ОКЛИК

Четырнадцатое июля. День, вклинившийся между страхом и судьбой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить, иначе сойдёшь с ума от ожидания.

После завтрака, от которого в горле остался комок невысказанной тревоги, Света, сияющая, как путеводная звезда в этом чужом городе, объявила:
—Так. Сидеть тут и дёргаться мы не будем. Идём гулять. Шопинг. Нам же нужно в чём-то идти на концерт!

Её уверенность была гипнотической. Я, как загипнотизированный кролик, позволила себя увести. Москва вблизи оказалась ещё более ослепительной и чужеродной. Широкие проспекты, в которых тонул взгляд, зеркальные витрины, отражающие наше с ней убогое в сравнении с этим блеском отражение. Люди вокруг были другими — одетыми с небрежной, дорогой точностью, спешащими куда-то с важным видом.

Мы зашли в большой торговый центр. Воздух здесь пахёл холодом кондиционеров, парфюмерными пробниками и деньгами. Настоящими деньгами. Света сразу же повела меня в отдел с платьями. Ткани — шёлк, атлас, лёгкий хлопок с кружевами — переливались под софитами. Она щёлкала вешалками с профессиональным видом, вытаскивая то одно, то другое, прикладывая к себе.

— Вот, смотри, — она показала на короткое чёрное платье, строгое и элегантное. — Мне папа сказал, на концерты надо одеваться с шиком. Это будет моим шиком.

Она исчезла в примерочной, а я осталась стоять среди этого изобилия, ощущая себя голым, нищим призраком. Моя рука потянулась к платью нежно-сиреневого цвета, простому, из вискозы. Я потрогала ткань. Она была мягкой, тёплой. Этикетка жгла глаза: цена, равная моей зарплате за две недели мытья полов.

Из-за шторки выпорхнула Света в том самом чёрном платье. Оно сидело на ней идеально, подчёркивая всё, что нужно.
—Вау! — выдохнула я искренне. Она действительно выглядела потрясающе.
—Спасибо! — она покрутилась перед зеркалом, а потом её взгляд упал на меня и на сиреневое платье в моей руке. — О! Тебе надо его примерить! Оно тебе будет к лицу!

— Нет, нет, — я замахала руками, отскакивая, как от огня. — Это… мне не нужно.
—Почему? — её брови поползли вверх. — Ты же не в джинсах пойдёшь? Это особенный день! Надо выглядеть… ну, божественно! — она рассмеялась своему слову.

«DIVINE». Песня о силе, о том, чтобы чувствовать себя божеством, современной легендой. В этой песне была энергия, которая витала здесь, в воздухе, среди зеркал и софитов. Но она была не для меня. Я была не легендой. Я была призраком.

— У меня… нет на это денег, — выдавила я наконец, чувствуя, как горит всё лицо.
Лицо Светы на миг выразило полное,неподдельное недоумение, как если бы я сказала, что у меня нет ног. Потом оно прояснилось.
—Да брось! Я тебе подарю! В честь нашего путешествия!

Это было последней каплей. Щедрость, которая должна была согреть, обожгла меня дотла. Зависть, которую я пыталась подавить, смешалась с унизительной благодарностью и диким стыдом. Я стояла в этом платье, которое не могла себе позволить, перед девушкой, которая могла купить десять таких, не моргнув глазом, и чувствовала, как внутри всё сжимается в маленький, твёрдый и очень горький комок.

— Я не могу, — прошептала я.
—Можешь! — она была непреклонна, как ребёнок, уверенный в своей правоте. — Смотри. Мы же подруги, да? Почти сестры по духу! Так что это не подарок. Это… обязательный атрибут. Как билет.

Она взяла платье из моих окоченевших пальцев и уверенно пошла к кассе. Я стояла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как её кредитная карта бесшумно скользит по терминалу. Покупка была для неё таким же обыденным жестом, как для меня — помыть пол. Для меня это была милостыня. Прекрасная, мягкая, сиреневая милостыня.

Потом была парикмахерская. Дорогой салон с мраморными стенами и пахнущий химией и дорогим кофе. Света решила, что ей нужна чёлка. «Чтобы освежиться», — сказала она. Пока мастер, молодой парень с острыми ножницами, ловко орудуя, менял её образ, Света посмотрела на меня в зеркало.
—А тебе… знаешь, что? Тебе нужно подрезать кончики. И, может, цвет чутка изменить. Ты же крашеная?

Я машинально дотронулась до своих волос. Мышиного, невыразительного цвета, с отросшими тёмными корнями. Я никогда не красилась. На это не было ни денег, ни смелости, ни даже мысли.
—Нет, — сказала я.
—Так давай сделаем! — в её глазах зажёгся азарт первооткрывателя. — Прямо вот светло-каштановый, с медным отливом. Это будет супер! Мастер, что скажете?

Мастер, оценивающе покрутив мою прядь в пальцах, кивнул.
—Да, сойдёт. Осветлим на пару тонов, сделаем холодный медно-коричневый. Форму лица подчеркнёт.

Меня усадили в кресло. Накинули чёрный плащ. Я смотрела в зеркало на своё бледное, испуганное лицо, пока мастер наносил на мои волосы едкую, пахнущую аммиаком краску. Это было похоже на ритуал жертвоприношения. Мои старые, тусклые волосы, как и моя старая жизнь, должны были сгореть в этом химическом огне.

Потом — смывка, сушка, стрижка. Ножницы холодно щёлкали у висков. Пряди падали на плечи и на пол. Я закрыла глаза. Доверилась. Потому что сопротивляться уже не было сил.

— Готово. Открывай глаза.

Я открыла. И не узнала себя.

В зеркале смотрела на меня незнакомка. Волосы, теперь цвета тёплой меди, с игрой света и тени, лежали ровным, блестящим каскадом чуть ниже лопаток. Они обрамляли лицо, делая скулы чуть выразительнее, а глаза — больше. Тёмные круги под глазами никуда не делись, но теперь они казались не следом усталости, а частью какого-то таинственного, меланхоличного образа. Это была не я. Это была девушка, которую я могла видеть в клипе или в толпе на улице. Девушка, которая имеет право на что-то красивое.

Я подняла руку, дотронулась до своих волос. Они были шелковистыми, чужими.
—Боже, Ань… — прошептала Света, глядя на меня. — Ты… ты просто красавица.

В её голосе не было зависти. Было чистое восхищение и радость за меня. И это ранило сильнее любой насмешки. Потому что я не могла разделить эту радость. Я смотрела на эту красавицу в зеркале и видели за ней всё ту же серую мышь, которая дрожала от страха в грязном купальнике в «Лабиринте». Внешность изменилась. А внутри? Кто я теперь?

«B Me». Песня, кричащая о желании быть собой, выражать свою индивидуальность. Я смотрела на своё отражение и думала: а кто я? Та, что была? Или та, что сейчас в зеркале? Или ни та, и ни другая? Индивидуальность, которую я сейчас видела, была куплена и подарена, как платье. Она не была моей.

— Спасибо, — выдавила я, обращаясь и к мастеру, и к Свете. Голос звучал чужим. — Очень красиво.
—Да ладно, не за что! — Света весело отмахнулась, уже доставая кошелёк, чтобы оплатить счёт, который, я знала, будет астрономическим. — Теперь мы просто две богини, едущие на бал!

Мы пошли в кафе. Я ела салат, не ощущая вкуса, запивая его слишком сладкой газировкой. Сиреневое платье в пакете давило мне на колени, как гиря. Я благодарила Свету. И мне было невыносимо стыдно за эту благодарность, за всю эту зависть, которая теперь, казалось, проступила сквозь новую красивую оболочку, как грязь сквозь снег.

Вернулись в номер вымотанные. Чтобы заглушить нарастающую панику перед завтрашним днём, мы включили дораму. «Принц с чердака». Глупая, милая история о любви. Я смотрела на экран, но не видела его. Я чувствовала тяжесть новых волос на шее, представляла, как на мне будет то сиреневое платье, и мне становилось страшно. Кем я должна буду стать завтра, чтобы соответствовать этому образу? Кем я должна буду стать, чтобы этот вечер чего-то стоил?

Вечером принесли ужин. Мы ели почти молча. Усталость и нервное напряжение брали своё. Дорама доигрывала на фоне. В девять вечера Света, зевнув, заявила, что без сна завтра будет тяжко, и погасила свет.

Я лежала в темноте на своей половине кровати, слушая её ровное дыхание. Рука снова и снова нащупывала в темноте прядь новых волос. Медные. Цвет огня, изменения, чего-то дорогого. Это был цвет, который я себе не выбирала. Но он был на мне.

Завтра — концерт. Я буду в сиреневом платье, с медными волосами. Я буду выглядеть, как уверенная в себе девушка, почти как Света. Но внутри будет та же Аня. С её шрамами, с её страхом, с её грязным секретом, с её билетом, купленным ценой части души.

Быть собой? Я уже не знала, кто это — «я». Быть собой значило оставаться той, сжимающейся от страха в углу. Быть собой значило ненавидеть эту новую, красивую оболочку. Быть собой значило разрываться между благодарностью и унижением, между надеждой и ужасом.

Я закрыла глаза, пытаясь услышать внутри тишину. Но вместо неё звучали отголоски «DIVINE» и «B Me» — песни о силе и самости, которые были теперь для меня не гимном, а болезненным вопросом, отражённым в медном зеркале. Вопросом, на который ответ должен был прозвучать завтра.