стримов в хорошем качестве, эксклюзивные фото от модераторов из Кореи, переводы почти в реальном времени. У тебя есть?

Я посмотрела на её сверкающий экран, на плавную анимацию, на качество картинки. Потом на свой телефон, где приложение иногда подтормаживало, а картинки грузились по зёрнышку.
—Нет, — сказала я просто, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. — Не нужна.
—Как это не нужна? Там же просто космос! Давай я тебе… ну, можешь с моего аккаунта посмотреть!

Её предложение было искренним, щедрым. Но оно обожгло меня, как щедрость короля, кидающего нищему золотую монету. У неё было всё, чтобы быть идеальной фанаткой: деньги, гаджеты, свободное время, поддержка семьи. У меня не было ничего, кроме фанатичного, выстраданного желания. И эта пропасть между нашими «люблю» зияла, как рана.

Я натянуто улыбнулась.
—Потом, может быть.
Я взяла свой бутерброд— хлеб, масло, пласт дешёвого сыра — и откусила. Он был безвкусным на фоне аромата её копчёной колбасы. В наушниках, как будто почувствовав моё состояние, заиграла «My Side». Песня о дружбе, о поддержке, о том, что «я буду на твоей стороне». Я смотрела на Свету, которая с удовольствием жевала виноград, и думала, что она, наверное, и есть олицетворение этой песни. Добрая, открытая, готовая делиться. А я — нет. Я не умела быть «на стороне». Я умела только выживать. И сейчас, в этом купе, я выживала рядом с её лёгкой, солнечной жизнью.

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали тёмные силуэты деревьев, редкие огоньки посёлков. Моё отражение в стекле накладывалось на эту бегущую тьму. Бледное лицо, тени под глазами, которые не смыл даже сон. Старый телефон в руке казался мне не просто гаджетом. Он был моим артефактом. Свидетелем. В его памяти были скриншоты перевода «Silent Cry», сохранённые в три часа ночи. Его разряженный аккумулятор заставлял меня нервничать больше, чем любая сессия. В его скрытой папке лежала фотография бумажного билета, который я носила с собой, зашитый в сумку, как талисман. Он был частью моей войны. А её сияющий, мощный телефон был частью её игры.

Наступила ночь. В плацкарте выключили основной свет, остались только ночники. Стало невыносимо душно. Воздух густел от запахов пота, еды, металла. Света, наевшись и наговорившись, почти мгновенно свалилась в сон, укутавшись в казённое одеяло. Её дыхание было ровным, безмятежным.

А я лежала на своей полке, вжавшись в стенку, и не могла сомкнуть глаз. Тело горело от усталости, но мозг лихорадочно работал. Мысли, как бешеные хомяки, бегали по кругу. Москва. Огромная, незнакомая, пугающая. Отель. Общая комната. Я никогда не жила с чужим человеком в одном пространстве. Концерт. Всего через… уже практически два дня. Что я почувствую? А если ничего? А если всё это — и ночи в «Лабиринте», и разрыв с матерью, и эта поездка — окажется огромной ошибкой? А если та пустота, которую они когда-то заполнили, уже ничем не заполнить?

Я ворочалась. Скрип полок, вздохи других пассажиров, грохот колёс на стыках — всё сливалось в один навязчивый шум. Внутри нарастала паника, знакомая, удушающая. Чтобы заглушить её, я снова вставила наушники. Нашла «Super Bowl». Жёсткий, агрессивный, с вызовом. Песня-соревнование, песня-драйв. Я слушала её, стиснув зубы, пытаясь впитать эту уверенность, эту бесшабашную мощь. «Всё или ничего». Для меня так и было. Вся моя ставка была на один вечер. Один шанс.

Под этот внутренний рёв я наконец провалилась в короткий, тревожный сон, где образы концерта и образы из «Лабиринта» смешивались в калейдоскопе уродливых огней и звуков.

Меня разбудил резкий толчок и объявление по громкой связи: «Конечная станция, Москва». Сердце заколотилось, как птица в клетке. Вокруг засуетились, стали собирать вещи. Света потянулась, сияющая и выспавшаяся.

— О, приехали! — весело сказала она, как будто мы сошли с аттракциона.

Я молча стала собирать свои вещи, проверяя, всё ли на месте. Сумка с зашитым сокровищем — при мне. Рюкзак — за спиной.

Мы вышли на перрон. И меня ударило по голове. Не метафорически. Шум. Грохот, гул голосов, рёв прибывающих и убывающих поездов, звуки огромного вокзала. Запахи — кофе, пота, выхлопных газов, какой-то чужой, огромной жизни. Люди спешили мимо, цельные, уверенные, не глядя по сторонам. Я стояла, как столб, подавленная масштабом этого места. Это был не город. Это был механизм. И я — винтик, забредший не туда.

Света уверенно повела нас к такси. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на мелькающие улицы. Высотки, реклама, потоки машин. Всё было слишком большим, слишком ярким, слишком быстрым. Я чувствовала себя не просто провинциалкой. Я чувствовала себя существом из другого измерения, заброшенным в эпицентр чуждой цивилизации.

Отель оказался скромным, но чистым, недалеко от центра. Света бойко говорила с администратором на ресепшене, решала вопросы. Меня словно отключило. Я просто ждала, держа в руках свой рюкзак, как щит.

Нам дали ключи-карты. Номер на пятом этаже. Узкий коридор, тишина. Мы вошли.

Комната. Она была… идеальной. Слишком идеальной для меня. Чистые серые стены, аккуратная двуспальная кровать с белоснежным бельём, современный телевизор, мини-бар. Всё пахло средством для чистки и свежестью. В этом не было души. Не было следов жизни. Это была красивая, безличная клетка. Я поставила рюкзак у ножки кровати, ощущая себя врединой, которая вот-вот испачкает эту стерильность.

Утром нам принесли завтрак прямо в номер. На подносе: йогурты, круассаны, фрукты, сок. Я ела, глядя на белую тарелку, и думала, что последний раз завтракала так… никогда. Мы обсудили планы: сегодня отдых, завтра — день икс.

И тут Света, просматривая телефон, ахнула.
—Смотри! Смотри! — она сунула мне экран под нос.

В нашем основном телеграм-чате, том самом, где я когда-то анонимно спросила, как стать стэем, сейчас творилось безумие. Сообщения летели со скоростью пулемётной очереди. Фотографии, сделанные на скорую руку в аэропорту. Размытые, но узнаваемые силуэты в толпе охраны и менеджеров. Они. Банчан в чёрной кепке, опустив голову. Хёнджин, укутанный в oversized-худи. Феликс, мелькнувший профилем. Чанбин, Сынмин, Минхо, Джисон, Чонин… Все. Они были здесь. В одном со мной городе. Дышали тем же воздухом. Спали, наверное, в нескольких километрах от этого отеля.

Я взяла телефон у Светы дрожащими руками. Пролистывала эти кривые, нечёткие кадры. И всё внутри замерло, а потом рванулось с невероятной силой. Это была уже не абстрактная дата в календаре. Это была реальность. Плоть и кровь. Они прилетели. Чтобы завтра выйти на сцену. Чтобы завтра… петь. Для всех. И для меня.

Я отдала телефон, не в силах ничего сказать. В горле стоял ком. Я подошла к окну, отодвинула плотную штору. Внизу кипела московская жизнь, чужая и неважная. Где-то там, в этой каменной громаде, были они.

До концерта оставалось меньше суток. И тихая, серая Аня из города, которого нет на картах, стояла в сером номере дешёвого отеля и чувствовала, как тонкая, невидимая грань между её миром и их — трещит, вот-вот готова разорваться. Завтра. Или никогда.