ОКЛИК

Работа уборщицей оказалась не просто работой. Она стала медитацией. Металлический скрежет ключа в двери кладовки с инвентарём. Холодная, жёсткая ручка швабры, въевшийся в ладони запах хлорки. Ведро с водой, тяжёлое и неудобное, бьющее по ногам, когда я тащу его по коридору. Я мела пыль из-под шкафов в пустых кабинетах, сметала чьи-то засохшие мысли в виде скомканных листочков, вытирала подоконники, на которых лежали отпечатки чужих лбов, прижатых к стеклу в ожидании перемены или конца дня.

Это был тяжёлый, низкооплачиваемый, неблагодарный труд. Но он был моим. Каждый вымытый пол был квадратом территории, которую я отвоёвывала у хаоса. Каждый рубль, полученный в пятницу, был не подачкой, а платой. В его тяжести была честность, которой так не хватало в том, что я делала до этого. И пока я водила тряпкой, в наушниках лилась «Levanter». Та самая песня о ветре перемен, об оставлении всего позади. «Я покину это место, я оставлю всё позади». Теперь эти слова звучали не как молитва, а как констатация факта. Я уже ушла. Я уже оставила. Впереди была не пустота, а… другая пустота. Но своя.

А потом была Света. Она ворвалась в моё уединение, как луч солнца в пыльный коридор. Не потому что хотела меня спасти. Про потому что была такой — шумной, непосредственной, голодной до общения. Она жила через две комнаты, её родители были людьми с положением, а она — бунтаркой, которую отправили в общежитие «набираться жизненного опыта». У неё была дорогая косметика, последний айфон, и на полке в её комнате стояли те же самые альбомы Stray Kids, что и в моих мечтах.

Мы сблизились быстро. Слишком быстро для такой, как я. Но её энергия была заразительной. Она тащила меня смотреть дорамы, спорила о сюжете, кричала на экран, смеялась так громко, что стучали соседи. Она делилась едой, косметикой, сплетнями. И однажды, развалясь на моей кровати, она сказала:
—Представляешь, папа мой, святой человек, подарил мне билет на концерт Stray Kids. Говорит, за хорошую сессию. Я чуть не обделалась от счастья.

У меня внутри всё оборвалось и упало куда-то в ледяную бездну. Я сидела рядом, сжимая в руке свою кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как по лицу разливается липкий, холодный пот. Зависть. Она была такой острой, такой физической, что хотелось стошнить. У неё был подарок. Её отец знал, чем она живёт, и поддержал это. Он купил ей билет, просто так. А я… я выменивала свой на четыре ночи в аду, на вшивые две тысячи за смену, на мытьё полов, на швы в подкладке сумки.

Я посмотрела на её сияющее лицо, на её дорогие, но небрежно надетые джинсы, на идеальный маникюр. И ненавидела её. И ненавидела себя за эту ненависть. И тут же, как удар хлыста, в голове началась «I Am YOU». Песня о слиянии, о поиске себя в другом. «Я — это ты, ты — это я, мы связаны». Но в тот момент она звучала как насмешка. Нет. Я — не она. Мы из разных вселенных. Её путь к этому концерту выстлан деньгами и любовью. Мой — дерьмом и отчаянием.

— Круто, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Поздравляю.
—Слушай, а ты? — она посмотрела на меня своими огромными, наивными глазами. — Ты же тоже их любишь. У тебя есть билет?
Секунда паузы.Я могла соврать. Сказать «нет». Но это значило бы предать всё, через что я прошла.
—Есть, — тихо сказала я. — Купила сама.
Её глаза округлились от восхищения.
—Вау! Сама! Это же вообще огонь! Значит, поедем вместе?

«Вместе». Это слово повисло в воздухе. Я не хотела «вместе». Я хотела пройти этот путь одна, со своей болью и своей победой. Но логика была на её стороне. Одна дорога, один город, одни и те же три часа в одном зале.

Так родился план. Дешевле снять один номер на двоих. Дешевле ехать вместе. Логично, практично, по-взрослому. Я согласилась, стиснув зубы. Моя личная святыня — эта поездка — превращалась в совместную вылазку. Я злилась. Но злость тонула в практической целесообразности и в том, что в глубине души было страшно ехать одной.

Учёба закончилась. Сессия, которую я сдала на одни тройки, но сдала. Колледж опустел. Наступило лето, липкое и душное. До концерта оставалось три дня. 12 июля.

Мы стояли на перроне. У меня — потрёпанный рюкзак и та самая сумка-торба с зашитым сокровищем. У Светы — модный чемодан на колёсиках и дорогая сумка через плечо. Мы были двумя полюсами, притянутыми одной точкой на карте.

Поезд тронулся. За окном поплыли задворки города, затем дачи, затем бесконечные, убаюкивающие леса. Мы устроились в плацкарте, на нижних полках друг напротив друга. Света вытащила пакет с едой: сыр, колбаса, фрукты, шоколад. Я — свои бутерброды с сыром и бутылку воды. Она щедро поделилась. Я ела её шоколад, чувствуя, как сладость смешивается со горечью стыда за свою скудность.

И мы говорили. Говорили о них. О Минхо.
—Он же просто… кот огромный, — мечтательно сказала Света. — Смотрит так, будто знает все твои тайны, но молчит.
—Да, — согласилась я, вспоминая его спокойную улыбку в трансляции. — Он как будто из другого измерения. Спокойный.
—А Феликс! — Света зажгла. — Это же вообще солнце! Но ты слышала его низкий голос? Это же контраст убийственный! Как будто ангел и демон в одном флаконе.
Мы смеялись.Потом речь зашла о Сынмине.
—Он такой… тёплый, — нашла я слово. — Не такой яркий, но если вслушаться… как чашка какао вечером.
—Точно! — Света закивала. — А Банчан… — она вздохнула. — Отец, мать и старший брат в одном лице. Иногда хочется, чтобы он просто отдохнул.

Это было странно. Слышать свои собственные, сокровенные мысли, высказанные вслух другим человеком. Я всегда думала, что моё восхищение ими — что-то личное, почти постыдное в своей интенсивности. А оказалось, можно просто болтать об этом. Как о погоде. И это не делало чувства менее ценными.

Потом Света включила колонку. Негромко.
—Ты слышала их новые штуки? Микстейп? Там просто… — она не нашла слов.
И полилась музыка.Сначала «Do It». Агрессивный, уверенный, почти дерзкий трек. Призыв к действию. Барабаны били прямо в такт стучащим колёсам поезда. Мы сидели и качали головами в такт, не сговариваясь. Потом сменилось на «Divine». Что-то более атмосферное, глубокое, с налётом грусти и чего-то вечного. Я смотрела в тёмное окно, где мелькали отражения нашего купе, и слушала. Эти песни были новыми. Они не были спасательным кругом, как «Silent Cry». Они были… продолжением пути. Музыкой для тех, кто уже выплыл и теперь плывёт дальше, не зная куда.

— Знаешь, — сказала Света, когда трек закончился. — Иногда мне кажется, они поют прямо про меня. Как будто залезли в голову.
—Да, — прошептала я. — У меня тоже так.

И в этот момент, глядя на её искреннее, озарённое светом от фонаря за окном лицо, зависть во мне дала трещину. Она не испарилась. Она просто отступила, уступив место чему-то новому. Слабому, неуверенному, но тёплому. Похожему на то самое чувство из «I Am YOU». Мы были разными. Наши пути к этому вагону, к этому моменту — небеса и ад. Но сейчас мы сидели на одних полках, ели один шоколад и слушали одну музыку. Мы смотрели в одну точку в будущем. На три часа в одном зале.

Это не делало мою боль меньше. Не обесценивало мою цену. Но это делало путешествие к ним чуть менее одиноким. И в этой мысли была странная, горькая, но всё же милость.

Поезд уносил нас в темноту. Впереди был чужой город, общая гостиничная комната и концерт, которого я ждала как конца света и начала новой жизни. А рядом болтала девчонка, у которой всё было, но которая, кажется, так же отчаянно, как и я, искала в этой музыке кусочек себя. Возможно, мы искали разное. Но ехали мы вместе.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В ушах снова заиграла «Levanter», но теперь — тише. Как эхо. Я уже отпустила прошлое. Теперь мне нужно было пережить будущее. Всего три дня.